Ловец

День встретил Гарри раскатами грома и монотонным шелестом дождя. Вставать не хотелось — всё болело так, словно на нём всей школой тренировали заклятье Ступефай. И, возможно, не один день. Впрочем, даже если бы он чувствовал себя как-то иначе, желания вылезать из кровати всё равно не было. День ничего хорошего не сулил — и, словно в подтверждение этой мысли, опять сверкнула молния, прогрохотал гром; дождь, заброшенный порывом ветра на подоконник, звучно пробарабанил по помятому серебряному кувшину. Гарри мрачно взглянул на него, перевёл глаза на стол — и у него засосало под ложечкой: в вазе красовались фрукты и печенье, под белоснежной, вышитой красным крестиком салфеточкой что-то стояло. Похоже, завтрак. Даже не пытаясь думать, зачем, почему и кто распорядился доставить это к нему в комнату, Гарри поплёлся в ванную. Кривясь от ноющей боли во всём теле, вяло плеснул в лицо водой и, облокотившись на раковину, с отвращением уставился на себя в зеркало. Признаться, он делал это нечасто: во-первых, считал это не самым мужественным занятием на свете (конечно, формулировал он это не так, однако суть-то от этого не менялась), во-вторых, бриться ему было ещё рано (что его не то чтобы сильно печалило, но уже начинало слегка волновать), а для чего ещё нужны зеркала, он не знал. — Э-эх, дурень... — пробормотал он своему лохматому отражению с синими кругами под глазами и унылым выражением лица. Потом подумал и показал язык. Это не помогло — веселее не стало, более того, он почему-то почувствовал себя оскорблённым. И даже разозлился. Особенно, когда зеркало насмешливо фыркнуло в ответ. Вылив на голову пригоршню воды, не слишком-то успешно попытался примять и хоть как-то пригладить спутанные ночным ветром волосы, делавшие его похожим на какого-то диковинного дикобраза, и вернулся в комнату. Мысль о том, что придётся провести в ней безвылазно оставшиеся дни, неожиданно навеяла на него тоску. Он уныло взглянул на лужу, лениво перетекавшую с подоконника на пол, на аккуратно заправленную спехами за время его утреннего туалета кровать, на окно, за которым серая пелена дождя казалась плотной непроницаемой стеной, — и едва не взвыл. От предательской мысли, что Гермиона с Крумом сейчас сидят в библиотеке около уютно потрескивающего камина за очередным трактатом, беседуют о чём-то интересном или, может... — о нет, от этой мысли Гарри даже затошнило. Хотя, возможно, это было от голода. Он принялся за завтрак, сначала едва ли ощущая вкус того, что ел, но постепенно всё с большим вниманием относясь к заботливо приготовленной для него трапезе. Составив поднос на пол (через несколько минут его уже не оказалось на прежнем месте), Гарри задумчиво взглянул на учебники... и решительно тряхнул головой. Спустя пару часов он с наслаждением потянулся, слыша, как скрипят затёкшие мышцы, отложил в сторону перо. Трактат по Зельеварению особенно удался: помимо тринадцати основных способов применения змеиного яда для идентификации и нейтрализации негативных магических субстанций, Гарри, порывшись в книгах, обнаружил ещё три, причем получал ни с чем не сравнимое удовольствие, иллюстрируя это подробными описаниями и комментариями, каждый раз представляя себе на месте объекта проведённых исследований Крума. Ну, если Снейп и в этот раз не будет доволен...(Забегая вперёд — Снейп был доволен. Но не сумел наступить на горло собственной песне, сначала дав Гриффиндору десять очков за лучшую летнюю работу, а потом сняв двадцать за истошный вопль Невилла, усевшегося на подложенные Дином Томасом на стул бараньи глаза. Так что урок кончился традиционными минус десятью очками с Гриффиндора). Гарри поднялся и, подойдя к окну, свесился через подоконник, подставив голову прохладному дождю. Пахло свежестью, мокрой травой, водой. Камни под окном глянцево блестели. По-собачьи помотав головой, отряхиваясь от воды, он вернулся к столу. От долгого сиденья и ночных полётов всё болело, от книг трещала голова, ещё не полностью разогнувшиеся после вчерашнего пальцы больше не могли удерживать перо... Он вздохнул и решительно позвонил в колокольчик. Спустя полчаса, воровато прокравшись мимо двери Гермионы, он уже шагал по коридору к полуразрушенной башне, обнаруженной в один из первых дней, когда он случайно заблудился в замке. За спиной упруго покачивалась набитая помидорами футболка, превращённая, за неимением лучшего, в мешок. Башня встретила его негромкой капелью сквозь прохудившуюся крышу, воркованием голубей и приглушённым стуком дождя по черепице. Битые камни и скорлупа от птичьих яиц, щепки и какой-то железный хлам — именно то, что нужно. Во всяком случае, ни одна живая душа точно сюда не потащится. Особенно в такую погоду. Аккуратно разложив помидоры рядком на прогнившем бревне, Гарри вытащил из-за пазухи свой вчерашний конспект и ещё раз внимательно его изучил. — Итак, Заклятье Explosio или Взрывающее... Указать на объект, потом резкое движение кистью вверх и вправо... Так-так... Explosio! Гарри был потрясён тем, что у него получилось с первого раза и, главное, КАК это получилось — до сих пор заклинания не были его сильной стороной и требовали многочасовых тренировок. Даже глядя на то, что случилось с помидором, он почувствовал себя не очень хорошо. Однако гонор и природное любопытство не дали остановиться