Лунная пыль

Её зовут Фуюми. Ей двадцать четыре года, она с детства мечтала работать учителем и недавно осуществила наконец свою мечту, устроившись в школу, где учится её младший брат. В свободное время играет в театральном кружке неподалёку от дома и достигла определённых успехов – и хотя она и никогда не хотела связывать свою жизнь со сценой, она отдыхает там душой и часто приводит своих учеников туда, потому что считает, что сцена может научить многому. Она обожает готовить – ей забавным образом удаются самые сложные блюда, зато банальная яичница подгорает даже на третий раз, – старательно пытается не погубить окончательно несколько чахлых фиалок, растущих у неё на подоконнике – талантом садовника создатель её обделил, – и с удовольствием помогает матери в приюте для животных, когда выдаётся время. Она постоянно смеётся, щуря серые глаза, весело блестящие даже сквозь стёкла очков, откидывает назад лезущие в лицо короткие белые волосы, и то и дело, вступая в спор, принимается жестикулировать и строить милые гримасы. У неё самый чудесный голос из всех, что когда-либо слышала Руми – и самая красивая улыбка. Фуюми вообще – самая. Самая красивая, самая нежная, самая добрая, умудряющаяся раскрашивать её чёрно-белую жизнь уже пять лет – с тех самых пор, как она написала ей. Руми уверена, что она – её соулмейт. Жаль только, что между ними почти одиннадцать тысяч километров. Шесть с половиной тысяч миль. Фуюми Тодороки. Токио, Япония. Руми Усагияма. Нью-Йорк, США. Ужасная шутка, судьба.

* * *

Они познакомились в твиттере – где же ещё в этот-то век информации – под бурным обсуждением одного из вышедших недавно кинофильмов. Руми, никогда не упускающая возможности честно высказать всё, что думает, в том числе и о просмотренных ею лентах, не смогла тогда пройти мимо и ввязалась в спор, правда, заранее безнадёжный – логики сценарий был лишён напрочь, утверждая одно в одной сцене и тут же опровергая это в следующей, так что были правы обе стороны – и та, что поддерживала фильм, и та, что яро его критиковала. Обсуждение было интересным, ничего не скажешь, но девушка под ним, упрямо строчащая твит за твитом и отстаивающая своё мнение, несмотря на нападки – и довольно агрессивные – сразу нескольких человек, отчего-то показалась ещё интереснее. Руми до сих пор помнит это ощущение – ей словно под рёбра загнали рыболовный крючок и резко дёрнули вверх. То ли дело было в том, что девушка, несмотря на грубые слова в свой адрес, оставалась вежливой, то ли в том, что отвечала она аргументировано и по делу, подкрепляя свои слова фактами, несмотря на то, что из-за этого приходилось строчить десятки твитов, то ли просто улыбка на аватарке была слишком нежной и жизнерадостной – Руми не знала. Она просто подождала, пока спор более-менее утихнет и написала девушке в личные сообщения. Кто же знал, что таким образом можно отыскать родственную душу. Вначале это были редкие сообщения, увеличивающиеся в численности с каждым днём – обсуждение кино, музыки, каких-то мелких деталей, становящихся постепенно всё более и более личными. Затем они обменялись номерами телефона, потому что Руми по работе временно осталась без интернета, а не общаться с Фуюми из-за этого целых несколько дней не хотелось совершенно. Три месяца спустя Фуюми позвонила ей по скайпу, чтобы лично поздравить с днём рождения. Через полгода Руми совершенно не представляла, как она могла жить, не видя на экране телефона её сонное лицо с растрёпанными волосами и отпечатком подушки на щеке. Вот только их общение только этим и ограничивалось. И не сказать, что тринадцатичасовая разница во времени им особо помогала. Руми, которую безмерно раздражали несчастные три часа разницы между Нью-Йорком, где она жила и работала, и Лос-Анджелесом, где жили её родители и некоторые друзья, воспринимала это не иначе как издевательство откуда-то сверху. Фуюми относилась к этому легче, постоянно пошучивая на тему, что просто так родственные души в руки не даются. Руми не могла не согласиться с этим. Фуюми – её соулмейт, думала она каждый раз, когда гас монитор компьютера, с которого ещё минуту назад смотрела тепло улыбающаяся девушка с тёмными прядками в белых волосах – Фуюми сказала как-то, что они красного цвета, и Руми всякий раз силилась его представить. Один только этот факт стоит многого. Перестать мечтать о том, как она наконец возьмёт её за руку, и мир вокруг вспыхнет сотней красок, становясь настоящим абсолютно и полностью, тем не менее, не получалось.

