Ловец

Всё вокруг гудело, мелькало и переливалось, как на Кубке мира в прошлом году. Яркие краски, полотнища на трибунах, сияющее табло с бегающими по нему непонятными словами, шум и крик, из-за которого, чтобы услышать друг друга, приходилось орать чуть ли не в самое ухо (признаться, Гарри это даже нравилось: от прикосновений её губ к мочке уха по спине бегали упоительные мурашки, и, чтобы снова вернуться к игре, ему приходилось какое-то время сосредотачиваться). "Красные львы" сразу же завладели инициативой и вели с таким счётом, что даже поймай сейчас ловец "Лесных братьев" снитч, это всё равно ничего бы не изменило. Впрочем, такое вряд ли могло случиться - в мастерстве Крума не приходилось сомневаться. Гарри, забыв про свою затаённую неприязнь и ревность, искренне восхищался и игрой, и экспрессией его полёта, за рискованностью и эффектностью которого стоял талант такого уровня, что просто дух занимался. Они сидели на высокой трибуне, среди почётных гостей, приглашённых Крумом: родители, какие-то друзья, бестактно рассматривавшие Гарри и стреляющие глазами в Гермиону (это ужасно раздражало, возникало ощущение, что вокруг происходит нечто важное и очевидное, а он совершенно не в курсе), родня (от ёрзания сидящей рядом Станы уже буквально свербило в боку). Где-то выше сидели важные министерские и спортивные чины, рядом с которыми в прозрачном футляре красовался приз: лев, вздымающий в воздух лапы с большой сверкающей чашей. В отличие от Гарри и Гермионы, окружающие были не так поглощены игрой - им всё было не в новинку, исход казался предрешённым: переговариваясь, они что-то ели, шутили, смеялись. Только госпожа Лея, худая и прямая, как обуглившаяся щепка, не сводила глаз с сына. Её щеки раскраснелись от гордости и волнения, хотя лицо было абсолютно непроницаемым, сухие узловатые пальцы нервно комкали программку с колдографией, на которой команды приветственно махали руками. Вид с трибуны открывался такой, что о лучшем нельзя было и мечтать: игроки, казалось, летали прямо перед глазами, в мгновения, когда всё вокруг затихало, даже слышался шелест мантий и какие-то непонятные короткие возгласы, которыми они обменивались. Крум был великолепен. Снитч уже дважды показывался на поле, и только грубая игра соперников, пославших в него бладжер и пошедших на таран, не дала ему закончить игру эффектным броском. На метле он просто преобразился - исчезли медлительность и неловкость, сутулость и незнание, куда девать руки. Сейчас Крум стал похож на алую молнию, глаза его обшаривали пространство в поисках снитча, что не мешало ему следить за игрой и даже давать какие-то указания. Гарри сидел, крутя колесико омниокля в поисках снитча. С одной стороны от него устроилась Гермиона (восхищённо следящая за Крумом и бормочущая про себя "ух ты, какая игра...", "да… это не школьный квиддич ...", "как будет здорово, если однажды ты тоже станешь таким же ..." - последнее немного подсластило пилюлю, однако Гарри всё же не был уверен, стоит ли ему радоваться этой фразе). С другой стороны возилась сияющая Стана, шурша фантиками от конфет и периодически подсовывая их с самой лучезарной улыбкой. Гарри из вежливости взял одну, после чего девочка засмеялась и, чуть склонив голову, начала восторженно заглядывать ему в глаза и пересмеиваться с сидящими дальше сёстрами. Гарри покосился на Гермиону - та возмущённо взмахнула руками, когда Крума едва не снёс с метлы бладжер, и вместе со всей красной трибуной вскрикнула, когда на бешеной скорости в него врезался отбивала Братьев. Интересно, а когда играем мы, она так же болеет за меня? - мелькнула у него мысль, и Гарри, поудобней устроившись на скамье, снова поднёс омнинокль к глазам. Неожиданно он почувствовал, как его руки коснулась её рука. И тут же отдёрнулась. Он повернулся: Гермиона, чуть смущённая, продемонстрировала ему свой омниокль: - Извини, я случайно. Взгляды их встретились, и в её глазах было нечто такое, что Гарри с каким-то странным чувством важности происходящего медленно потянулся к её руке, взял и осторожно вытянул омниокль из послушно разжавшихся пальцев и наощупь положил его рядом с собой на сиденье. Её рука лежала у него на ладони маленьким тёплым солнышком, он почувствовал, как тонкие пальцы, словно лучи, согрели его, и накрыл её ладошку второй рукой - нежно и бережно, словно, поймал редкую и красивую бабочку. Она продолжала смотреть ему в глаза. Он потянулся к ней, где-то в глубине души надеясь, что, в худшем случае, его намерение будет истолковано как желание что-то сказать. Он за руку притянул Гермиону к себе и прижал её ладонь к своей груди, вторую руку робко положив ей на плечо. Она не повернулась, чтобы подставить ему ухо. Он понял: она ждёт. Ему казалось, что он движется бесконечно медленно, её глаза приближались и приближались, пока на всём белом свете не остались только эти тёмные ресницы и расширившиеся зрачки. И в тот момент, когда Гарри, наконец, решился поцеловать Гермиону, над трибунами пронёсся дикий рёв, она вздрогнула - и он клюнул её куда-то в уголок рта, так и не поняв, ответила ли она на поцелуй или же её губы (теплые и мягкие) дрогнули и приоткрылись от неожиданности и дикого шума, взорвавшего пространство вокруг них. Гарри отшатнулся и вскинул глаза: прямо перед трибуной, сжимая снитч в руке и делая жест, который недвусмысленно показывал, кому он преподносит эту победу, завис на метле Крум. Гермиона радостно заулыбалась, махнула ему рукой, он взмыл вверх и сделал круг по стадиону. Гарри с трудом понимал, что происходит. Только что мир казался вязким подводным царством, и вдруг всё кругом замельтешило, зазвенело; в воздух взмыло изображение встающего на дыбы красного льва, с трибун нёсся гимн команды-победительницы, лев в воздухе неожиданно взорвался и рассыпался разноцветным фейерверком; стадион гудел, свистел, пел. Табло сошло с ума, перемежая кадры последних минут матча с рекламой, лозунгами, изображением кубка - и снова Крум, хватающий снитч... Гарри ошеломлённо хлопал глазами. Наконец, он повернул голову и взглянул на Гермиону. Она стояла и вместе со всеми аплодировала, и что-то кричала. Словно почувствовав его взгляд, она потянула его за руку, поднимая на ноги, и неожиданно и как-то очень легко, словно делала это всегда, обняла за плечи - естественно, как раньше, когда они утешали друг друга или прятались под мантией-невидимкой. Только раньше у Гарри от этого так не билось сердце, и на лице не появлялась глупая улыбка, с которой он ничего не мог поделать. Команды взошли на трибуну, Крум поднял кубок - и шум, взорвавший стадион, стал просто невыносим. Над трибунами взлетели фейерверки, кто-то взрывал пронесённые контрабандой на стадион петарды, от грохота уже закладывало уши, поэтому Гарри был безмерно рад, когда Крум, проходя мимо, поманил за собой своих гостей, произнеся нечто, что разобрать было невозможно. Гарри последовал за всеми, крепко держа за руку Гермиону. Больше всего он боялся потерять её в этой сошедшей с ума, беснующейся толпе. Они спустились в раздевалку, там топтался народ, все смеялись, поздравляли, тискали друг друга, жали Круму руку, обнимали его мать, которая, всё ещё комкая одной рукой программку, другой вытирала слезы. Визжащие племянники висели на шее Крума гроздью переспелого винограда. Остальных игроков тоже не было видно за окружившими их гостями, репортёрами, друзьями... Увидев вошедших последними Гарри и Гермиону, Крум осторожно стряхнул с себя малышню и, широко улыбаясь, шагнул им навстречу. *** Я видел это. Меня словно ударили бладжером в лицо - я мчался, сжимая в кулаке дрожащий шарик, моё сердце трепыхалось так же, как эти серебряные крылышки, я искал её глаза... Она целовалась с Поттером. Она даже не смотрела в мою сторону - и время для меня словно остановилось: я видел, как его рука с её плеча скользнула ей на шею, как он потянул её к себе... клянусь, я видел, как он закрыл глаза и потянулся к ней сложенными в трубочку губами - молокосос! И... и она сделала то же самое... её рука лежала у него на груди - и вот двинулась вверх, и пальцы нырнули в вечно лохматую шевелюру... Это тянулось бесконечно долго, мне уже не хватало воздуха, я всё смотрел и смотрел, не осознавая, что снитч с жалобным треском лопнул в моей руке, и крылышки его мёртво обвисли. И вдруг мир взорвался грохотом, она вскинула глаза и вскочила, оставив Поттера в той же позе и с тем же дурацким выражением лица хватать губами воздух. Я улыбнулся ей - во всяком случае, мне показалось, что я должен растянуть рот в этом безжизненном оскале - что я мог ещё сделать?! Махнув ей рукой - то ли приветствуя, то ли угрожая - я развернулся и улетел. Кровь и ветер выли в ушах, заглушая всё вокруг, я ничего не помню: ни как мы прошли на трибуну, ни как я поднял кубок - это я увидел на снимках в вечерних газетах. Не помню, кто тряс мне руку, с кем я говорил, кому давал интервью... У меня стояли перед глазами их сближающиеся лица с вытянутыми губами. Мир вернулся в тот миг, когда она вошла в раздевалку. Я шагнул ей навстречу, взял её за руку и демонстративно обнял, чувствуя, с каким нежеланием и сопротивлением Поттер выпускает её ладонь. Вокруг затрещали фотокамеры, я едва не ослеп от вспышек. - Позвольте всем вам представить мою гостью и мою... - я попытался подобрать слово, которое могло бы наиболее точно отобразить её статус в нашем доме, и эта пауза сказала всем куда больше, чем любые произнесённые вслух слова, - ...