Тот самый губернатор д'Ожерон

Быстрый трёхмачтовый флейт «Батавия» уносился вдаль, словно огромная птица с белыми крыльями. Прочь от Европы, прочь от невзгод, прочь от старой жизни. На горизонте поднималось сверкающее мандариново-розовое солнце. В этих широтах оно было удивительно большим и ярким, словно находилось ближе к земле. Вскоре после завтрака месье д’Ожерон с детьми вышли прогуляться по палубе. - Как называется эта мачта, папá? – спрашивал маленький Анри, задрав голову и с любопытством разглядывая уходящую в синеву высокую мачту, увенчанную громадой белоснежных парусов. - Это фок-мачта, дружок, – ласково отвечал отец, с улыбкой глядя на сына, отчего вокруг его глаз тонкими лучиками расходились добрые морщинки. – За нею высятся грот- и бизань-мачты. А позади нас, на носу, – погляди – находится бушприт. Он на корабле самый главный, без него всякое судно теряет управление и превращается в беспомощную посудину. Нижний парус на бушприте называется блинд, а верхний – бом-блинд. А видишь вон тот прямой парус на бизань-мачте? Второй снизу? Так вот, он называется крюйсель... Мадлен и Люсьен шли чуть поодаль, не очень вникая в сложные морские термины. Им гораздо больше нравилось смотреть на море – такое огромное и искрящееся под лучами утреннего солнца. Люсьен держала в руках большую куклу с милым фарфоровым личиком в алом шёлковом платье – сокровище, с которым она никак не могла расстаться, хотя ей уже исполнилось восемь лет. Эту куклу ей подарила мама три года назад. То была единственная память о ней… С тех пор, казалось, прошла целая вечность… Золотоволосая девочка с лучистыми глазами под тенью густых ресниц и сама была похожа на куклу. Идущая рядом Мадлен была полной противоположностью сестре: чёрные как смоль волосы, бархатистые тёмные глаза, тонкие изящные губы. Удивительно, как две такие разные девочки могли появиться у одних родителей. Обе, впрочем, были одинаково щедро одарены от природы обаянием и красотой, обещая в недалёком будущем превратиться в прелестных девушек. - Смотри, Анри, какие у этого корабля необычные борта, - продолжал между тем отец. – У всех других судов борта выпуклые. А у нашего они наклонены в сторону палубы. Это, милый мой, такая хитрость – чем меньше корабль, тем меньше с него берут торговую пошлину… Беседуя так, они дошли до кормы, и увидели, что один из матросов расправляет длинную верёвку, смотанную на круглую металлическую вьюшку, и спускает её за борт. На верёвке с определённым интервалом были завязаны крепкие узлы. - Что это он делает, папá? – тихо обратился Анри к отцу. От всех этих чудесных открытий глаза у него горели живейшим детским любопытством. - Ааа, нам очень повезло, - ответил Бертран д’Ожерон, сам с интересом наблюдая за действиями матроса. – Видишь эти узелки? Сейчас он посчитает, сколько таких узелков ушло под воду за полминуты и узнает, с какой скоростью двигается корабль. Этот прибор называется лаг, а верёвка – лаглинь. - Двенадцать узлов, - крикнул матрос так зычно и громко, что и дети, и месье д’Ожерон вздрогнули от неожиданности. - Ты чего орёшь, дубина?! Ослеп, не видишь, что я тут стою? – обрушился на него офицер, незаметно подошедший сзади. - Шкипер «Батавии», Адриан Якобсзон, - представился он, обратившись к месье д’Ожерону. – Если ветер не переменится, через пятнадцать суток будем на Тортуге…