* * *

У Руми дрожат руки, когда она читает сообщение. Даже не дрожат – трясутся, как у эпилептика, приходится долго дышать, чтобы успокоиться и телефон перестал прыгать перед глазами. Ей нужно перечитать сообщение. Нужно. Необходимо. Господи-боже, это же не галлюцинации? «Отца пригласил погостить старый друг – или старый соперник, я не особо вдавалась в подробности – и он не захотел ему отказывать. Не удивлюсь, если это опять ради бизнеса, но для отца всегда работа стояла на первом месте, ничего нового. Мама сказала, что даже рада немного развеяться. Нацу не может вырваться с учёбы, так что мы летим без него, но... летим. Руми, я лечу в Нью-Йорк». Руми читает это трижды, прежде чем приходит в себя достаточно, чтобы написать в ответ. «Я тебя люблю». Фуюми присылает свою улыбающуюся фотографию в ответ. Руми почти уверена, что различает красный оттенок её прядей.

* * *

Прежде она зачёркивала крестиком дни в календаре разве что в младшей школе, считая время до каникул. Сейчас эта детская привычка странным образом помогает не волноваться до панических приступов и бессонницы. Руми начинает свободнее дышать, когда жирных чёрных крестиков становится больше, чем белых клеток.

* * *

Три. Два. Один. Сегодня. Руми знает, что она не встретится с Фуюми сразу же, как только самолёт коснётся земли. И в аэропорт она решает не ехать, обсудив всё с ней и придя к выводу – они слишком долго были вдалеке друг от друга, чтобы мельком встретиться в шумном, людном зале ожидания на две-три минуты – потом Фуюми всё равно надо будет спешно уезжать, семья не будет ждать, пока она наговорится со своим соулмейтом за пять лет разлуки. Да и Фуюми заверяет её со смехом, что не допустит, чтобы она увидела её сразу после многочасового перелёта. – Мне всё равно, – смеётся в трубку Руми. – Главное, увидеть. – Ты сбежишь сразу же. – Только с тобой в охапке. На душе так тепло. Они решают встретиться на следующий день, в одном из любимых кафе Руми – Фуюми тоже любит его заочно, за пять-то лет безостановочного расхваливания кухни. У них будет три часа, а потом Фуюми закрутит привычная семейная круговерть – её отец любит хвастаться детьми на приёмах, и деться от этого никуда нельзя. Руми думает, насколько она будет идиоткой, если сделает ей предложение прямо там.

* * *

Руми думает, что она таки будет, но кольцо покупает.

* * *

Фуюми намного, намного красивее, чем на любой фотографии. Чем на любом видео. И её голос – Руми, честно, готова плакать, потому что наконец-то. – Привет, – говорит она хриплым голосом, потому что в горле безбожно сохнет. Глаза, словно в компенсацию, предательски увлажняются. – Привет, – отвечает Фуюми и улыбается. Руми так счастлива, чёрт возьми.

* * *

Они говорят, говорят и говорят, не переставая глядеть друг на друга – пристально, жадно, изучая любимые черты, которые теперь не на экране телефона или мониторе ноутбука, которые напротив, которых можно коснуться, притронуться, почувствовать тепло и гладкость кожи. Желание всей её жизни – вот оно, просто протяни – буквально! – руку. Наверное, поэтому Руми не касается её весь обед. Наверное, и Фуюми поэтому же следит, чтобы не коснуться её тоже. Это пугает и возбуждает одновременно. Руми знает, как оно будет – они встанут из-за стола, выйдут на улицу, она опустит руку, нащупает тоненькие пальчики и сожмёт их крепко-крепко, чувствуя, как наполняется красками мир. Чувствуя, как приобретает своего соулмейта. Фуюми улыбается, кажется, читая её мысли. Руми счастлива.

* * *

Рука Фуюми так идеально укладывается в её. Серьёзно, она словно создана была, чтобы Руми держала её в своей. Руми сплетает их пальцы. Фуюми смотрит ей в глаза, и волосы её, выбившиеся из короткого хвостика, пахнут малиной и чаем. Руми наклоняется, мягко касаясь её губ. Перед глазами вспыхивают цветные искры. Но когда она их открывает, всё вокруг по-прежнему чёрно-белое. Руми моргает недоумённо, глядя Фуюми в лицо. Та, кажется, ошарашена не меньше. Они обе смотрят сначала друг на друга, потом переводят взгляд на всё ещё сцепленные руки – ногти у Фуюми накрашены каким-то лаком, Руми видит его, но не различает цвет. Фуюми отдёргивает руку первая. Руми машинально делает шаг назад. Тепло в грудной клетке, накапливавшееся пять лет, выходит из неё, словно воздух из лопнувшего воздушного шара. – Слушай, – Фуюми глубоко вздыхает, заправляя выбившуюся прядь за ухо. – Это ведь... ничего не значит, так? – Конечно, – с готовностью кивает Руми. – Ведь... так? Фуюми молчит, нервно облизывая губы. – Не знаю, – выдаёт она наконец с коротким смешком. – Боже, Руми, я всю жизнь думала, что мой соулмейт – ты, и... Ох, я, наверное, такая идиотка, – она со стоном прячет лицо в ладони. – Эй, – Руми осторожно касается её руки. – Всё нормально. Мы... мы сами виноваты, убедили себя в чём-то, даже не зная наверняка. Кто же знал?.. – Я думала, – Фуюми качает головой. – Я тоже, – тихо отзывается Руми. – Кто знал, что так получится. – По-моему, вся эта чепуха с соулмейтами – просто преувеличение, – говорит Фуюми с неожиданной резкостью. Возможно, это свет фонаря, но Руми видит, как подозрительно сильно блестят её глаза. – Чтобы быть родственными душами, не обязательно обретать цвет при прикосновении. Главное – это... – она умолкает, переводя дыхание и отчаянно подыскивая слова. – Главное – что мы чувствуем, правда же? – улыбается ей Руми. Её губы наконец-то тоже трогает улыбка. – Правда.