и мою подругу из Хогвартса Гермиону Грейнджер! Я хочу сегодняшнюю победу преподнести ей. Улыбнувшись в камеру, я развернул её к себе, словно фарфоровую куклу, - она, остолбенев от происходящего, не сопротивлялась, - и поцеловал её в щеку, снова едва не ослепнув от вспышек фотоаппаратов. - Кроме того, позвольте вам представить моего гостя - Гарри Поттера! Зашелестевшая удивлёнными голосами толпа выплюнула Поттера к нам. Он стоял, униженный, оглушённый, с совершенно недоумевающим выражением на лице, словно плохо осознавая, что происходит вокруг. - Гарри, будь так любезен, встань здесь, - я по-английски позвал и потянул его к себе за руку. ...Я сидел и смотрел на эти колдографии с чувством злобного удовлетворения: она вжалась в меня, словно, пытаясь от чего-то спрятаться, жалобно и испуганно улыбаясь. С другой стороны он упирался локтём мне в бок, всеми силами стараясь отпихнуться, лицо его переполняло упрямство и вызов. А я стоял, стискивая их, как двух трепыхающихся котят, и улыбался. Виктор Крум, черт побери, - герой финального матча. Побеждённый вихрастым подростком. Побеждённый ли? Пусть я несправедлив к нему - да, я не могу быть справедливым - хорошо, я признаю все его заслуги: он смел, порядочен, верен, он добр и, наверное, умён... Но мы с ним сейчас сошлись на одном поле, мы ловцы - и он, и я. И победа достанется одному. Тому, кто схватит снитч. У каждого из нас есть свои приёмы и секреты - я не собираюсь давать ему фору, принимая во внимания его достоинства, великие заслуги и юный возраст. Слишком юный, чтобы понимать, на что он меня толкает. Я никуда её не отпущу. Никто не сумеет её у меня отнять. Я взял зелье и вышел из лаборатории. *** Слегка подсушив полотенцем мокрые после ванны волосы, Гермиона подошла к окну, по пути бросив взгляд на учебники, с немым укором смотрящие на неё с книжкой полки. Она и сегодня ни разу к ним не прикоснулась. Третий день её не отпускало это странное ощущение. Словно, она попала в чужой сон, где события происходят хоть и с её участием, но помимо её воли, - что бы она ни делала, это были шаги, кем-то придуманные и предусмотренные, она же была послушной марионеткой в чьих-то неосязаемых, но угадываемых руках. Нахмурившись, она подняла глаза к меркнущему небу. День давно завершился, небосвод уже подёрнулся фиолетовым пеплом, но два сияюще ярких розовых облака в вышине бросали вызов наступающей ночи. Она вытянула руку, не обращая внимания на соскользнувшее на пол полотенце, и очертила их пальцем. Узкий серпик луны казался искривлённым лезвием, раскалённым добела. Небо медленно меркло. Первая звезда. Ещё одна... В окно дунул ветер, и она зябко поёжилась - несмотря на стоящую днём жару, вечером было уже свежо. Она не заметила, сколько простояла, глядя в небо, - но нежно-палевые оттенки поменялись на густую синь, два розовых облачка превратились в две неопрятных тусклых серых полоски... Месяц стал ослепительно-белым и дразняще-острым... Он рассекал небо, словно кривой нож этого... - Гермиона поморщилась, вспоминая, - янычара. Она подобрала с пола полотенце, кинула им в Косолапсуса, возмущённо взмяукнувшего и лениво перешедшего с кровати на кресло, накинула халат и снова вернулась к столу с книгами, рассеянно перебирая тома и перекладывая с места на место пергаменты. Ей всегда нравилось предвкушение работы: что-то радостно сжималось в груди, когда она аккуратными стопочками готовила книги, ставила чернильницу, клала связку перьев... И вот, наконец-то, пергамент развернут и... Нет, сегодня всё было не так. Даже любимое дело не приносило никакого удовольствия, она искала предлог, чтобы бросить всё... Гермиона снова вернулась к окну, бесшумно ступая по тёплому деревянному полу босыми ногами. Такая ночь могла быть только южным летом - густая, бархатная, наполненная странными стрекочущими летними звуками и сладкими, тяжёлыми запахами, которые теперь будут всегда у неё ассоциироваться с этими местами... Из груди сам собой вырвался тоскливый вздох, она внезапно пожалела, что согласилась на это путешествие. Ведь раньше всё было так просто: два чудесных верных товарища, тайный романтический воздыхатель, куча интересных занятий и книг, учёба... Нет, - тут же возразила она себе, - конечно, было совсем непросто, но они всегда всё решали вместе, помогали друг другу - то спасая от двоек и нагоняев, то приходя на выручку в удивительных и страшных переделках... Она чувствовала, что чему-то пришёл конец... Тогда, на третьем курсе ... Они с Гарри, обнявшись, сидели в чулане, ожидая, когда они-же-но-те-что-были-раньше прокрадутся под мантией-невидимкой по коридору... Крепко прижавшись друг к другу, они летят сквозь время, Хроноворот тащит их в прошлое... Мысль о том, чтобы снова сидеть и обниматься в чулане с Гарри, как оказалось, имела ещё один весьма специфичный аспект для размышлений... Вздохнув, словно ныряя в холодную воду, она мысленно вернулась к недавним событиям - к поездке на кубок по квиддичу и последовавшим за ним дням, когда Гарри прятался от неё и всех остальных в комнате или уходил гулять, не говоря ни слова, появляясь только в столовой, да и то не всегда. А Виктор делал вид, что ничего не произошло - слишком, слишком старательно... Правда, через день Гарри уже не заливался краской, встречаясь с ней взглядом, но и он начал держать себя так, словно, ничего и не было - ничего: ни этого взгляда... ни этого прикосновения... ни этого поцелуя (которого, - как трезво заметила она самой себе, - на самом деле не было). Когда её рука случайно задела руку Гарри, ей показалось, что её ударило током, пальцы сами отдёрнулись с такой неприличной быстротой, что он всё понял. Или же почувствовал - почувствовал то, что она сама ещё не решалась облечь в слова. Словно спрашивая её позволения, он делал всё медленно-медленно: коснулся её руки, взглянул ей в глаза - она видела в них отчаянную просьбу и затаённое желание, он приобнял её, так нежно и легко, словно, боялся обидеть своим неожиданным порывом. Она затрепетала, этот волшебный коктейль чувств был знаком ей - именно его она испытывала рождественским утром, осторожно разворачивая подарки: ожидание, напряжение, предвкушение... Как часто, засыпая, она мечтала и грезила об этом, всё гадая, где и как это произойдёт... И с кем... Раньше она представляла себе Рона, потом в этих предсонных грёзах всё чаще начал появляться Гарри... А потом в них вошёл Виктор. Гермиона вздохнула, мысленно отгоняя прочь и это имя, и тут же возникшее перед внутренним взором серьёзное, нахмуренное лицо.. В тот миг, когда она уже почувствовала дыхание Гарри на своих губах - оно было таким горячим и прерывистым, когда уже закрыла глаза, совершенно позабыв о том, где и с кем они находятся, гвалт вокруг ожёг её, словно удар хлыста. Это было просто ужасно. Словно проснуться от прекрасного, волшебного сна и обнаружить себя в незнакомом месте, окружённой незнакомыми людьми. Гарри, закрыв глаза, ещё тянулся к ней, его пальцы всё крепче и крепче стискивали её плечи - он уже не спрашивал разрешения... Она бросила взгляд на стадион... Гермиона глубоко вздохнула и поморщилась, словно от внутренней боли. Чувство вины захлестнуло её совершенно осязаемой волной, она зажмурила глаза и начала с силой тереть их кулаками, пытаясь уничтожить стоящую перед