на достигнутом — через час помидоры почти кончились, зато стены, пол, бревно и сам Гарри были щедро политы томатным соком и заляпаны красной мякотью, навевающей мысли о кровавых жертвоприношениях. За Взрывающим заклятьем последовало Измельчающее, Режущее — словом, Гарри почувствовал, что день не потрачен впустую. Покончив с тремя последними обречёнными на заклание овощами тремя уверенными взмахами палочки, он с чувством мрачного удовлетворения протёр очки и как следует вытерся опустевшей футболкой. С непривычки он чувствовал себя совершенно измотанным. Следующая задача оказалась куда труднее: то ли Гарри плохо законспектировал, то ли что-то упустил, то ли просто так устал, что был не в силах сосредоточиться — а может, и замахнулся на слишком сложное для себя — но защитная оболочка никак не хотела получаться. Судя по условиям использования, она должна была предохранить от некоторых проклятий, а также препятствовать повреждениям при столкновении физических тел друг с другом. У Гарри же не получалось ничего крупнее и прочнее мыльного пузыря, лопавшегося даже от слишком сильного дыхания. — О, смертное дитя, зачем пришёл ты? Зачем нарушил грёзы ты мои? Он неожиданно раздавшегося заунывного тихого голоса прямо над ухом Гарри едва не выпрыгнул из собственных штанов. Воистину, страх изменяет границы человеческих возможностей, — осознал он, очутившись в следующий миг метрах в трёх с палочкой наизготовку напротив уныло колышущегося в воздухе полупрозрачного призрака в длинном платье и увядшем венке. Длинные дымно-белёсые косы спадали почти до пояса. На лице девушки застыло страдальческое выражение — что-то в ней неуловимо напомнило Гарри Плаксу Миртл. Однако эта — определённо — была куда симпатичнее. — Я... Извините... — Гарри обвёл глазами башню и впервые осознал, во что он превратил и без того не самое привлекательное помещение. Всё было забрызгано настолько, что на ум приходила мысль, что тут совсем недавно прирезали стадо свиней. — Я потом уберу... Простите... Я не знал, что тут кто-то есть... — Покоя нет нигде мне в этом замке... Я счастлива была бы в тихом месте предаться созерцанью и мечтам. Но мне не суждено уединенье, лишь только в грёзы окунусь свои — о вечности, о суете мирской — как снова юнец назойливый шумит и суетится... К чему все эти возгласы и крики? Гарри молчал, не зная, что сказать, от завываний на него нашла оторопь, и он мысленно попросил призрака убраться куда-нибудь подальше. Однако прозрачная дева, видимо, была не прочь пообщаться, коль скоро её уединение всё равно было нарушено самым бесцеремонным образом. Она сделала более благосклонное выражение лица и взглянула на Гарри полными печального любопытства глазами. — Что привело тебя сюда, о, юный рыцарь? — Я... я искал тихое место, где можно было бы попрактиковаться в боевых заклятьях... на улице дождь. Я как-то был здесь и подумал, что тут никого нет, и я никому не помешаю, — сбивчиво забормотал Гарри. И, подумав, снова прибавил, — извините. А вы... — порывшись в памяти, он вспомнил какие-то обрывки из рассказа Младена. — Это ведь Солнечная башня, да? И вы — Лукреция? Девица просветлела и с достоинством сделала что-то вроде реверанса. Ей явно польстило, что Гарри назвал её по имени. — О да, мой юный друг... — от всех этих эпитетов — "юнец", "смертное дитя", "юный рыцарь" — Гарри уже начал раздражаться: девица вряд ли была много старше его самого. Ну, если, конечно, считать прожитые ею годы... Вздохнув, он решил, что, пожалуй, не стоит акцентировать на этом внимание. — Скажи мне, мальчик милый, к чему тебе вся эта суета? Волшебники, победы, пораженья... Есть только свет и тьма, они — внутри тебя. И не помогут палочкой маханья, и не помогут ненависть и гнев... От скверны лучше помыслы очисти, пойми, что жизнь — пустая трата дней, не придавай ей важного значенья и не пытайся смысла ей придать... — Но ведь война грядёт и битва уже близко! — возразил Гарри и мысленно чертыхнулся: от завываний Лукреции голова шла кругом, он сам не заметил, как его ответы тоже начали укладываться в размер. — Все войны — суета, жизнь смысла лишена. Смерть, впрочем, тоже... Всё тщета, пустое — и битвы, что весь мир грозят обрушить, — о, сколько раз я видела всё это. Ты встанешь в строй — и рухнешь от проклятья, и не оставишь память о себе. Ты, милый смертный мальчик, станешь прахом, песчинкой — мир не вспомнит про тебя... И позабудет дату твоей смерти задолго до того, как, бездыханный, ты рухнешь наземь... Будет всё, как прежде — пройдут века, всё снова повторится: вновь зло воспрянет, снова грянет битва, и жертва твоя будет не нужна, пойми, малыш... Оставь же эти крики, и эти жесты глупые — оставь. Уединись в заброшенной пустыне, и осознай, что мир тебе не нужен... Ведь главное — ты сам... — Нет, это всё неправда! Мир нужен мне, и если я могу... — О, смертное дитя, что можешь знать ты? Что можешь ты? Ведь сотни лиц у зла — не сможешь устоять ты перед ними и защитить не сможешь никого... Зачем же делать вид, что ты всесилен? Зачем бессмысленно пытаться устоять, зачем сопротивляться и бороться? Гарри упрямо набычился. Но, в самом деле, — не спорить же с этой девицей. Уж если даже Младен за несколько веков не смог образумить её... Она сделала несколько кругов по башне, снова зависла перед ним, сняла веночек