Тот самый губернатор д'Ожерон

Прошло несколько лет. У супругов д’Ожерон родилось трое детей: Мадлен, Люсьен и долгожданный наследник Анри. Они жили в большом двухэтажном особняке в самом сердце Парижа. Бертран д’Ожерон превратился в степенного главу семейства, полагая что, наконец, его корабль навсегда бросил якорь в тихой гавани. Через доверенных лиц он продолжал вести торговые дела с Новым Светом. Семья жила в полном достатке, дети получали лучшее воспитание, супруга и дочери щеголяли самыми дорогими платьями, шитыми у знаменитых модисток. Единственное, что омрачало счастье сего достопочтенного семейства, было здоровье малыша Анри. Он от рождения был слабым и болезненным ребёнком, и обеспокоенная мать провела не одну бессонную ночь у его постельки. Когда мальчику было пять лет, случилось непоправимое. В прекрасный солнечный день вся семья отправилась в предместье Парижа, чтобы погулять под сенью деревьев и отдохнуть от столичной суматохи. Там же неподалеку находилась прославленная конюшня, одна из лучших в этих местах. Здесь держали великолепных скаковых жеребцов разных пород и мастей. Отец семейства решил, что Анри пришла пора обучаться верховой езде и, несмотря на протесты супруги, посадил сына в седло. К несчастью, лошадь – обычно спокойное и терпеливое существо – отчего-то пришла в дурное расположение духа. Она неожиданно встала на дыбы и рванулась вперёд, скинув мальчика и едва не затоптав его своими тяжёлыми копытами. Увидев эту ужасную картину, мать, которая стояла в сторонке и с тревогой наблюдала за сыном, упала без чувств и, не приходя в себя, через несколько дней отдала Богу душу. Мальчик, впрочем, пострадал не так уж сильно и, благодаря искусству лучших врачей, скоро пошёл на поправку. Бертран д’Ожерон был ошеломлён и оглушен своим горем. Старшая дочь Мадлен, которой едва исполнилось двенадцать лет, как умела, отвлекала отца от тягостных дум, поддерживала младшую сестру и ухаживала за маленьким братиком. Но её усилия были напрасны. Прежде жизнерадостный и добрый, заботливый и внимательный отец всё реже общался с детьми, а потом и вовсе перестал выходить из своей комнаты. Как это, к сожалению, нередко бывает, д’Ожерон начал искать утешения в вине, но это средство тоже не помогало. Дела некогда преуспевающего торговца шли хуже и хуже. Через непродолжительное время семье д’Ожерон пришлось распустить весь штат прислуги, за исключением пожилой гувернантки, которая занималась детьми и делала по дому всю необходимую работу. Комнаты в нижнем этаже дома были сданы квартирантам, что приносило хотя бы небольшой доход. Кто знает, чем бы всё это закончилось, если бы в одно солнечное весеннее утро в дверь Бертрана д’Ожерона не постучался почтенного вида господин в дорогом бархатном камзоле тёмно-вишнёвого цвета, в чёрной шляпе и с тростью в руке. Дверь открыла гувернантка с озабоченным лицом. - Доброе утро, - поздоровался незнакомец, слегка поклонившись. – Месье д’Ожерон у себя? - У себя, - вздохнула гувернантка. – Как всегда… - Могу я его видеть? - Он не велел никого впускать… - она растерянно пожала плечами. - Доложите месье д’Ожерону, что прибыл Робер ле Фишо де Фрише де Клодоре, губернатор Мартиники. Пожилая женщина, услышав имя и титул посетителя, сразу вытянулась в струнку, словно бравый солдат, и поспешно проговорила: - Слушаюсь, Ваше Сиятельство! Пожалуйста, заходите! Я сейчас же доложу о Вашем приходе! Уже через несколько минут она провожала его в верхний этаж, в покои месье д’Ожерона. Дверь в комнату была, как и следовало ожидать, закрыта. Служанка постучала раз, другой… Тишина. Она нерешительно взглянула на гостя. Тогда он нажал ручку, дверь поддалась и мягко отворилась. Из-за плотно задёрнутых тяжёлых портьер в комнате царил полумрак. - Ну я же просил меня не беспокоить, - раздался глухой голос из глубины. Месье ле Фишо шагнул в сумрак. В комнате стоял душный, спёртый воздух, пропитанный табачным дымом. В глубоком низком кресле полусидел-полулежал человек в неряшливом домашнем наряде. Месье ле Фишо молча подошёл к нему и протянул руки. - Господи! – ахнул хозяин дома, словно очнувшись от