внутренним взором картинку: зависший в воздухе прямо перед ней Виктор, протягивающий в её сторону снитч. В его глазах что-то медленно угасало, лицо каменело и заострялось. Укоряющий взмах рукой - и он исчез. Она тряхнула головой, отгоняя воспоминание, и села, раскрыв перед собой Нумерологию. Машинально пролистнула несколько страниц, добравшись до места, на котором остановилась: " В рамках подобного понимания все натуральные числа можно рассматривать как ступени в движении от единого Абсолюта к бесконечному разнообразию нашего Мира. При этом чем больше величина натурального числа, тем более конкретные, "мирские" понятия оно может описывать, тем большая детализация с ним связана." Она перечитывала эти строки снова и снова, не в силах уловить их суть. Со страниц на неё смотрели два лица, упрямых, решительных. - Сейчас мне никто не поможет и не подскажет, не поддержит и не успокоит, - пробормотала она вслух. - Сама. Как всегда - я должна всё сделать сама... Ничего страшного... Я всё сумею... Как всегда. Звук собственного голоса успокоил, взмахнув палочкой, она зажгла ещё две свечи и, схватив книгу, в каком-то странном отчаянном порыве закружилась с ней по комнате в беззвучном и бесшумном танце. Просто ещё одна задача. Кот неодобрительно наблюдал за хозяйкой из кресла, глаза его фосфоресцировали в полумраке. Гермиона прыгнула на кровать и, поставив подушку торчком, полуприлегла-полуприсела, снова раскрыв книгу. "Порядковые числа в силу динамичности часто ассоциируются с глаголами, ибо глагол обозначает процессуальный признак предмета, состояние как процесс или действие". В голове появился какой-то странный туман, начало клонить в сон, буквы заплясали перед глазами, мысли разлетелись, замелькали отрывочные видения... Она прикрыла глаза, улыбаясь, и снова, как делала каждый вечер, мысленно позвала к себе Гарри - вспоминая то, что было, мечтая о том, что будет, непременно будет... Но знакомое лицо подёрнулось рябью, словно разбитое камнем отражение в воде, и сквозь него проступило лицо Виктора: он смотрит на неё - так странно... он никогда не смотрел на неё так... Вот они едут в поезде - он касается её руки... его рука скользит к её плечу, вторая рука ныряет ей за спину... Что такое?- в полусне попыталась встрепенуться Гермиона. - В поезде ничего подобного не было! Он только случайно тронул моё плечо - и ничего более... Но дрёма накатывала, лишая способности двигаться и сопротивляться. В голове запел тихий голосок, баюкающий, нежный... Она почувствовала, что улыбается... Вчерашний день - они с Виктором идут рука об руку по полю, он смеётся, его лицо становится совсем-совсем юным и открытым... Он показывает на разные предметы и называет их по-болгарски, требуя, чтобы она повторяла за ним, и от души хохоча над её произношением... Как же это... " грозде", " момиче", " госпожица". Он учит её нырять (он никогда не учил меня нырять!- снова встрепенулось что-то внутри) - какие у него широкие плечи... Даже во сне она стыдливо отводит взгляд от его тела... Гермиона глубоко вздохнула, заворочалась, последним осознанным движением скинула неудобную подушку на пол и тут же провалилась в сон. Голос смолк, видения исчезли... Она подоткнула кулак под щёку и сладко почмокала губами. Книжка с колен соскользнула на пол, разбудив Косолапсуса. Бесшумно спрыгнув с кресла, он рыжей молнией метнулся к подушке на полу, взобрался на неё и сладко заурчал, свернувшись клубком... *** Предложение отправиться на пикник к Янтре, высказанное за завтраком Виктором, показалось странным всем, даже племянникам, которые, впрочем, разве что громче завизжали от восторга. Госпожа Лея метнула в Виктора тревожный взгляд и с непроницаемым лицом что-то заметила по-болгарски. Крум чуть покраснел, у него дёрнулась щека — как всегда, когда он начинал нервничать, — и он что-то эмоционально и торопливо произнёс. Сельвия, его старшая сестра и мать Станы, сидевшая за завтраком рядом с Гарри и уберегавшая его от назойливых покушений дочери, укоризненно вздохнула и попыталась разрядить нагнетавшуюся атмосферу улыбкой и каким-то замечанием, которого, впрочем, ни Гарри, ни Гермиона всё равно не поняли. Они чувствовали себя страшно неудобно из-за воцарившегося за столом напряжения, подозревая, что причина недовольства госпожи Леи кроется именно в их приезде и связанными с этим неудобствами. Да и разговор на языке, которого они не знали, не добавлял уверенности в себе. Гарри вяло доцарапал с тарелки что-то под названием дроб-сарма и, вежливо улыбнувшись и поблагодарив всех, скользнул из-за стола, взглядом позвав Гермиону за собой. Она мило кивнула Виктору, аккуратно прикоснулась к краю губ вышитой салфеточкой и, улыбаясь, пошла за ним. Однако лишь только они очутились в коридоре, безмятежная улыбка сползла с её лица. — Мне кажется, я ей не нравлюсь, — с самым несчастным видом пробормотала Гермиона. — Кому? — Госпоже Лее. Что, не видишь, как она на меня смотрит? Что я ни скажу, как ни повернусь, у неё всегда такой суровый вид... А мне и без того кусок в горло не лезет... Не смейся! — полувозмущённо пихнула она вопросительно приподнявшего бровь Гарри в бок. — Просто этот хлеб, все эти специи и названия, после которых не знаешь, что и увидишь на своей тарелке... — А я-то подумал, что тебе хочется организовать международную ассоциацию борьбы за свободу домашних эльфов. Чтобы спехам завидно не было, — фыркнул Гарри и предусмотрительно отодвинулся подальше. Он, при всей его непритязательности и дурслейской закалке в отношении еды и её количества, тоже частенько пробовал подозрительное на вид и на слух блюдо, призывая на помощь всю деликатность и вежливость гостя. А однажды, невнимательно полив что-то на своей тарелке стоявшим поблизости соусом, он на несколько минут превратился в изрыгающего пламя дракона. Сам он пламени, правда, не увидел — глаза заволокло слезами от безумной остроты, словно во рту взорвалась бомба. — Слушай, а почему тебя вообще это волнует? — поинтересовался он, в такт шагам шлёпая ладонью по холодным перилам каменной лестницы, ведущей наружу. — Нравишься — не нравишься... Вот Снейпу ты тоже не нравишься, но из-за этого ты же так не переживаешь... — Ну, не знаю... — смешалась Гермиона. — Просто она — мама Виктора, и мне хотелось... — А зачем? — перебил её Гарри, постаравшись придать своему голосу как можно больше беззаботности, словно бы он задал этот вопрос исключительно из желания поддержать беседу. — Какая разница, всё равно мы скоро уезжаем... ...И, надеюсь, никогда сюда не вернёмся...— мысленно закончил он. Гермиона совсем смутилась и пожала плечами: — И ещё этот пикник... — её очень беспокоил данный вопрос. Нет, она, конечно, не раз бывала на пляжах, однако, никогда ещё не ходила на пляж ни с Гарри, ни, тем более, с Виктором — даже здесь получалось всё время так, что её брали с собой сёстры с детворой, а Гарри, вообще, предпочитал ходить купаться в одиночестве (как она подозревала, стесняясь своего нескладного вытянувшегося тела и неумения плавать). — Мне кажется, ей совсем не по вкусу эта идея. И я... Я уже хочу обратно домой... — она жалобно подняла на Гарри глаза. — В школу... ...