и, старательно расправив засохшие цветы, опять аккуратно приспособила его на голову. — Поверь, теперь я знаю всё о смерти. О мести. Ярости. Любви. О состраданье. Считаешь, лишь живых снедают страсти — о нет, тому пример я яркий, ведь смерть для меня не стала избавленьем — и призраки подвержены страстям, покоя нет для девы и за гробом... — Лукреция взмыла на пару футов вверх и зависла, молитвенно сложив руки. Было очень забавно смотреть, как сквозь неё идет дождь. Гарри даже захотелось поймать эти капельки: интересно, они холоднее остальных или нет? — Это вы про Младена? — рассеянно поинтересовался юноша, прикидывая, как бы это сделать понезаметнее. — Ужасный, невоспитанный развратник! — определённо, будь она живой, она бы покраснела, Гарри увидел, как её щеки начали серебристо переливаться. — Мужчины — грязные убогие созданья, от женщины им нужно лишь одно! Перед глазами Гарри помимо его воли снова встала картинка Крума, целующего нежный изгиб шеи Гермионы, и он, скрепя сердце, мысленно согласился с нудной Лукрецией, испытав к ней даже что-то вроде сострадания. — А как вы?.. — слова соскочили с губ быстрее, чем Гарри успел захлопнуть рот. Он отнюдь не был уверен, что все призраки так же любят разглагольствования о своей смерти, как Плакса Миртл или Почти-Безголовый-Ник. — Как умерла я? — радостно подхватила она, и Гарри с облегчением перевёл дух. — Мужлан презренный к горлу нож приставил, чтоб крепость свою девичью сдала. Когда ж его отвергла непреклонно, замуровал меня он в комнате пустой, где дни свои печальные скончала. — Какой кошмар... — Гарри, словно между прочим, дотянулся-таки до капающего сквозь неё дождя. И правда, это скорее напоминало градины, нежели капли. Надо же, как интересно... — О да, кошмар ужасный, — подхватила Лукреция, в голосе которой зазвучали кокетливые нотки. — Девица неприступна быть должна, я девственность свою ценила выше жизни... И выше жизни он ценил любовь — не получив её, меня он проклял страшно и вверг в бессмертье, смертью наградив... Гарри смущённо кашлянул и снова завертел головой, с деланным вниманием разглядывая живописно украшенный им разор и запустение Солнечной башни. — Пожалуй, я пойду... — Как жаль... прощай, мой рыцарь... — скорбно пропела дева и вдруг нырнула вниз, подлетев прямо к его лицу и заглянув в глаза своими полупрозрачными, как родниковая вода, очами. Гарри готов был поклясться, что в них мелькнуло что-то вроде сочувствия. И насмешки. — Есть один урок, что вынесла из смерти я жестокой: одно и то же чувство может стать клинком отравленным иль крепкою бронёю... Убьёт тебя предательской рукой, иль защитит от смерти неминучей... И она бесшумно исчезла в полу, оставив Гарри в недоумении стоять посреди заляпанной помидорами башни, хлопая глазами. Немного поразмышляв о последней фразе невинно убиенной Лукреции, он решительно взмахнул палочкой: — Purgatio! — всё вокруг приобрело прежний заброшенный серый вид, кровавые останки помидоров бесследно исчезли. Дождик меланхолично постукивал о битую черепицу на полу, под крышей снова тихонько ворковали успокоившиеся голуби. — Servo involucrum! — ещё раз попробовал Гарри, и, ткнув пальцем разноцветный переливающийся пузырик, звонко лопнувший при прикосновении, отправился к себе. *** Гермиона сидела за столом, в пятый раз перечитывая письмо от родителей и пытаясь не сойти с ума от разом рухнувшей на неё лавины новостей. Ужасных новостей. Второе письмо, скреплённое печатью Хогвартса, она ещё не вскрыла, сразу определив, что там, скорее всего, традиционные указания по поводу начала нового учебного года. Теперь же оно и вовсе было позабыто, Гермиона сидела, тупо перечитывая строчки, написанные рукой отца и приписку, сделанную деловитым убористым почерком матери. Глаза выхватывали из письма обрывки слов, отдельные строки, она мучительно пыталась свести их вместе, словно складывала — помимо своей воли — какую-то совершенно ужасающую мозаику, зная, что в тот момент, когда на место будет вставлен последний кусочек, картинка тут же оживет. И кошмар воплотится в жизнь. " ...слава богу, что все остались живы и практически не пострадали... Чарли уже выписали из больницы... оправилась от нервного срыва... Всё выгорело дотла... нападения на улицах в волшебной части Лондона, как нам написал мистер Уизли... Дома высокопоставленных чиновников... очень тревожно... Для вас сейчас самое безопасное место... Дамблдор сам пришлет указания... (почерк матери) Девочка моя, надеюсь, у вас с Гарри всё хорошо — я рада, что он рядом с тобой в эти дни, на него можно положиться...Совиная почта работает с перебоями, говорят, что каминная сеть отключена ...