сна. – Робер? Это в самом деле ты? - Бертран, дружище, что с тобой стало… - потрясённо произнёс месье ле Фишо. От некогда здорового, сильного, весёлого Бертрана осталась теперь лишь бледная тень. Он очень похудел, осунулся. - Ты ведь всё знаешь… Я тебе писал… - Я так сожалею! Я скорблю вместе с тобой. Франсуаза была мне как родная дочь. - Робер, прошу тебя садись, - д’Ожерон жестом указал ему на второе кресло, пытаясь между тем привести хоть в какой-то в порядок одежду и взлохмаченные волосы. – Какими судьбами ты оказался в Париже? Почему заранее не известил о своём приезде? - Я здесь за продлением полномочий на посту губернатора. Друг мой, умоляю, прости, что не приехал к тебе в первый же день, дело моё не терпело отлагательств. Я и так уже порядком просрочил бумаги. В сезон дождей непросто выбраться с острова... - Да уж, я помню, - хмыкнул д’Ожерон, припоминая ту жизнь. Такую далёкую, почти нереальную, как будто он прожил её лет сто назад… - А ты, я смотрю, совсем тут зачах, - месье ле Фишо грустно покачал головой, снова разглядывая бледное и совершенно нездоровое лицо своего друга. Бертран д’Ожерон хотел было сказать, как плохо ему без любимой супруги, как одиноко и тоскливо на сердце, как он чуть было не спился, но ценой неимоверных усилий заставил себя бросить… Но ком в горле не дал произнести ему ни слова, и он лишь тяжело вздохнул. - Как поживают твои чудесные детки? – задал вопрос его друг, чтобы перевести разговор на другую тему. - Ничего… всё… в порядке, - с трудом ответил д’Ожерон. - Они, наверное, уже совсем большие. Приезжайте погостить к нам на месяц-другой? Скоро установится хорошая погода, наладится навигация. Отдохнули бы немного, развеялись? - Спасибо, друг мой. Это очень хорошая идея. - д’Ожерон сказал это скорее из вежливости. Он не был готов всерьёз обдумывать какие-либо предложения. Месье ле Фишо принялся расписывать красоты острова Мартиника, а затем пересказывать все последние события, перемежая свой рассказ забавными историями из жизни. Оба друга так увлеклись беседой, что не заметили, как прошло несколько часов. Очнулись они только тогда, когда служанка тихо постучала в дверь и пригласила господ обедать. Д’Ожерон из уважения к своему другу переоделся во всё чистое и впервые за долгое время спустился в столовую. Дети были в восторге. Приезд незнакомца – вместо замкнутой жизни затворников; отец, сидящий во главе стола – вместо привычного уже пустого стула; дружеская беседа за едой – вместо гнетущей тишины, – это был для них настоящий праздник! По приглашению хозяина дома, к столу вышли из своих комнат квартиранты – два студента, молодая учительница, супружеская чета из швейцарского Фрибура и один пожилой господин в очках. Так семейная трапеза превратилась в настоящий званый обед. Вскоре дети удалились в сопровождении гувернантки, женщины также разошлись по своим комнатам, а мужчины, по заведенному обычаю, остались за столом, беседуя и - за исключением двух студентов - закурив свои трубки. Неожиданно месье ле Фишо с таинственным видом волшебника извлёк из внутреннего кармана деревянную коробочку, в которой оказалось несколько толстых трубочек, плотно скрученных из бурых листьев табака. - Господа, это сигары, - ответил он на вопросительные и удивленные возгласы. – Сейчас у нас трубки уже не в моде. Испанская выдумка. Хотя, конечно, первыми изобретателями можно считать индейцев. Но дон Колумб, захватив их земли, заодно присвоил Испании и право производства сигар. Как говорится, победителей не судят. Одним – почёт и уважение, другим – забвение и почти полное истребление… Трубки были отложены в сторону, а диковинные сигары разошлись по рукам. Их нюхали, рассматривали. Месье ле Фишо показал, как нужно отрезать кончик сигары и как её затем раскурить. Вдыхая крепкий ароматный дым кубинского табака, никто не удержался от кашля. - Любопытная новинка, - едва переводя дыхание, с трудом выговорил квартирант из Фрибура. - Но всё-таки старая добрая трубка мне как-то привычнее. С ним согласились, однако, все остались под впечатлением, ведь до той поры никто, кроме одного только месье д’Ожерона, даже не подозревал о существовании сигар. А месье ле Фишо продолжал тем временем развлекать присутствующих занимательными рассказами. - А вы не слыхали, как губернатор Тортуги сьёр дю Россе хитро провёл генерал-губернатора Филиппа де Пуанси?