А я-то как хочу... — подумал Гарри. Но вслух утешительно произнёс: — Осталось всего три дня. А потом пара недель — и мы снова отправимся в Хогвартс... — теперь, когда возвращение стало таким близким и реальным, мысли о нём приходили не только радужные. Он снова отчётливо увидел бледное безжизненное лицо Седрика, вспомнил траурные повязки на рукавах хаффлпаффцев и опухшее от слёз лицо Чу, одного взгляда на которое было достаточно, чтобы сразу понять, что все его неосознанные мечты и желания не имеют, да и не имели никакого будущего... Какими детскими они ему сейчас показались, эти переживания, — как подойти к ней, что сказать, как пригласить... с учётом того, что за всем этим последовало... Гермиона тронула его руку, словно прочитав мысли: — Гарри... Всё обязательно будет хорошо. Ты... мы с тобой сумеем со всем справиться... — он вскинул на неё взгляд, и она быстро уточнила, — ты, я и Рон. Просто... это надо пережить, Гарри. Он угрюмо кивнул, и они пошли по заброшенному саду, храня молчание. Гермиона вела его в одно чудесное местечко, что показал Виктор во время их первых прогулок. Ей сразу полюбилась эта каменная скамья над полуразвалившимся фонтаном, от которого остался только ручеёк, струящийся сквозь мраморные обломки. Она иногда приходила сюда одна — послушать птиц, подумать, позаниматься. Солнце резными пятнышками просачивалось сквозь густые кроны деревьев, прыгало по страницам, щекотало шею. Часто они сидели здесь вдвоём с Виктором, он расспрашивал её и рассказывал сам — о своей команде, о том, какой у них на пятом курсе был смешной учитель по Смертельным заклятьям, о том, что хочет попробовать себя в роли преподавателя, и уже предложил свою кандидатуру Дамблдору... — Я слышал, у вас проблема с учителями по Защите от Тёмных Искусств? Не проверить ли мне на себе, насколько сильно проклята эта должность? — улыбался он и она, смеясь, отговаривала его, говоря, что предпочла бы, чтобы эту должность занял кто-нибудь попротивней, вроде Снейпа. — А ты бы вполне мог вести у нас Зелья, — расфантазировалась она. — Вот было бы здорово! У меня бы тогда они точно стали любимым уроком! Она осеклась и подняла на него взгляд. Он смотрел на неё — так странно, так серьёзно, словно и не умел улыбаться. Его глаза, словно пальцы слепого, ощупывали её лицо. Медленно-медленно они скользнули по щекам, коснулись губ и замерли. Он прерывисто вздохнул и прикусил губу. Она вздрогнула, глядя на него, ей неожиданно стало не по себе... Гермиона тряхнула головой, отгоняя эти воспоминания, присела на разогретый солнцем камень и поманила к себе Гарри. Он медлил, по-прежнему погружённый в какие-то размышления. Она нетерпеливо потянула его за руку и усадила рядом. Он очнулся и поднял на неё глаза — они оказались куда ближе, чем она предполагала, и все умные мысли и слова выпорхнули из её головы, как воробьи из худого сарая. Она опустила взгляд к коленкам и поймала себя на том, что болтает ногами, — как в детстве, когда начинала нервничать. Повисло неловкое молчание, нарушаемое только сочным шелестом густой листвы у них над головами да шумной птичьей сварой где-то высоко в ветвях. Гарри сидел и исподлобья смотрел на неё, она видела это краешком глаза. Он опёрся руками о скамью и, чуть сутулясь, склонил голову, став похожим на нахохлившегося и растрёпанного птенца, выпавшего из гнезда. Внутри неё нарастало напряжение, и, не зная, как разрядить его, Гермиона в каком-то порыве вдруг положила голову ему на плечо. Гарри вздрогнул, его рука, что только что лежала на замшелом камне между ними, обняла её и с силой прижала к нему. Он уткнулся лицом в её волосы и замер. Шли минуты, у Гермионы уже затекло всё тело, однако она боялась шевельнуться, чтобы не спугнуть это сладкое, это волшебное ощущение... Неожиданно он взял её голову и прижал к своей груди — она услышала, как быстро-быстро колотится его сердце, услышала, как он прерывисто дышит, — зажмурившись, она впитывала в себя эти звуки, чтобы никогда не забыть и ни с чем не спутать их. Она выпрямилась и подняла взгляд — он ждал её — медленно провела ладонью по его щеке, уже лишившейся детской гладкости и безупречности, почувствовала, что он потянул её к себе и, закрывая глаза, в последний миг перед поцелуем увидела, как сомкнулись его ресницы. Всё, что она успела понять за это краткое мягкое мгновение, наполненное сопением и вздохами, — что носы людям очень мешают. И что целоваться, оказывается, тоже надо учиться. Видимо, Гарри пришла в голову та же мысль, потому что он не отпустил её, а только перехватил поудобнее и...нет, определённо... носы надо отрезать... Он перестал обнимать её (она едва не охнула от разочарования) и вдруг с лёгкостью подхватил за талию и посадил к себе на колени таким быстрым и резким движением, что, боясь упасть, она обхватила его за шею и прижалась всем телом. У неё было ощущение, словно она медленно растворяется в чём-то ужасно приятном и чуть-чуть колючем, как тыквенная шипучка. Она потёрлась щекой о его щёку, но он настойчиво наклонил её голову к своему поднятому лицу и снова потянулся к ней чуть приоткрытыми губами. О да... так гораздо лучше...— эта мысль была последним воробьём, с весёлым чириканьем вылетевшим из её опустевшей головы. У неё вообще больше никакой головы не было, как не было и ничего вокруг — она оглохла и ослепла, ничего не чувствовала, кроме его прикосновений, всё более настойчивых, хотя и не очень уверенных. Его рот дрогнул, приоткрылся, он робко коснулся её губ языком — таким горячим и влажным, что у неё перехватило дыхание, и она не смогла удержать почти беззвучный стон, — приняв это за одобрение и приглашение к дальнейшим действиям, он осторожно коснулся им её зубов... Она обнимала его всё сильнее и сильнее; повинуясь каким-то инстинктам, руки сами гладили его спину, ерошили волосы, касались шеи. Она провела пальцем вдоль ворота его майки, чуть царапнув кожу ногтём, решительно сунула ладонь за шиворот — нежная кожа, топорщащиеся острые лопатки — он задохнулся и распахнул глаза, совершенно ошалевшие, безумные, счастливые. — Хочешь, я сниму майку? — шёпотом спросил он. Она не успела ни удивиться, ни испугаться, ни ответить, ни вообще сообразить, что к чему, — ветка громко хрустнула под чьей-то ногой, кусты зашуршали, и показалась сияющая физиономия Станы, с трудом удерживающей смех. — Вас все ждут. Там, — произнесла она, махнула рукой в неопределённом направлении и зашлась в приступе беззвучного хихиканья. Гермиона, смущённо заёрзала на коленях у Гарри, тот ещё не пришёл в себя и по-прежнему крепко прижимал её к груди. Она осторожно высвободилась и поднялась, чувствуя, что заливается краской от задорного и по-детски бесстыдного взгляда Станы, рассматривающей её с головы до ног — от разлохмаченных руками Гарри волос до загнувшегося подола платья. Гарри что-то пробормотал и, поднявшись, начал торопливо выправлять майку из-под ремня. Засунув для лучшей маскировки кулаки в карманы, он, всё ещё слегка пошатываясь, с тем же ошалевшим выражением лица пошёл за девушками, периодически спотыкаясь и налетая на кусты. *** Я ничего не понимаю, не узнаю его. В последнее время он так изменился, а после приезда этих детей из Англии и вовсе потерял голову. Мне страшно за него, я чувствую, что-то с ним не так. Он плохо ест, даже не замечая, что у него в тарелке, он стал резким и хмурым, на любое моё замечание он взрывается и грубит... Он всегда был не особенно общительным — видимо, сказалось не слишком весёлое и лёгкое детство — однако это никогда не касалось семьи. Сейчас же он стал совершенно нелюдим: больше не играет с племянниками, шарахается от сестёр, Витомир однажды завёл своё "тили-тили-тесто" — Виктор напустил на него паука, в которого превратил моё любимое кресло... Он целыми днями прячется — то в лаборатории, на которую наложил Запретные чары, то в библиотеке, то куда-то улетает… Товарищи по команде, поздравляя меня с его победой, спрашивали, что с ним случилось, всё ли у него в порядке... Никто не помнит его в таком состоянии со времени той достопамятной истории, когда он, отмечая совершеннолетие в компании этого ужасного Деяна (слава Богу, его выгнали из команды!) оказался у "Чёртовых кошечек", да ещё учудил там такое, что потом месяц не сходил со страниц "Самых скандальных колдунов". Как удалось замять ту историю — ума не приложу, потребовались все связи Каркарова и даже вмешательство министра спорта... Когда как-то недавно я вошла ночью в его комнату, на столе громоздились книги — похоже, он всё-таки решил специализироваться на Тёмной магии средних веков, — валялись перья, смятые пергаменты, посылки с какими-то заказанными им ингредиентами. А он метался во сне по кровати, что-то крича, с кем-то борясь и споря, кого-то защищая. Я ничего не смогла понять из этих обрывков фраз, междометий... Я просто села и, как в детстве, когда он, тогда щуплый тихий ребёнок, болел — взяла его за руку и начала гладить по голове. Но это не помогло — пришлось применять успокоительные заклинания. Постепенно он затих и слабо улыбнулся во сне. Где ты был, мой мальчик... что тебя так мучит?.. Да, он влюблён в эту девочку, но я никогда, никогда не видела Виктора таким... Мне страшно за него, я не могу понять, что же происходит, я чувствую, — он летит в пропасть, из которой нет возврата, — в душе у него горит какое-то тёмное пламя, пожирающее его изнутри. Я не знаю, чем и как помочь ему. Он сам не ведает, что творит, пытаясь завладеть ее сердцем, он не понимает, как она ещё мала, не видит, что они влюблены друг в друга с мальчиком, который приехал с ней... Но когда