не знаем, когда ты получишь это письмо... передай привет Гарри, мы волнуемся за вас... У нас всё хорошо, сейчас уже спокойно, полиция на всех углах..." Гермиона вздохнула и попробовала собраться с мыслями. Ей это плохо удалось: было страшно, было ужасно одиноко, она чувствовала себя совершенно беззащитной. Ведь раньше рядом всегда стояли друзья, и она ничего не боялась именно потому, что знала — они придут на помощь. И всегда была готова помочь им сама — по первому зову. Она потянулась ко второму письму. Как ни странно, там было вовсе не уведомление о начале учебы, подписанное деканом факультета, профессором Макгонагалл. Это было письмо от Дамблдора, скреплённое его личной печатью с изображением феникса. "Мисс Грейнджер, вынужден Вам сообщить, что печальные события, произошедшие за время вашего с мистером Поттером отсутствия в стране, вынуждают меня по понятным причинам принять дополнительные меры безопасности относительно вашего возвращения. Подробные инструкции переданы мистеру Круму, во всём полагайтесь на него, ничему не удивляйтесь и не задавайте лишних вопросов: всё делается с моего ведома и по моей просьбе. Пользуясь случаем, напоминаю, что учебный год начнётся, как всегда, первого сентября: поезд в Хогвартс будет отправляться с платформы 9 и три четверти. О времени отправления вы будете извещены дополнительно. Счастлив сообщить Вам о назначении старостой факультета Гриффиндор. Я был бы рад преподнести Вам нагрудный знак до начала учебного года, однако, с учётом текущих обстоятельств, Вы получите его уже в школе. Директор Школы чародейства и волшебства Хогвартс профессор Альбус Дамблдор". Если бы ей кто-нибудь совсем недавно — каких-нибудь пару недель назад — сказал, что весть о назначении старостой оставит её равнодушной, более того, даже вызовет смутное раздражение, она бы просто рассмеялась. Или же здорово обеспокоилась за своё психическое здоровье. Но сейчас было именно так. Едва обратив внимание на эту приписку, она вытащила из ящика стола пергамент, макнула в чернила перо и задумчиво покусала кончик, пытаясь сообразить, что же и кому нужно написать. "Профессор, мы очень благодарны Вам за заботу и выполним все Ваши указания. У нас всё хорошо, причин для беспокойства нет. Гермиона Грейнджер". Гермиона критически взглянула на письмо и осталась им крайне недовольна. Однако, как ни мучилась, ничего более пространного придумать не смогла. Письмо родителям было тоже не самым красноречивым: что она могла им написать, кроме того, что у неё всё хорошо и что причин для волнений нет, потому что директор обеспечит их безопасность от момента отъезда отсюда до прибытия в школу, которая является самым безопасным местом на земле, потому что... Она машинально писала буквы, мысленно выводя совсем другие строки: «Мне страшно и одиноко. Я поссорилась с Гарри, и мне от этого очень больно. Я не знаю, что происходит дома, мне страшно за моих родных и друзей... Я не знаю, что мне делать ...Я не знаю, что со мной случилось... Я не знаю, что всех нас ждёт... Я не знаю... я не знаю... я не знаю...» Но это письмо, конечно, никогда не будет отослано, потому что нечего будет отправлять, — оно не будет даже написано, его некому писать: Гермиона всегда была девушкой сильной, привыкшей самостоятельно справляться с трудностями... ...с любовью, Гермиона. Она поставила аккуратную точку, помахала письмом в воздухе, суша поблескивающие на пергаменте чернила, и решительно направилась вниз, чтобы попросить у Виктора сову, — та, что прилетела, явно была не готова совершить столь дальнее путешествие немедленно. Проходя мимо комнаты Гарри, девушка машинально прислушалась. Из-за двери не доносилось ни звука. Эти два дня она видела его только мельком — утром нескладная и непривычно вытянувшаяся за лето фигура в белой футболке и джинсах мелькнула в саду, потом они столкнулись в библиотеке; вчера под вечер, выглянув из окна, она увидела, как он спускался к реке, то пропадая в незаметных с такого расстояния овражках, то снова выныривая — уже едва узнаваемой точкой вдали. Он не разговаривал с ней, ничем не показывал, что вообще её замечает. Сегодня вечером на ужине, когда они сидели напротив, через стол, он старался вести себя, как обычно — впрочем, это было несложно: он всегда был немногословен и, поев и поблагодарив всех, самым первым ушёл к себе. Как ни странно, их размолвки почти никто не заметил, а если и заметил, то наверняка списал плохое настроение и грусть на тревожные новости из дома. Только Стана куксилась над своей тарелкой, бросая тревожные взгляды на Гарри, возмущённо-презрительные — на Гермиону и мрачные — на Виктора. Виктор же, напротив, был на редкость внимателен, ненавязчиво предупреждал все ее желания, и, главное, не задавал никаких вопросов, за что она была ему безмерно благодарна. Он ни разу не обмолвился — ни единым словом — о произошедшем и, что она особенно оценила, не пытался воспользоваться моментом. Едва под ней чуть запела лестница, Крум вскинул глаза от книги и поднялся из своего кресла, указав на письма, что она держала в руках: — Тебе нужна сова, чтобы отправить почту? Она кивнула. — Я сегодня получила письмо из дома. И от Дамблдора, насчёт... — она осеклась, увидев, что он резко вскинул палец к губам. — Не надо об этом говорить, ладно? Даже здесь. Всё узнаете завтра, когда будете возвращаться... Я провожу тебя в совятню?.. Конечно, Гермиона могла дойти туда и сама, но ей и правда хотелось, чтобы сейчас рядом кто-то был. Они молча двинулись по гулким и сумрачным каменным переходам, факелы вспыхивали на их пути и гасли за спиной. Гермиона зачем-то рассеянно считала шаги, в подсознании крутилась мысль, что, наверное, невежливо просто идти и молчать, — но говорить совсем не хотелось, а Виктор, кажется, понимал это и совсем не тяготился безмолвием. Совятня встретила их шорохом крыльев, уханьем, птичьим запахом. Под ногами похрустывали чьи-то тонкие белые косточки. На жерди в дальнем, самом