С мира по титану

Автор очень не любит Эрена, считает его уёбком и тупым поленом. И да, я предполагаю, что Йегер не просвещён в вопросах секса и прочих нежностей-промежностей. Чем ярче, чем острее момент, чем насыщеннее эмоции, тем глубже он впивается в память. Цепляется когтями за череп, не отпускает, прорастает, пускает корни, оплетает. Будит тебя каждое утро назойливым царапаньем на внутренней стороне глазных яблок, тянет за нервные окончания. Эрен представлял всё это настолько чётко, что… Кажется, это было полтора года назад. Ему еще не было пятнадцати, он был окрылён и полон восторженных ожиданий, энтузиазма, похвального рвения, желаний. В его голове, где и так не много места, не было посторонних мыслей. Там не было ничего, кроме стремления стать лучше, сильнее, выше, быстрее, и ещё вороха преисполненных молодой бравады мечтаний. Будущее казалось безоблачно-идеальным, что вот он, Эрен, которого выделяют из толпы, которого замечают, выйдет и покажет себя людям, то, как же он чертовски храбр и самоотвержен, как он следует своим идеалам, не ровняется ни на кого и ни на кого не обращает внимания — только вперёд. Это было полтора года назад, когда в неокрепшем подростковом мозгу прочно укоренилась одна весьма стыдная мысль. — Сбор через пять минут, — не мог найти себе места, беспокойно оглядывался, покачивался с пятки на носок. — Где Микаса? 104-й торчал на продовольственных складах — сегодня крайне важная лекция, а после — практические занятия. Есть, видимо, что-то ещё о НЗ*, чего они не знают. Эрен взглядом обыскивал, ощупывал толпу. Микаса никогда не опаздывала. Да что там, она расталкивала его по утрам за пару минут до проверки, так, чтоб не схлопотал выговор за нерасторопность. Вот склонённая голова Саши. Наверняка опять что-то стащила с полевой кухни. Имир, торчащая посреди сорняков одинокая шпала. Светлые волосы Анни, её чуть сутулая спина. Эрен проталкивался мимо кадетов, наблюдал за ней, как сдержанно она с кем-то разговаривает, как скупо двигается её рот. — Анни. Эрену не нравился её взгляд. Миниатюрная, ниже ростом, она производила впечатление загнанного в угол дикого зверя. Вот-вот, ещё немного, и гонимая страхом и чувством самосохранения, она вопьётся тебе в глотку. Йегер уже слышал, как с глухим звуком лопалась под острыми зубами его кожа. — Микаса. Ты не видела её? — он нервничал, не в силах оторвать взгляда он её лица. — Она осталась в корпусе. — Спасибо. Её голос Эрену тоже не нравился. Он поспешил к выходу. Полтора года назад Эрен уже говорил себе, что глупости, пройдёт. Наверное, у всех такое случается, у всех такое проходит. Как-то само, с чужой ли помощью. И ещё, более яркая, злобная мысль, как ненависть на самого себя — сейчас не время и не место для подобного. В момент, когда он переступил порог общей спальни, когда пыль вздрогнула от его появления, засияла в полоске солнечного света. Тогда Эрен чётко увидел полуобнажённую Микасу, сидящую на его, нижней койке, с рубашкой и иголкой. Именно тогда он отчего-то вспомнил, как по вечерам украдкой поглядывал на неё и свою мать, на пяльцы, нитки для вышивок в их руках. Как Микаса всему училась, сосредоточенно и упорно. Как закусывала губы, как неосторожно колола пальцы. — Эрен! Она редко смущалась, краснела, Эрен даже думал, что нет вещей, способных сбить её с толку. Микаса прикрылась рубашкой, взгляд забегал. — Я… рубашка порвалась, зацепилась за гвоздь. — Анни сказала, что ты здесь, — Эрен глотал вязкую слюну. За короткий миг он успел рассмотреть её… не знал, какое слово подобрать. Очаровательную? Как пошло. Трогательную? Да, наверное, трогательную грудь с бледными сосками, с удивительно ярко проступающими венами. По-настоящему женскую составляющую своей подруги, которая делила с ним всё, что было в его жизни. Которая с годами становилась прекрасной девушкой, и как он сам не замечал перемен. Не думал об этом. — Я… я снаружи подожду. У нас мало времени. Он выскользнул за порог, рукой провёл по дверному косяку. Палец больно кольнул торчащий гвоздь, Эрен слизал выступившую каплю крови. Яркость момента была ослепительна. Тогда Эрен понял: взрослым, вгоняющим в краску вещам есть место в их жизни. — Йегер. Эрен замер. По спине проскакал табун мурашек. Нужно повернуться и вежливо поздороваться. — Капрал Ривай, здра… — Ты плохо протёр верхние полки. — Ривай стянул с лица маску, обвёл комнату изучающим взглядом, просканировал каждый угол и самого Эрена, пропахшего мылом и пылью. — Как закончишь, спустись с подвал, помоги Кирштайну. — Есть, сэр. — А, и ещё, — Ривай обернулся уже на пороге. Огладил рукой старую дверь, всколупнул ногтём старую краску. — У вас два часа. Вечером здесь будет командир, я на тебя рассчитываю. Очередное «да, сэр!» проскакало эхом по каменным коридорам, вслед за ритмом капраловых шагов. Эрен