я попыталась ему об этом сказать, он наставил на меня палочку и пообещал, что наложит заклинание Silentium. Виктор совершенно ослеп, он разрушает себя и всё то, что с таким упорством создавал, — свою карьеру, свою жизнь, свою душу. Мальчик мой, сынок... Что с тобой происходит? *** И Гарри, и Гермиона потом не раз вспоминали этот день — последний счастливый день уходящего лета и последовавшей за ним осени. День, когда закончилось их детство. Долгие серые и мрачные недели, последовавшие за ним, стёрли полутона, убрали все оттенки, оставив разрозненные яркие картинки, солнечные вспышки воспоминаний и ощущение чего-то нереально-сказочного, что, как вода, просочилось сквозь рассеянно раскрытые пальцы. Она помнила расплавленное сверкающее золото реки, обжигающие прикосновения горячего песка, из-за которых приходилось по-козьи скакать на цыпочках, нелепо размахивая руками... Помнила, как мурлыкали нежную песенку раскачивающиеся качели, на которых она сидела и ждала Гарри. Он невнимательно разговаривал с Виктором, пытавшимся перекричать разодравшуюся из-за надувных лягушек малышню. Гарри, подозрения и ревность которого уступили место блаженному счастью, кивал, слушая вполуха, и смотрел на качели. Ему казалось, что солнце струится прямо сквозь Гермиону — всё вокруг сверкало, сияло, на воде играли солнечные блики, брызги висели разноцветной радугой, её волосы колыхались на ветерке, переливаясь темной медью... — ...только хвост, и никаких жабр. Так что это совсем не больно — как раз для того, чтобы немного повеселиться. — Ага, конечно, я с удовольствием, — перебил его Гарри, едва ли понимая, с чем соглашается, и, не в силах больше терпеть, отправился к качелям. Гермиона заметила его и похлопала ладонью по тёплому от солнца сиденью, пригласив присесть рядом. Она видела, что он не знает, с чего начать, да и сама тоже не могла найти подходящих слов. Они раскачивались, синхронно болтая ногами, и молча наблюдали за гоняющимися друг за другом на водяных лягушках Станой и Боряной. В этот миг волшебная горка выкинула Витомира почти на середину реки — никогда нельзя было угадать, где ты окажешься, рискнув с неё скатиться. Кричали чайки, колышущаяся под ветерком ива напевала шелестящую песенку; от золотой ряби резало глаза. Воздух был напоен жаром, свежестью и предвкушением счастья. Он накрыл её руку своей, она повернулась. — Пойдём купаться? Гермиона улыбнулась, и едва слышно шепнула: — Я хочу, чтобы ты снял майку... Он покраснел и начал послушно раздеваться — она наблюдала, чуть склонив голову. Вот он стянул футболку, едва не уронив в песок очки, вот никак не может победить упрямую пряжку ремня... Гарри пытался не смотреть на Гермиону в упор — во-первых, понимал, что на людях это просто неприлично (хотя с трудом мог удержаться), а во-вторых... во-вторых, ему было всего пятнадцать, он был влюблён, счастлив и боялся, что это станет слишком очевидно для всех. У него чуть тряслись руки, он ощущал её взгляд и, как ему казалось, догадывался, о чём она сейчас думает. И в глубине души надеялся, что она думает именно об этом... В тот же миг он почувствовал, как ему на плечо легла тяжёлая рука: — Гарри, вообще-то, там есть раздевалка, но если ты предпочитаешь делать это публично... Заалев, как маков цвет, Гарри тут же испарился. Крум присел рядом с Гермионой и протянул ей раскрытую ладонь: — Хочешь, я научу тебя нырять? Какое-то странное чувство кольнуло её — да, где-то это уже было, где-то она уже это слышала... перед глазами всё дрогнуло, словно, она находилась в трогающемся поезде, ей неудержимо захотелось принять его руку и пойти с ним — неважно, куда, зачем... Она судорожно вздохнула — и в тот же миг всё прошло, словно и не было. Он сидел и пытливо смотрел ей в лицо, будто чего-то ждал. — Нет, Виктор, — легко улыбнулась она, — я пока не хочу... Сейчас Гарри вернётся — пойдём все вместе... Ей показалось странным — его лицо дрогнуло, брови чуть удивлённо приподнялись... но в тот же миг он словно взял себя в руки, снова обретя самый безмятежный вид. И через минуту она уже обо всём забыла. А потом они втроём, держась за руки, вбежали в тёплую воду, окунулись в нежное струящееся золото... Они брызгались и смеялись, гонялись друг за другом на бешеных разноцветных лягушках, летали с этой сошедшей с ума горки... Она помнила, как Гарри, осмелев, нырнул и обнял её под водой, напугав до смерти и звонко получив тяжёлым хвостом по спине. А его прохладное скользящее прикосновение её мокрого тела преследовало потом не одну ночь, заставляя мучительно ворочаться и стискивать кулаки с такой силой, что ногти оставляли на ладонях красные серпики следов... Потом, вспоминая этот день, она каждый раз чувствовала, что у неё сводит горло, и глаза начинает щипать от слёз, — он был тогда рядом, они были вместе... Накупавшись до синих трясущихся губ, они грелись на солнышке, чуть дрожа и тая от жары, от сковавшей тела усталости, от сонной блаженной лени. Он, прищурившись, смотрел на неё сквозь ресницы — облупившийся на солнце нос, забрызганный веснушками, чуть угловатое, начавшее наливаться женственностью тело, испачканные, как всегда, чернилами пальцы и ладони, облепленные песком ноги... Убедившись, что на них никто не смотрит, она провела ладонью по его плечу, загорелому, чуть шелушащемуся от непривычного солнца; он слегка наклонил голову и коснулся её кисти быстрым поцелуем... Один Крум вспоминал это день с ужасом. Он не мог понять, что случилось: почему она совсем не обращала на него внимания, почему никак не реагировала на те ключевые фразы, что по ночам напевал ей баюнок, почему этот чёртов Поттер скользил по нему снисходительным взглядом победителя... И, чёрт возьми, почему этот кот всё время тёрся рядом, мяукал, смотрел влюблёнными глазами и периодически пытался требовательно ухватить за шиворот?! Неужели ошибся во время приготовления зелья? Это невозможно, он не первокурсник, рассыпающий по столу ингредиенты, не умеющий донести их от ступки до котла, — всё было приготовлено совершенно точно. Он снова и снова перечитывал порядок изготовления — но нет, всё сделано правильно, всё сделано верно. Он собственными руками надушил зельем её подушку и отправил в комнату баюнка. Так в чём же дело? *** Вернувшись к себе, Гарри с наслаждением залез в ванну (в этот раз ему пришлось за ней погоняться, у той сегодня было игривое настроение, и она отпрыгивала всякий раз, едва он заносил ногу), но лишь только он смыл с себя весь песок, как в дверь настойчиво забарабанили — так внезапно и громко, что ванна подскочила на всех своих четырёх лапах и выплеснула на пол почти половину воды. Поскальзываясь, на ходу заворачиваясь в полотенце и шаря по комнате глазами в поисках чего-нибудь, что можно на себя набросить, Гарри, шлёпая босыми ногами, подошёл к двери: — Кто там? Стук повторился, ещё более настойчивый, из-за двери раздался голос Гермионы — взволнованный и срывающийся: — Гарри, Гарри, это я, открой скорее! — Сейчас. Я, вообще-то... моюсь... — он щёлкнул замком и тут же метнулся обратно в ванную, где, чертыхаясь и с трудом удерживая равновесие на залитом водой полу, натянул на влажное тело одежду, и вернулся в комнату. Однако, увидев Гермиону, он тут же позабыл обо всех фривольных мыслях, бессовестно пришедших ему на ум: бледная, как полотно, она стояла, сжимая в руке выпуск Ежедневного пророка. — Это только что пришло с совиной почтой, — на её лице не было ни ужаса, ни страха — вообще ничего. Это была белая маска. Гарри развернул газету, и ему сразу бросилась в глаза набранная крупным шрифтом шапка: "Смерть министра Магии. Весь волшебный мир потрясён известием, что утром 12 августа жена министра Магии мистера Корнелиуса Фуджа миссис Аугуста Фудж, войдя в кабинет своего мужа, обнаружила его мёртвым. Все обстоятельства указывают на самоубийство: предсмертная записка, палочка — орудие самоубийства (из достоверных источников известно, что речь идет о Непростительном Заклятии); наложенные на дом охранные заклятия исключают возможность проникновения в дом посторонних. Миссис Фудж сообщает, что в последнее время муж был сильно угнетён и подавлен. Всем известно, что слухи о возрождении Того-Кого-Нельзя-Называть, муссируемые в последнее время, вызывали крайне отрицательное отношение покойного министра, однако, судя по его предсмертному письму и по последним событиям, происходящим в