тёмном углу, подвернув голову под крыло и нахохлившись, спала Хедвига. Перья у неё не блестели, как обычно, да и вид был исхудавший — наверное, она тоже недавно вернулась, — подумала Гермиона. Сосредоточенно, словно выполняя важное и ответственное экзаменационное задание, она привязала письма к лапе большого филина, угостила его кусочком завалявшегося в кармане печенья, и тот, тяжело и шумно расправив крылья, сделал круг по башне и вылетел в широкое окно. Девушка проследила за ним взглядом — огромная тёмная птица на фоне заката. В преддверии вечера птичьи стаи с гомоном носились по небу, вот филин затерялся в одной из них... Когда чёрная рябь схлынула, его уже невозможно было увидеть. Сзади послышался хруст шагов — она, даже не поворачиваясь, знала, что Виктор подошёл и встал за спиной. Его руки легли ей на плечи — в этом не было никакого призыва, никакого подтекста — всего лишь дружеский, даже участливый жест. Она была рада ему. — Знаешь, — голос был низок и негромок, а интонация такая, словно он собирался рассказать ей старинную и очень таинственную сказку, — а я ведь был любимым учеником нашего Прорицателя. Хочешь, предскажу тебе судьбу? Она сама не знала, чего она в данный момент хотела меньше: разве что заново прожить тот злополучный позавчерашний вечер. Но промолчала. Ей сейчас нравилось слышать его голос — и было совсем неважно, что он говорит: он мог бы цитировать Софокла в оригинале или же читать лекцию по японской каллиграфии. Поэтому Гермиона просто кивнула головой. — Начнём с предсказаний судьбы по полету птиц... Или нет, лучше с хиромантии. Дай-ка мне твою руку... Гермиона послушно повернулась и протянула ему развёрнутую вверх ладонь. У него была мозолистая рука — рука игрока в квиддич. Эти жёсткие мозоли от метлы чуть царапали её нежную кожу. Наверное, и у Гарри со временем будет такая же шершавая и жёсткая рука,— некстати подумала она. Он углубился в изучение линий, нежно водя по ним пальцем. Его прикосновения были приятны, они успокаивали её нервозность и будили внутри какие-то чувства и желания, которые были уже ей знакомы. Она медленно подняла глаза на Крума — тёмные волосы упали на склонённое лицо, губы беззвучно шевелились, словно он молился; он сосредоточенно изучал рисунок, что судьба оставила на её розовой ладони. Брови ещё больше сдвинулись, превратившись в горизонтальную тёмную полосу, разделяющую лицо пополам, он удивлённо вздохнул, бросил на неё быстрый тревожный взгляд и, увидев, что она с вежливым любопытством наблюдает за ним, постарался улыбнуться. — И что же? — равнодушно спросила она, переводя взгляд к окну напротив, сквозь которое струились последние лучи вечернего солнца, напоминающего огромный кровавый глаз. Вот его тускнеющую огненную поверхность рассекла ещё одна стая птиц. — Перед тобой открылись тайны грядущего? Он молча взял вторую руку и снова заскользил пальцем по тропинкам, проложенным на ладони судьбой. Потом смущённо произнёс, пряча глаза: — Честно говоря, я тебя обманул. Этот предмет всегда казался мне глупостью, поэтому я едва-едва закончил по нему семестр, а потом и вовсе бросил... Я думал, что смогу сейчас что-нибудь вспомнить или придумать, но ничего не вышло... — и он расстроено улыбнулся. — А я-то думала, ты всегда был примерным студентом, — её губы тронула беспомощная улыбка. Он нежно и чуть растерянно смотрел на неё, всё ещё машинально поглаживая пальцем её ладонь, и вдруг, словно проснулся: движения стали более осознанными и волнующими, она почувствовала, что начинает впадать в какой-то транс. Красное солнце, утратившее дневную жгучесть, ласкало глаза, монотонный гомон и тихое уханье убаюкивали, а эти нежные, волнующие прикосновения кружили ей голову, как какой-то упоительный, печальный танец. Ей внезапно стало очень жарко. Вдруг он слегка сжал её руку и медленно поднёс к губам, коснувшись лёгким поцелуем кончиков чуть испачканных и пахнущих чернилами пальцев. Она едва заметила это — вокруг всё плыло, в груди росли рыдания — она знала, что потом сразу станет легче. Совсем скоро... ещё чуть-чуть... Его слегка влажные, мягкие губы скользнули к её запястью, рука двинулась к плечу, перелетела на талию, он потянул её к себе — она послушно подалась вперёд, почувствовав прикосновения его губ на своём виске, на щеке, подбородке — словно он рисовал границы волшебной страны, не решаясь войти в неё, — и вот он коснулся её губ. Она принимала поцелуи отрешённо, едва ли осознавая, что происходит. Боль, страх и отчаяние настолько распирали её изнутри, что ей казалось, что всё происходит не с ней, с кем-то другим. Она отстранённо удивилась, что эти прикосновения совсем другие: от него исходил иной запах, губы были непривычны наощупь, подбородок слегка колол её кожу, а над губой сразу начало чесаться от раздражения. Странное ощущение неправильности происходящего стало последней каплей, она прикрыла глаза и почувствовала, как по щекам потекли долгожданные слёзы, сразу же даруя облегчение. Он целовал и целовал её, не в силах остановиться, хотя она сейчас напоминала статую. Статую, сделанную из соли, — солёные щеки и губы, солёный подбородок и даже солёный нос. Она беззвучно плакала, слёзы текли из-под плотно закрытых глаз, губы чуть подрагивали. — Гермиона?.. И, словно прорвало шлюзы, — она всхлипнула и разразилась