* * *

Руми усаживает её в такси, прикладывая ладонь к стеклу на прощание. Её ладошка – такая маленькая по сравнению с её – немедленно прижимается с той стороны. Фуюми сияет улыбкой, Руми сияет в ответ. Руми очень надеется, что эта улыбка искренняя. Потому что её – нет. И она так ненавидит себя за это. – Соулмейты – чепуха, ну правда ведь, – бормочет она себе под нос, глядя на удаляющееся такси. – Глупые предрассудки. Глупые, отсталые, никому не нужные... – Руми с силой стискивает зубы, закрывая глаза. Да, глупые. Да, отсталые. Но, чёрт возьми, так ей нужные. Руми хочет увидеть цвет. Руми хочет прожить остаток своих дней со своей родственной душой, человеком, которого определила ей Вселенная, судьба, карма, бог или кто ещё так распоряжается людскими судьбами. Руми хочет... счастья. Руми смешно с самой себя – ещё утром считающей Фуюми самым родным человеком на планете, а сейчас... А сейчас она с испугом чувствует, что любовь, нежно горевшая внутри столько лет, тухнет. Она сжимает кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. Почему, чёрт возьми? Почему, если с Фуюми так хорошо, так тепло и здорово, зачем ещё глупые мечты о соулмейте, которого у неё, может быть, и нет, которого она, может быть, никогда и не встретит, тогда как Фуюми – здесь, в Нью-Йорке, чёрт возьми, ты же мечтала об этом так сильно? Зачем мечтать, когда счастье – вот оно, улыбалось ей полчаса назад, не оттолкнуло её, пошло навстречу? Даже если это счастье не уготовано ей судьбой, можно же поменять. Руми смеётся – надсадно, болезненно. Нельзя.

* * *

Автобус подъезжает, когда она сидит на остановке и бездумно глядит на дорогу. Внутри словно закручиваются в воронку торнадо – те самые, что в прошлом месяце стёрли в пыль половину соседнего штата – путая и мысли, и чувства. Стирая в пыль и её. Руми смотрит на номер на ветровом стекле, совершенно машинально отмечая, что этот автобус не подходит совсем – мало того, что будет петлять по всему городу, так ещё и от самого близкого к её дому места, где он остановится, пешком идти минут тридцать. Руми смотрит на номер и, неожиданно даже для самой себя, срывается с места. Запрыгивает внутрь, когда автобус уже трогается, едва не теряет равновесие, успев ухватиться за поручень, расплачивается за проезд и проходит вглубь салона – туда, где, вроде бы, есть свободные места. Место, поправляет она себя. Одно. У окна, как ни странно. Сидящий на соседнем сидении парень, уткнувшийся в телефон, поднимает на неё глаза и, к удивлению Руми, не двигается, а поднимается, пропуская её к окну. – Спасибо, – искренне произносит Руми, опускаясь на сидение и доставая из кармана наушники. Ей жизненно необходимо подумать и прийти в себя, а дома, в одиночку, она только сделает себе хуже. Вот так – в автобусе, под любимую музыку, а потом и пешком до дома – погода, как-никак, располагает более чем – она надеется, что ей станет лучше до того, как она окажется в пустой квартире. Пожалуй, стоит пораньше сегодня пойти на тренировки. – Эй, – окликает её парень-сосед. У него в пальцах – пластиковая карточка, в которой Руми опознаёт собственную кредитку. Расплатилась ею в кафе, а потом по дурацкой привычке засунула в задний карман джинсов. – Вы обронили, кажется. – Спасибо, – повторяет Руми, протягивая руку за карточкой. Автобус резко тормозит на светофоре, и вместо кредитки Руми обхватывает чужие тёплые пальцы. Это не ощущается как вспышка или искры. Ты словно смаргиваешь долгое время застилавшую глаза пелену. Одно движение век – и серые оттенки смывает волна красок. Руми видит их впервые, но отчего-то знает. Её джинсы – синие. Свитер – светло-розовый. Кресла в автобусе – грязно-жёлтые. А глаза парня напротив, чьи пальцы крепко сжимает Руми – красные.