нашей стране, они были более чем не лишены оснований. Нашим специальным корреспондентам удалось узнать что, в записке покойный министр полностью признаёт свою вину за недальновидность и упущенное время и сообщает, что подобный груз непосилен для него. Это событие выплыло на поверхность только сейчас, спустя несколько дней, после того, как молниеносные точечные атаки Пожирателей Смерти разобщили деятельность магических подразделений, и страна оказалась на грани хаоса и кризиса. В верхних эшелонах власти начался раскол: часть высокопоставленных персон (возглавляемая Люциусом Малфоем) предлагает заключить некий мирный пакт, мотивируя это тем, что таким образом волшебная общественность выиграет время и сумеет оттянуть приближающееся открытое противостояние. Оппоненты, коих представляют такие известные волшебники, как возглавляющий Гильдию Авроров Дэниэл Хаммер, а также назначенный временным исполняющим обязанности министра Магии директор школы Чародейства и Волшебства Хогвартс Альбус Дамблдор категорически против подписания любых договоров с представителями Того-..." Гарри опустил газету и невидящим взглядом уставился в окно. Началось... — Гарри, ты посмотри, там, на второй странице — там снимки... нападению подверглись дома некоторых волшебников... Может, и Нора тоже... В маггловских городах — взрывы и теракты... Погибли люди... Мне страшно... Он поднял глаза и испугался: он никогда не видел её такой — бледное растерянное лицо, трясущиеся губы, стоящие в глазах слёзы. Гермиона попыталась взять себя в руки и прикусила губу, у неё вырвался какой-то булькающий звук, и она стиснула горло руками, словно пыталась удержать рыдания. Он смотрел на неё, испытывая какое-то странное чувство: он и боялся, и не боялся, по телу бегали мурашки, однако источником их был не страх. Он подошёл к ней, приподнял к себе её лицо и вытер со щёк слёзы. — Не плачь, — серьёзно сказал он. — Не надо плакать. Это война, и мы должны быть сильными. И не должны бояться — они только этого и ждут. Она послушно кивнула и ткнулась ему в грудь головой. И он вдруг увидел, что она — умная, находчивая, никогда не терявшая присутствия духа, — что она хрупкая и беззащитная; ему безумно захотелось защитить её, спрятать от всех напастей и ужасов. Он обхватил её руками, как птица, защищающая крыльями птенца и, подняв голову, взглянул в окно, где по-прежнему лучезарно сиял беспечный летний день. Не прошло и часа, как они вернулись с Янтры. Но это было уже словно в другой жизни. — Мы не должны бояться, — как заклинание, повторил он, сам не зная, кого хочет в этом убедить. *** Засыпая, Гарри снова и снова прокручивал в голове минувший день, распавшийся на две половины, — как на две жизни: счастливое влюблённое утро с первыми поцелуями и ураганом нежности, едва не снёсшим напрочь весь его разум и остатки самообладания; беспечный солнечный день... И — как рубеж — выпуск Пророка и Гермиона, хлюпающая носом в его футболку. Потом, когда прошёл первый шок, всё стало почти по-прежнему — неспешный обед, где новости обсуждались взрослыми, — Гарри едва ли понимал пару слов, однако по неторопливой плавной речи и царившему за столом спокойствию у него создалось ощущение, что, в общем и целом, всё под контролем, и Дамблдор, с его мощью и силой, сумеет удержать страну от катастрофы и всё наладить, — случались времена и похуже. C высоты своих пятнадцати лет Гарри было очень трудно осознать всю грандиозность и непоправимость случившегося, особенно тут, где палило солнце и улыбались люди, где безмятежно-лениво плыли по небу упругие пушистые облака и негромко журчали источники в тенистом саду... Разум упирался и не хотел принять, что в родной стране снова звучали Непростительные Заклятья и замертво падали волшебники и волшебницы, сражённые безжалостным "Авада Кедавра"... Однако понимание опускалось на него — как медленно, но неумолимо наползает на сияющее голубое небо серая и мрачная грозовая туча. Грома ещё не было слышно, лишь отдалённые всполохи молний предвещали беду, однако всё вокруг уже замерло и затихло в преддверии грядущей катастрофы, и успокоительные фразы и улыбки Крумов казались ему прощальными лучами обречённого бурей солнца. Отложив все уроки, днём Гарри занялся письмами — Рону в Нору, Сириусу... Он хотел написать Дамблдору, но отказался от этой мысли, так и не решив, что же писать и нужно ли, и вместо этого шмыгнул в библиотеку, где несколько часов прокорпел, конспектируя вытащенное из Запретной секции "Развёрнутое практическое приложение к учебнику по боевой магии для ФПК Авроров". Тренироваться и отрабатывать боевые заклинания на месте он побоялся, памятуя о том, что с первого раза у него нечасто что-либо выходило, однако боевой дух поднялся настолько, что Гарри пришёл на ужин, выпрямившись и расправив плечи, чувствуя, как воображаемый меч бьёт по ноге, а воображаемый арбалет оттягивает плечо. За ужином все старательно вели посторонние разговоры, мило улыбались и, если бы не повисавшие красноречивые паузы и тревожные взгляды, всё выглядело бы вполне обыденно. Треволнения минувшего дня не прошли даром и для Гермионы — вечером она отказалась от прогулки в лежащую рядом с замком волшебную деревушку, где обещалось какое-то невероятное народное гулянье с угощением и танцами на раскалённых углях, и, сославшись на усталость и желание почитать, осталась у себя. Так что роль послушного и вежливого туриста, мысленно скрипящего зубами от волнения, тревоги и желания побыть рядом с ней, пришлось исполнять одному Гарри. Вернувшись, он, едва волоча ноги от усталости, полный надежд и осознания их беспочвенности, отправился в тёмный сад, с трудом нашёл их тайный утренний уголок и присел на скамью, прохладную и влажную от выпавшей росы. Бездонное бархатное небо казалось чёрной истыканной серебристыми булавками звёзд мантией огромного древнего колдуна. Над головой торжественно шуршали листья, в ушах звенело от пронзительного стрекотания каких-то насекомых. Он ни о чём не думал, ни о чём не мечтал, никого не ждал. Он просто сидел, подтянув колени к подбородку, и впитывал остатки тепла, лета — остатки детства. Потом поднялся, рассеянно сорвав по пути какой-то благоухающий ночной цветок, вернулся обратно и подошёл к её двери — за ней было тихо и темно. Она спала... Вздохнув, наложил на цветок Заклятье Аquaticus, зацепил его за дверную ручку и отправился спать, безмерно благодарный Младену за то, что тот, в кои-то веки, решил не донимать его ночными беседами и расспросами. Гарри проснулся посреди ночи, злой, голодный и с больной головой. Что и не удивительно: ему во всех подробностях приснился ужин, во время которого он мрачно и устало копался вилкой в своей тарелке, с подозрением и тревогой косясь на негромко беседующих на другом конце стола Крума и Гермиону. Ему в собеседницы досталась едва понимающая по-английски сестра Крума, кажется, Душана, которая сразу же взяла бразды правления в свои руки и заботливо, словно пытаясь отвлечь его от траурных мыслей и тревожных новостей, навалила ему на тарелку целые горы еды, на уничтожение которой потребовалась бы, как минимум, парочка голодных горных троллей. Гарри даже начал послушно есть — но ровно до той секунды, когда Крум, улыбнувшись, не начал чем-то угощать Гермиону. Со своей вилки. Ненавижу национальную болгарскую кухню, — отчётливо осознал Гарри. — Почему бы им было не подать ростбиф. Или цыплёнка. Или вообще, — всё равно что, с чем бы она сама прекрасно справилась... Потом беседа с гастрономической перекочевала в их любимое русло — они заговорили о магии, о науке, о применении фундаментальных исследований в практических целях — в аспекте грядущих тревожных событий — и Гарри не впервые пожалел, что не так захвачен всеми этими нюансами трансфигурации и зельеварения. Сейчас бы тоже принимал участие в беседе, а не сидел таким вот болваном... Словом, упал духом, голода не утолил, да ещё вот и проснулся ни с того ни с сего. Определённо — хотелось есть. В воздухе отчётливо пахло бифштексами. С этим бесконечным остро-сладким соусом (интересно, а к десерту они его тоже подают?). Стрелки на часах-снитче, помахивающем серебристыми крылышками, показывали второй час ночи. В животе громко забурчало. Гарри обречённо вздохнул, встал и выглянул в коридор — одеваться было лень, вряд ли кого понесёт гулять в такую пору, так что вниз по лестнице до гостиной можно