слезами, уткнувшись ему в грудь. Она плакала самозабвенно и отчаянно, напомнив ему рыдающих над сломанной игрушкой племянников. Он растерянно похлопывал её по спине с чувством, будто его выдернули из чудесного сна и сунули в чан с холодной водой, мысленно проклиная это братское ощущение, вмиг лишившее его права нежно прикасаться к ней. — Ну-ну... Она постепенно затихла и только судорожно всхлипывала, пряча лицо в его рубашке, издающей какой-то горячий, чуть кисловатый запах — запах долгого летнего дня, пота, травы, мужчины. Потом подняла красные, опухшие глаза, прикусила губу, глубоко вздохнула и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала куда-то в уголок губ. — Спасибо тебе, Виктор... И раньше, чем он успел удержать её, повернулась и вышла — он стоял, глядя в небо и слушая звуки лёгких удаляющихся шагов. — За что? — спросил он, едва ли понимая, к кому обращается. Гермиона проделала тот же самый путь назад куда быстрее — факелы едва успевали вспыхнуть, как тут же гасли, звук торопливых шагов гулко разносился в сгустившихся сумерках. Она не думала о происшедшем — проплакалась, и сразу стало легче, слёзы вымыли боль из души, и она постаралась переключиться на всякие мелочи: на то, что надо собрать вещи, на то, что эта ночь — последняя, и уже завтра в это же время вокруг будут другие места и другие люди... Последняя ночь. И всё останется в прошлом. А через неделю — Хогвартс, учеба, и ей будет и вовсе не до чего. Хогвартс... Маленький островок мира и покоя в бушующем огненном водовороте. Место, где можно не бояться ни за себя, ни за своих друзей. Место, где им дадут силы и знания, чтобы защитить мир от смерти и разрушения, хаоса и ужаса... Место, где научат быть мудрыми и справедливыми, великодушными и смелыми... Место, где каждое утро — что бы ни происходило — их будет ждать на столе холодный тыквенный сок, овсянка, тосты... — такие слегка поджаренные, золотистые... Она упрямо цеплялась за эти мысли, как за соломинку, но кто-то внутри следил за её потугами с усталым раздражением. И Гермиона виновато умолкла... В гостиной на пушистом ковре сидела Боряна, старательно собирая мозаику (Гермиона вздрогнула: где-то это уже было...), не в силах побороть навязчивое любопытство, она шагнула вперёд и нагнулась над девочкой: почти все кусочки уже стояли на своих местах, и уже был ясно виден приготовившийся к взлёту дракон. Девочка задумчиво теребила квадратик, явно не зная, куда его приспособить, а сидящая рядом Стана, лишь только Гермиона вошла в комнату, прекратила ей помогать, уставясь на девушку странным взглядом, в котором не было ни капли привычного задорного веселья. Глаза её были тёмными, а лицо не по-детски серьёзным, словно каменным. — Може? — спросила Гермиона, присаживаясь на корточки рядом, и Боряна послушно протянула ей кусочек. Гермиона быстро примерила в одно место, в другое — и приспособила его к рисунку. — Благодаря, — кивнула девочка и вернулась к своему занятию. Один, другой, третий... — вдруг дракон зарычал и, извергнув пламя, взмахнул крыльями, заставив Боряну взвизгнуть от радости, а Гермиону — подскочить от неожиданности. Слабо улыбнувшись и чувствуя между лопатками буравящий взгляд тёмных глаз Станы, она двинулась наверх. Ступеньки молчали под ногами, словно разделяли общее напряжение, усталость и печаль. Дверь Гарри была прикрыта неплотно, оттуда доносилась какая-то возня, лучик, выбивавшийся в коридор, постоянно мигал и дёргался — кто-то курсировал по комнате туда-сюда, заслоняя свет. Потом послышался странный шум — по полу провезли что-то плоское и тяжёлое. Чемодан, — догадалась Гермиона. — Он тоже собирается... Да, завтра уезжаем. Интересно, а Виктор проводит нас на поезде до вокзала? Она представила несколько часов пути с Гарри... и передёрнулась. Ей снова пришли на ум все эти гадкие фразы, все эти брошенные в лицо гнусные намеки... — Дурак, — возмущённо фыркнула она под нос и зашагала к себе в комнату, стараясь производить как можно больше шума. Громко хлопнула дверью. И, прижавшись к ней спиной и закрыв глаза, устало сползла на пол. Но уединение ей было не суждено: прямо над ухом раздалось глумливое хихиканье. Младен,— поняла Гермиона, не открывая глаз. — Вот его-то мне и не хватало для полноты ощущений сегодняшнего дня. — О, моя милая леди, сколь прискорбно видеть вас в печальном расположении духа!.. Признаться, мне показалось, что после нежных объятий в лучах заходящего солнца ваше настроение будет куда веселее. — Иди к чёрту, — равнодушно посоветовала она, не открывая глаз. Вообще-то, Гермиона обычно была девушкой вежливой и воспитанной, но с этим полупрозрачным нахалом она не церемонилась с первого же дня — после того, как он вылез у неё прямо из-под полотенца, которым она была обмотана после ванной. — К чёрту, к чёрту! — укоризненно закудахтал Младен. Голос его то приближался, то отдалялся — видимо, он, как всегда, летал кругами по комнате. Вот ведь неугомонное создание,— беззлобно подумала Гермиона. — Как невежливо столь благородной даме употреблять выражения, достойные кухарки! Поди, с вашими влюблёнными кавалерами вы общаетесь совсем на другом языке? То-то я погляжу, они, ровно одержимые, корпят все дни и ночи над книгами — не иначе повышают свой... как его... культурный уровень. А юный Гарри Поттер после