замечал. Скорее, не он один, что Ривай становится куда мягче и податливее, когда речь заходит об Эрвине. Были дни, как у Микасы, когда капрал срывался на всех, просто потому… ну, просто потому, что срывался. Очень редко, но это могло длиться месяцами, и тогда капрал по-настоящему пугал. В его виде появлялась какая-то неопрятность, неряшливость, такая возмутительная и удивительная для окружающих. Спустя какое-то время появлялся Эрвин. В ореоле яркого света, всегда холёный и ухоженный, такой идеальный герой, спаситель, неприступная стена в глазах Эрена. Он что-то колдовал, говорил с капралом, Йегер не раз видел, как они запирались в комнате, а может, не просто говорил, и Ривай становился мягок и благодушен. Йегеру не хотелось думать о возможных вариантах. Конечно, он много что повидал во время учёбы, всё молодые, с бурлящей энергией, с тихими, горячими разговорами перед сном, с шутками в общей душевой, с подколами Жана, со спокойствием Берта и Райнера. Тогда это казалось глупым. Потом в воспалённом мозгу всплывал образ Микасы, её полуобнажённое тело, цвет её кожи, блики на её волосах, её на удивление тонкие пальцы, сжимающие рубашку. — Йегер, заснул, что ли? — Жан пихнул его локтём, Эрен покачнулся на стремянке, зацепился за старинный канделябр, который протирал уже на третий раз. — Стремянку лучше держи, Кирштайн. И вообще, — Эрен коснулся носками каменного пола, выдохнул. — Следующие два твои. — Хрен с два. В этот раз Эрвин приехал с проверкой после заката. Как всегда, закрылся с капитанами в столовой, на час или два, Эрен не считал. Их вызывали группами или по одному, сиротливо сидевших, стоящих вдоль стен, усталых и голодных, потому что ужин только после решения всех вопросов. Эрена спрашивали, смотрели в глаза, что-то шутили, он изображал улыбку. Поглядывал на Эрвина, на его сосредоточенность, сдержанность, на то, как он не обращал внимания на раздражённое шипение Ривая. Он же видит, замечает, как паршиво себя чувствует и ведёт капрал, как белеют его пальцы, сжимая кружку уже остывшего чая. Как он нервно дрыгает под столом ногой. — … и тогда, я думаю, момент будет весьма благоприятным, чтобы… Под голос Ханджи, под общий последовавший гул и смех Эрен заметил, как рука командора скользнула на колено Ривая, успокаивая. Как большим пальцем огладил грубую ткань брюк. Стоявший по правое плечо Жан выдохнул громко и рвано, словно ударили в солнечное сплетение. Эрен повернул к нему взволнованное, раскрасневшееся лицо, будто только что стал свидетелем чего-то крайне неприличного и интимного. Хватило короткого зрительного контакта. Они оба понимали. — Куда намылился? — Эрена дёрнули за рукав, роняя обратно на кровать. Шёпот у Жана был нервный. — Отлить мне надо. Отвали. — Бля, Йегер. Меня подожди. Они копошились, выбирались из душных одеял, шли мимо спящих товарищей тихо, на цыпочках. Шугались собственных теней, пляшущих по неровным стенам. За следующим поворотом — коридор, где спальни капитанов, где спальня командора, в самом конце, нельзя выйти наружу, не пройдя мимо. И как назло, именно сегодня горели абсолютно всё масляные лампы, чадили, плевались вязким чёрным дымом. — Ты какого рожна не спал, а? Жан сжал губы. — Так и не смог заснуть. Они замерли, услышав тихие голоса. Чей-то шёпот. Тихий шорох шагов. Оба вжались в стену как раз в момент, когда в глубине коридора чуть слышно скрипнула дверь. Им чертовски везло: на этом душном перекрестке почти не было света, они позволили себе вытянуть головы, наседая один на другого, шикая и прикрывая рты руками, и понаблюдать. Ривай, стоящий почти на носках, с руками, запрокинутыми на шею командору Эрвину. Это выглядело почти экзотично, и невероятно любовно. Лампа чадила точно над их головами. Жан и Эрен видели и слышали, как соприкасались влажные рты, как сминалась под ладонями грубая ткань, как с шорохом расправлялись складки. Как переступали с ноги на ногу, скрипели подошвами. Что-то говорили, отсюда ни черта не разобрать. Эрена поразил жест, с которым Эрвин зачесывал волосы Ривая, с каким благодарным выражением лица тот запрокидывал голову и почти нырял в его ладонь, прикусывал пальцы. Наверное, впервые за столь долгое время Эрен ощутил то же смущение и возбуждение, как полтора года назад. И нависший над ним Жан, впивающийся пальцами в его плечи, делал этот момент ещё более стыдным. Прошло ещё немало времени, прежде чем капрал скрылся в своей комнате и звуки полностью поглотила густая тишина. Оба юноши дышали сипло и тяжело, брели по коридорам молча и не смотрели в сторону друг друга. Утром они пару раз пересекутся взглядами, молча поклянутся хранить чужую тайну, и будут знать, отчего капрал иногда бывает слишком добр. В копилку Эреновых ярких воспоминаний добавился ещё один эпизод. НЗ — неприкосновенный запас. Нычка на чёрный день, проще говоря.