было бы вполне пробежаться в пижаме. Там, на столике у окна, всегда заботливо стояли фрукты и печенье. Конечно, можно было попросить сделать это спехов... Гарри покосился на бронзовый колокольчик на прикроватной тумбочке, но тут же отказался от этой идеи: болгарские спехи — не эльфы, по-английски не понимали, а заниматься пантомимой, пытаясь объяснить, чего же ему понадобилось посреди ночи, он был не в настроении. Кроме того, вероятность получить желаемое всё равно была не так уж и велика: в последний раз вместо яблок ему принесли целую тарелку помидоров, а через полчаса после того, как он попытался объяснить, что ему нужны новые орлиные перья, в комнату постучался вежливый и слегка встревоженный доктор. Стараясь не шуметь и не споткнуться, Гарри спустился в гостиную, тут же наполнившуюся слабым тёплым светом: так и есть, ваза с фруктами стояла именно там, где рисовало её голодное воображение. Гарри набил рот виноградом, сунул в карманы пару яблок, жадно вгрызся в грушу, попутно закусывая её печеньем, но тут в коридоре раздались приглушённые мягким ковром шаги, усталые тихие голоса, и он раненой птицей задёргался на месте. Сюда — не сюда, чёрт его знает, а он тут стоит как бедный родственник, с полными руками, карманами и ртом. Гарри шмыгнул за скользкую тяжёлую штору, вздрогнув от холодного, словно мокрого, прикосновения, едва удержался, чтобы не чихнуть от пыли, и затаился. Дверь открылась, и вошли... ну, конечно же... я так и знал ... значит, она не спала... где они были?.. что они делали?..— мысли стаей вспугнутых птиц заметались у него в голове, а кусок намертво застрял где-то на полпути к враз окаменевшему желудку. — Хочешь что-нибудь? Я бы предложил тебе вина, но, боюсь, английские законы это не одобрят, — невесело улыбнулся Крум. ...А уж я-то как не одобрю... — Виктор, налей сока, пожалуйста. В библиотеке было так душно... Даже голова гудит... — Всё потому, что ты горбишься, когда пишешь, вот у тебя шея и устает... Держи. Давай-ка я тебе её помассирую ... ...Я его убью. Прямо сейчас. — Да нет, ничего, Виктор... Не надо. — Голова пройдёт. Я тебе обещаю, — настойчиво повторил он. Гермиона, поколебавшись, всё же опустила голову, убрала с шеи волосы и отогнула воротник. …и её тоже. Гарри стоял и, чувствуя, что покрывается испариной, заворожёно смотрел, как длинные пальцы Крума сильно, но осторожно прикасаются к её коже, как она устало прикрыла и потёрла глаза, слабо заулыбавшись, как он смотрел на неё — сейчас, когда он думал, что его никто не видит, его взгляд снова наполнился таким жгучим желанием и тоской, что Гарри передёрнуло. Нет, он, конечно, уже был достаточно взрослым, чтобы точно знать, что испытывает мужчина, прикасаясь к (моей!!!) любимой (нет, точно убью!) девушке, но никогда не думал, что увидит это так близко. И что это выглядит так откровенно. Однако голос Крума оставался всё таким же непринуждённым и ровным. — Ну, так лучше? — Да-да, спасибо, всё в порядке, думаю, больше не надо... — чуть напряжённо ответила она. — Просто я ужасно устала сегодня... Такой ужасный день... Такие ужасные новости... Почему, ну почему я не взял палочку? Шарахнуть бы его сейчас каким-нибудь парализующим заклятьем. Или напустить на него чесотку...— и Гарри в бессильной ярости вцепился в тяжёлую скользкую ткань. *** Сам не могу понять, почему я тогда не смог удержаться: я осознавал, что снова поступаю опрометчиво, что могу её напугать и оттолкнуть — навсегда оттолкнуть от себя — однако, тепло и нежность её кожи под моими пальцами были так осязаемы, так зовущи, что я поцеловал её в нежный доверчивый изгиб, прикоснулся губами к мочке уха, провёл кончиком языка вдоль трогательных шишечек позвоночника... Она вздрогнула, напряжённо отстранилась — не думаю, что от нежелания, надеюсь, от неожиданности — и повернула ко мне голову: — Виктор, я уже просила... — брови её сдвинулись, но не успела она договорить, как раздался дикий грохот, гардина рухнула, и перед нами свалившимся сквозь каминную трубу чердачным котом — злой, взъерошенный, босой, в пижаме с оттопыренными карманами и надкусанной грушей в руке — предстал Гарри Поттер. Воистину — с таким соперником мне ничего не нужно делать, просто сиди и жди, когда он сам поставит себя в ещё более идиотское положение. Если такое, вообще, возможно, в чём я, глядя на его разъярённое лицо и нелепый вид, здорово сомневался. — Добрый вечер, Гарри. Ты там что-то потерял? ...Мозги и давно... Да, парень, не повезло тебе... ...Это ты сейчас у меня кое-что потеряешь... ...Боже, что я наделала!.. По-моему, Гермиона по достоинству оценила весь идиотизм этой ситуации — она ахнула, всплеснула руками и выбежала из гостиной. Я слышал, как её каблучки простучали по лестнице, хлопнула дверь... *** Что-то нечленораздельно промычав, споткнувшись и выпутавшись из шторы, Гарри рванулся наверх. Больше всего на свете ему хотелось что-нибудь сломать. Нечто подобное он уже испытывал во время достопамятного приезда тётушки Мардж — ворвавшись в комнату, он взбешённо лягнул чемодан (тот с грохотом въехал под кровать) и с каким-то сладострастием оторвал мерзкие дёргающиеся крылышки у часов (те обиженно пискнули и остановились). С какой завистью Гарри вспомнил, как Рон растерзал игрушечную фигурку Крума... Определённо — ему бы сейчас одной не хватило. Превратив подушку в большого бровастого медведя (конечно, резиновый Крум для битья подошёл бы лучше, но знаний по трансфигурации явно было маловато и, как следует отведя на нём душу, Гарри плюхнулся на кровать. Он пытался спать, просто лежать, сидеть, ходить — бесполезно: кровать превратилась в ящик с раскалёнными гвоздями, стул — в орудие пытки, пол жёг, в груди возился клубок змей... Он сам так до конца не понял, как, а главное — зачем — очутился у комнаты Гермионы. В коридор сквозь неплотно прикрытую дверь пробивался лучик света, он стукнул и вошёл, не дожидаясь приглашения. На столе громоздились книги, под потолком реяли свечи... Гермиона сидела, уронив голову на сложенные руки с зажатым в кулаке принесённым им цветком. Услышав шум, она выпрямилась, и подозрительно поблёскивающие глаза расширились и потемнели от удивления: — Гарри?.. — она прикусила губу и как-то некстати хлюпнула носом. ...Какая я идиотка. Что сейчас будет?.. — А ты кого ждала? — слова сами рвались с языка, он не мог, да и не хотел сдерживать раздражение и презрение в голосе. Она дёрнулась, словно, он её ударил. — Я никого не ждала — и тебя тоже. Что ещё случилось? — А ты, значит, не знаешь? Ты... Вы... чем вы там занимались? Он... Ты с ним... Я думал, ты и я... мы... после того, что было... — Гарри осёкся, просто стоял и тыкал в её сторону дрожащим от напряжения пальцем. — Слушай, Гарри, немедленно прекрати! Всё совсем не так! — она с каким-то умоляющим негодованием всплеснула руками, но он не дал ей продолжить. — О да! Словно я ничего не видел! — Гарри чувствовал, как у него сжимаются кулаки, его захлестнула волна боли и ярости, перед глазами снова появилась эта картинка — медленно склоняющийся и касающийся её шеи своими мерзкими слюнявыми губищами Крум! — ну почему, почему я всё понял только теперь! Значит, она обманывала... И всё это было неправдой... И она с ним...— Я все знаю: ты... ты просто использовала меня! Тебя бы не отпустили одну! Ты пригласила меня только ради того, чтобы прикрыться от родителей, и в это время с ним... Сейчас, когда у нас дома... Наши друзья, возможно... Предательница! — Гарри сам не понял, откуда в его руке взялась палочка — вроде бы ещё секунду назад она была у него в кармане. — Что?! Ты просто сошёл с ума! Как ты смеешь такое мне говорить?! Как ты смеешь меня в таком подозревать?! В школе Рон изводил меня своими кошмарными подозрениями, а теперь ты за мной следишь! Это, вообще-то, не твоё дело, но у меня с Виктором ничего нет. И вообще — Виктор тут совершенно не при чём!.. — чувство вины испарилось, Гермиона вспыхнула, вскочила со стула и теперь, стиснув свою волшебную палочку, стояла перед ним, яростно сверкая глазами и переполняясь гневом и отчаянием. С кончиков палочек уже сыпались разноцветные красно-оранжевые искры, наполняя комнату неуместным праздничным светом, наводящим на мысли о Рождестве. — Ну, так чем мы с ним занимались — скажи! Ну, скажи это, скажи! Что — не можешь?.. Тогда я тебе помогу. И она, размахнувшись, влепила ему свободной рукой сочную и звонкую пощёчину. ...