того, как пару дней назад едва не разнёс в припадке ревности свою комнату вместе со всем остальным замком, вообще проводит всё своё время исключительно за письменным столом. Видимо, считает, что судорожной работоспособностью можно победить любовную горячку... И — представьте, юная леди, — Гермиона, наконец, открыла глаза и увидела действительно плавающего туда-сюда по комнате Младена, на лице которого застыло издевательски-постное выражение, — к кровати своей даже не подходит. Боится кошмаров. Или чего ещё похуже... Вдруг ещё приснится, — Младен ехидно хихикнул и, выпятив губы, издал несколько поцелуйных звуков, — скамеечка у родника или пляж. Я всё знаю, я всё знаю — слышал, как Стана шушукалась с сестрицами! — торжествующе добавил он и показал язык. — А не устроить ли вам показательный рыцарский турнир, моя любезная госпожа? Турнир на волшебных палочках, проигравший автоматически превращается в предмет нижнего белья, победителю достаётся юная дева — и все вокруг счастливы. Ай-ай-ай! — взвыл он, сообразив, что упоминание о волшебных палочках было явно излишним: Гермиона вмиг оказалась на ногах и, метнувшись к столу, решительным жестом направила её на Младена. — Efflo! — и того выдуло сквозь стену. Но не успела она опустить руку, как раздался стук в дверь. Гермиона рассерженно развернулась с твёрдым намерением отправить непрошенного гостя восвояси и, может быть, даже самым грубым способом. Стук повторился — какой-то робкий. Поколебавшись, Гермина всё же опустила палочку и пригласила: — Войдите. На пороге, теребя ручку двери, вцепившись в неё, как в спасательный круг, стояла Стана. Она кусала губы, уставившись в пол. Гермиона приветливо улыбнулась и сделала шаг, чтобы пригласить девочку в комнату, но та вдруг сердито мотнула головой и оторвала от пола взгляд: — Нельзя. Очень плохо это — обращаться с людьми так. Ты пользуешься ими. Обоими. Как вещами. Ты... — она замялась, потом перешла на болгарский, опять замолчала, мучительно подбирая слова, и, вспыхнув, неожиданно закончила очень выразительным и коротким грубым словом, заставив Гермиону оторопеть. Ей и в голову не приходило, что тринадцатилетняя девочка может знать такие слова. Что слово было именно из "таких" она была совершенно уверена — уж больно эмоционально произнёс его Виктор, в очередной раз споткнувшись о не дающего ему в последнее время прохода Косолапсуса. — Стана... Но та снова вцепилась зубами в нижнюю губу и выскочила за дверь, изо всех сил захлопнув её за собой и оставив Гермиону в ошеломлении стоять посреди комнаты. Устало вздохнув, она побрела к своей кровати, махнув на всё рукой и решив разобраться со сборами наутро. Спехи старательно подготовили постель к ночи: свежее белье, призывно отогнутый уголок одеяла, взбитая подушка и — привычно свернувшийся на ней Косолапсус. Он спал, подрагивая лапами, отрывисто помявкивая и дёргая усами. Ишь, счастливчик,— с завистью подумала Гермиона. У неё было подозрение, что её сны будут не такими насыщенными и сладкими. Она осторожно прижала подушку к животу и опустила вместе со спящим котом на пол. Хоть одному существу я сегодня сделала доброе дело...— вяло разделась, побросав вещи куда попало, — ей хотелось сейчас нарушать все заведённые ей же самой правила — без всякого удовольствия натянула лёгкую и чуть скользящую полупрозрачную ночную рубашку на тоненьких бретельках (из того самого каталога, едва не доведшего Гарри до целомудренного обморока) и медленно забралась под одеяло. Завтра я буду дома. Последняя ночь. *** Я часто уходил, оставляя за собой эту картину, — разметавшуюся на смятой постели спящую девушку, раскиданные по всей комнате вещи; я пробирался крадучись, как вор, зная, что больше никогда не вернусь и никогда не увижу её. Но теперь я впервые входил в такую спальню: платье, белье и туфли валялись, словно их специально разбрасывали, простыни смялись, одеяло чуть задралось, обнажив её босые ноги с розовыми пятками и круглыми ноготками, тронутыми перламутровым лаком ... Спутавшиеся волосы, откинутая рука, нежная ямка подмышки, бисеринки пота на лбу, румянец ... — она спала. И не она одна: я опустил глаза к полу, не в силах поверить в увиденное. Как просто, как всё просто ... А я-то ломал голову над неэффективностью зелья, трижды перепроверял и переделывал его, изрезал себе все руки, истратил кучу денег, заказывая курьерской почтой компоненты, думая, что мои пришли в негодность и потеряли силу ... — всё просто: она НЕ спала на подушке. На ней спал этот чертов кот. Конечно, если бы я не был таким глупцом, я бы давно сообразил, что с его внеплановым мартом и неуёмной страстью ко мне что-то явно нечисто ... — Dormio confestim, — теперь я точно знал, что она не проснется, пока я тут. Мои шаги были почти неслышны, кровь гулко пульсировала в ушах, во рту пересохло — я чувствовал себя отроком, входящим в Царские врата. Я вижу рай, обещанный мне. Ближе, ближе ... Я откинул со лба прилипшие волосы и, не в силах удержаться, потянул с неё одеяло — словно кто-то управлял моей рукой ... Рай, обещанный мне... Тонкие колени, светлый пушок поверх золотистого загара... синяк на лодыжке... Боже, что я делаю... Нет, я здесь не за этим. Её рука — мне нужно снова взглянуть на ладонь: неужели мне не почудилось то, что я увидел там, в багряном свете заката? Крест