* Нет? Весьма забавная история, я вам доложу. - Кто такой этот сьёр дю Россе? – спросил пожилой господин. – Никогда о таком не слыхал. - О, ещё тот авантюрист и прохвост! Полное его имя Жереми Дешан, сьёр де Монсак и дю Россе – не больше и не меньше! Так вот, однажды он купил за гроши у одного пиратского капитана необычный трофей – большую серебряную статую Девы Марии. Прознав об этой сделке, генерал-губернатор решил, что данная реликвия придётся как нельзя более кстати в его личной часовне. Посему, он явился к дю Россе и велел отдать скульптуру ему. «Вам, еретикам, не полагается пользоваться католическими реликвиями!» - надменно заявил он. Однако дю Россе был тот ещё шутник! Через несколько дней де Пуанси получил большую посылку, аккуратно завёрнутую в белую ткань, а также сопроводительное письмо. Открыв свёрток, он с изумлением обнаружил там точную копию статуи Девы Марии, выполненную из дерева. В письме же было написано: «Вы, католики, как люди высокодуховные, не придаёте значения материальным ценностям. Мы же, еретики, отдаём предпочтение презренным металлам». Когда смех за столом утих, Робер ле Фишо продолжал: - Говоря о том, что этот дю Россе является губернатором Тортуги, я допустил некоторую неточность. Он занимал этот пост до недавнего времени. Дело в том, что директорам Французской Вест-Индской компании окончательно надоел этот плут и мошенник. Чтобы поскорее избавиться от его присутствия, они пошли на крайние меры – выкупили его права на Тортугу и Сен Доменг. - Ну, дорогой друг, - возразил д’Ожерон, - это отнюдь не самые крайние меры. Сдаётся мне, что судьба многих неугодных двору чиновников складывалась гораздо печальнее. Вспомни хотя бы предыдущего губернатора Тортуги – от него и вовсе избавились, подослав из Франции наёмного убийцу.** - Да-да, ты совершенно прав, Бертран, - кивнул головой месье ле Фишо. – Припоминаю, что это был едва ли не рыцарь Мальтийского ордена. Тёмная, одним словом, история… А теперь Тортуга, так сказать, осталась без хозяина. - Да и кто согласится управлять этим осиным гнездом, этим скопищем пиратов, буканьеров и прочего сброда? – презрительно хмыкнул один из студентов. - Разве только ты, Бертран, - засмеялся месье ле Фишо, посмотрев на своего друга. В столовой повисла пауза. Мимоходом, в шутку, брошенная фраза заставила по крайней мере двух участников беседы крепко задуматься. Когда полчаса спустя месье д’Ожерон и месье ле Фишо поднялись наверх и уселись в кресла, их разговор вернулся к той же теме. - Нет, правда, Бертран, кто кроме тебя, может справиться с пиратами? – убеждал своего друга ле Фишо. - Наверное, мало найдётся других таких безумцев, - ухмыльнулся месье д’Ожерон. Что-то в его голосе заставило собеседника удивлённо взглянуть ему прямо в лицо. Губернатор Мартиники смотрел и не верил. Перед ним снова был тот самый отважный моряк и бесстрашный глава буканьеров, тот, прежний Бертран, которого он знал когда-то давно. Глаза его – ещё утром такие тусклые и безжизненные – блестели неугасимым, лучистым светом, полным решительности, задора и жажды приключений. Лицо разгладилось от глубоких, мрачных морщин. Он настолько преобразился и будто бы помолодел за это короткое время, что Робер едва мог поверить собственным глазам. Слава небесам, его друг верно шёл на поправку после тяжёлой и продолжительной болезни. __________________________________________________________________________ * На самом деле, история эта произошла не со сьёром дю Россе, а с предыдущим губернатором Тортуги, господином Франсуа Ле Вассёром. Да-да ))) Вполне себе реальный персонаж. У Сабатини вообще многие имена героев позаимствованы из истории. По понятным причинам, во избежание путаницы, я намеренно исказила исторический факт, приписав забавный инцидент преемнику Ле Вассёра. ** Речь идёт опять же о губернаторе Франсуа Ле Вассёре. Имя его опущено в тексте по тем же причинам.