Боже, он второй человек в моей жизни, на которого я подняла руку. Притом, что он совершенно прав, и я... и я его... Повисла гробовая тишина, на щеке Гарри медленно проявлялся отпечаток пятерни. Гермиона в совершеннейшем ужасе от содеянного стояла и отстранённо наблюдала, как он поднял палочку (сейчас превратит меня в слизняка...), сжал кулаки (скорее всего, просто стукнет...), разжал их (нет, наверное, придушит), шагнул к ней (ой, всё! — зажмурилась и сжалась в комочек)... Она услышала его шумный прерывистый вздох, почувствовала, как его руки — сейчас какие-то незнакомые и неожиданно сильные — стиснули с такой силой, что она жалобно пискнула и выронила палочку, глухо стукнувшуюся об пол. Он сжал её плечи и встряхнул, словно, старый половичок. Она съёжилась... И вдруг всё пропало: лишь неровный топот шагов, какой-то удар, невнятное чертыханье, стук двери — и тишина. Она открыла глаза — в комнате было пусто, на полу валялся сломанный и растоптанный цветок. *** Гарри рванулся к двери и, не вписавшись в проём, едва не вынес в коридор полстены. Ослепнув от горечи, он понёсся к своей комнате, громыхнул дверью и сразу же метнулся к чулану. Но гладкое прикосновение тёплой деревянной рукоятки метлы не принесло желанной радости и успокоения. Не потрудившись выбраться из замка, Гарри оттолкнулся от пола и вылетел наружу прямо через распахнутое окно, столкнув коленом с подоконника серебряный кувшин, гулко загрохотавший о камни под окном. Предательница, предательница, — стучало у него в голове в унисон с биением сердца. Он поднимался всё выше и выше, пока ему не показалось, что со всех сторон — и снизу тоже — его окружает только небо, густая темнота, истыканная крупными — с грецкий орех — звёздами. Его охватила зябкая прохлада, ветер свистел в ушах и нырял в рукава пижамы, задирая их до плеч и холодя горящее тело. Глаза щипало, грудь распирало, словно, внутри вспухал вулкан, — Гарри метался в ночи, кувыркаясь, входя в штопор и выныривая у самой земли, закладывая немыслимые петли, пока не почувствовал, что в душе начинает разрастаться мрачная, но упоительная радость — радость отчаяния, тёмная радость неведомой, неизбежной битвы, ощущение непонятного всемогущества. Он старался не думать ни о чём, но не получалось — мысли чёрным водоворотом кружились и кружились у него в голове. Он сейчас боялся самого себя, боялся — и не узнавал: никогда ещё такая ярость не охватывала его по отношению к людям. Он ненавидел Вольдеморта — единственного в мире, даже предатель Петтигрю не вызывал у него ненависти, лишь брезгливость и презрение. И вдруг эти же знакомые ощущения появились в нём при взгляде на ту, кому ещё утром он едва не признался в любви, словно Пандора распахнула свой ящик, выпустив оттуда всех тёмных демонов человеческой души. Щека горела так, будто к ней прикоснулись не ладонью, а раскалённым утюгом, будто с половины лица ободрали кожу. Невероятным усилием воли он остановил в себе растущий вал ревнивой ярости. Она ни в чём не виновата. Я сам позволил обмануть себя, водить себя за нос, как глупого телёнка на верёвочке... Гарри выровнял метлу над самой рекой, чиркнув по поверхности воды босыми ногами. Брызги рассыпались серебристыми каплями, звонко разбившись о тут же остекленевшую под луной реку — но он уже не слышал, он снова нёсся вверх, задыхаясь от рвущегося в легкие ветра. Надо просто всё забыть, всё выбросить, — приказал он себе. —Сейчас есть вещи и поважнее глупых страданий и ревности. Если она так поступила, значит, сделала свой выбор... предательница... Он взмыл вертикально вверх и, закрыв глаза, словно, кромешная тьма могла помочь ему, мысленно распахнул свою душу и выпустил наружу солнечные картинки — все поцелуи, прикосновения, слова, шорох листьев — отпустил на волю золотых рыбок счастья, запутавшихся в сети его памяти... Они сверкающими каплями падали вниз, в бездонную бархатную черноту — он старался не приглядываться и не прислушиваться, не вспоминать подробностей, боясь, что тогда не сможет справиться с собой и не сумеет навсегда расстаться с ними. Постепенно становилось легче. С каждой этой каплей уходили и боль, и обида. Он научился этому давно — ещё когда жил в чулане, и каждый вечер захлопывал дверь сознания перед унылой безысходностью грядущего и ужасом прожитого дня. Это был единственный способ не свихнуться от воспоминаний об унижениях, тычках, затрещинах и щипках и не сойти с ума при мысли, что завтра, послезавтра — день за днём — ничего не будет меняться. Заложив вслепую крутой вираж, Гарри открыл глаза и вздохнул с ощущением, будто с груди упал огромный валун, не дававший дышать. Летние ночи коротки — восток побледнел, и чёрную темноту сменила странная, тусклая серость, обращающая всё вокруг в безжизненный апокалиптический пейзаж. Замок внизу казался разломанным зубом, воткнувшим в небо острые прогнившие осколки-башни. Испытывая странное чувство, напоминающее (между нами говоря) похмелье (с коим Гарри по причине своей юности ещё не был знаком), он вернулся в своё с трудом найденное окно — помог тускло поблёскивающий на камнях помятым серебряным боком кувшин, слез с метлы и охнул, едва удержавшись на ногах: колени тряслись, всё тело ломило, скрюченные пальцы не разгибались, а голова гудела, словно колокол. Он чувствовал себя деревянной марионеткой в руках неумелого кукловода. В три захода доплетясь до стоящей в метре от окна кровати, он плюхнулся на мягко просевшее под ним ложе, внезапно ощутив, что боль в мышцах стала куда сильнее боли в душе — хотя это и казалось невозможным. Итак, главное на сегодня,— словно, читая самому себе лекцию, мысленно произнёс Гарри. — Первое: выучить какие-нибудь боевые аврорские заклятья. Второе — закончить эссе по Зельям. Благо, на это есть ещё два дня. Он представил предстоящие завтраки, обеды и ужины за общим столом в обеденном зале с Крумом и Гермионой... — его буквально скрутило от стыда, раздражения и боли. Как-нибудь перебьюсь... не впервой, — и Гарри с куда большим вниманием взглянул на запылившийся колокольчик. — Придется познакомиться со спехами поближе... На помидорах тоже можно протянуть. Сон не шёл, видимо, его время уже кончилось. Гарри лежал, глядя в потолок с ощущением, будто в глаза сыпанули по горсти песка — веки болели, глаза распухли и казались натёртыми до крови резким ночным ветром. Из раскрытого окна донеслись какие-то утренние звуки — еле слышный, далёкий крик петуха, разрезавший звенящую рассветную тишину, чьи-то лёгкие торопливые шаги по гулко откликнувшимся камням, скрип дверей... Небо заголубело, тусклые серые облачка стали розово-белыми от первых лучей солнца, навевая неожиданные кулинарные ассоциации. Гарри заворочался, в одеяле что-то зашуршало. Или ему показалось? Подрыгав для верности ногой, он убедился, что со слухом у него всё в порядке — действительно, газета, принесённая днём Гермионой, затесалась незамеченной к нему в постель. "...точечные атаки... категорически против... Несмотря на напряжённую обстановку, учебные заведения будут функционировать в своём обычном режиме. Официальные представители заверили наших корреспондентов в том, что в Хогвартсе предприняты дополнительные меры безопасности, так что родители — да и все мы — можем не волноваться за жизни и здоровье наших детей..."— сон, словно, ждал момента, когда Гарри, махнув на него рукой, решит скоротать время до... а впрочем, какая ему теперь разница — всё равно к завтраку он не пойдёт (Гарри поклялся себе в этом самой отчаянной клятвой) — и тут же дрёма брызнула клеем в глаза, поднять веки теперь было просто невозможно... Не в силах даже поудобнее устроиться на кровати, зевая с риском вывихнуть челюсть, Гарри с третьей попытки дрожащей рукой снял очки — и сквозь смежающиеся веки увидел Младена. Такого безудержного любопытства и нахального веселья Гарри доселе не доводилось наблюдать даже на лицах живых людей, не говоря уже о призраках. Однако чаша терпения на сегодня была не просто полна — она была уже с горкой. А потому Гарри, не говоря ни слова, угрюмо и решительно потянулся за палочкой, плохо представляя, каким проклятьем он "приложит" Младена, — но этого и не потребовалось: сделав умиротворяющий взмах рукой, тот покорно просочился сквозь стену с видом кошки, сладкий кусок у которой был выдернут прямо из зубов. Палочка застучала об пол — Гарри провалился в сон.