под средним пальцем... Разрыв на линии головы ... — знаки явные, слишком явные. Если всё это сложить — и карты таро, и результаты гадания на кофейной гуще в библиотеке (я забрал у неё чашку под каким-то незамысловатым предлогом, тонкий фарфор ещё хранил тепло её рук, когда передо мной возник этот жуткий рисунок) — что за катастрофа нависла над тобой, моя девочка? Я должен спасти, защитить тебя, чего бы мне этого ни стоило... Я не покину тебя, не оставлю — я люблю тебя, всю, целиком — от непослушных волос до серебристых ноготков; люблю тебя любую: грозную и растерянную, задумчивую и беззаботную, плачущую от отчаяния и страха — нежную, беззащитную... Люблю, когда ты сердишься на меня, когда не обращаешь на меня внимания, когда лукаво улыбаешься, когда боишься... Я не могу потерять тебя, ты будешь со мной, ты должна быть со мной. Отпустив её руку, я поднял палочку и указал на зеркало: — Testor! Перед их приездом я повесил в её комнате именно его, Зеркало Памяти, — теперь, покинув мой замок, она, сама того не ведая, навеки останется жить в этой мнимой глубине, запертая в чуть тронутой временем серебристой поверхности. Она снова будет ходить, читать, улыбаться, смотреть в окно, рассеянно роняя на пол полотенце. Будет засыпать за столом, уронив голову на тяжелый том с покоробленными временем страницами, будет прогонять с кресла кота, будет колдовать, будет переодеваться ... День за днём, от начала до конца — и снова, снова — пока я не запомню каждый её жест, каждый её вздох, каждую её улыбку, каждую её привычку. Я уже знаю наперечёт: она покусывает перо, когда размышляет над пергаментом, накручивает прядку на указательный палец левой руки, когда чем-то озадачена (поэтому слева у неё всегда вьются два-три упругих локона); когда она сердится, то хмурится и кусает губу ... Зеркало сохранит отражение, я же должен спасти ее саму. Теперь, когда Дамблдор принял моё предложение, для этого нет препятствий — меня не интересуют деньги и то, что выделенный мне предмет вряд ли привлечет большое количество толковых студентов (а вот толпу восторженных студенток — наверняка) — главное то, что я буду рядом и смогу уберечь от нависшей опасности ... Я снова коснулся её теплой и мягкой руки. Неужели мне не показалось? Нет, увы, — всё точно. — Finite incantatem! — она выдохнула и сладко заворочалась, что-то невнятно забормотав во сне. А ко мне прыгнул кот и снова начал свой мерзкий танец — то валялся на спине, то терся об ноги, то пытался залезть на руки; он подвывал, мяукал ... Ужасное, отвратительное животное — мохнатое четвероногое свидетельство моей ошибки, издевательская насмешка судьбы ... Пнув его в дороги, я вышёл в коридор. Кот рыжей пушистой молнией метнулся следом, успев выскользнуть сквозь закрывающуюся дверь. *** Он стоял на скале, он чувствовал их приближение и знал, что пути назад нет. Их не было видно в этой темноте — впрочем, возможно ли вообще увидеть этих бестелесных призраков, обвитых чернотой глухой безмолвной ночи, — воплощение ужаса и мрака. Гарри попытался взглянуть вверх, вниз — со всех сторон его окружала лишь слепящая тьма. Но он знал, что за спиной бездна, и чувствовал медленно накатывающую на него волну ледяного ужаса. Все громче и громче стучала кровь в ушах, и вот — это уже вовсе и не гул крови — он распался на отдельные звуки: рёв мужчин, всхлипы и возгласы женщин, плач детей ... И вдруг голоса обрели плоть: бледные разрывающиеся от истошного крика рты, сведенные судорогой лица — они кружились вокруг, всё быстрее, быстрее, пока не слились в белёсый орущий кокон ужаса, охвативший Гарри и пригибаюший его к земле. Он почувствовал, что слабеет, что холод склеивает веки, что сердце в груди затихает, и кровь стынет в жилах. — Я не усну... не усну ... — упрямо и отчаянно шептал он, слушая безутешный вой, перерастающий в торжественное и страшное пение; взгляд выхватывал из бледной паутины кокона то одно, то другое перекошенное болью и предчувствием смерти лицо. — Гарри, проснись, проснись... — позвал его тихий голос снаружи — словно протягивал тонкую ниточку, способную вывести его из этого жуткого лабиринта ярости и ужаса. Холод накрыл его с головой, лишил сил и воли, и вдруг как будто разом выдернули кости из рук и ног, вырвали позвоночник — скорчившись от боли, Гарри бесформенным тюком рухнул на землю. — Гарри проснись, проснись! Гарри лежал на полу, весь мокрый от пота, сердце билось даже не в горле — судя по ощущениям, оно прыгало по полу, норовя выскочить в окно. Над ним, светясь от возбуждения, висел Младен. Вот он протянул руку, намереваясь, судя по всему, снова коснуться Гарри, — но тот в этот раз оказался проворнее и дёрнулся в сторону, чувствуя, что он этого движения грудь едва не разорвалась, а голова — чуть не лопнула от слепящей боли. Взвыв, он схватился за шрам трясущимися руками; теперь не во сне, а наяву перед глазами замелькали бледные полупрозрачные лица — лица мертвецов, он знал это. — Гарри, да очнись же! Гарри словно окатило холодной водой, его трясло, по спине бегали мурашки, но наваждение прошло. Он с трудом повернул голову вправо, влево — но нет, комната была всё той же, в окно безмятежно смотрела луна, лились ночные звуки и запахи. — Что? Кто кричал? Что случилось? — сиплым шёпотом произнес он, чувствуя, что губы отказываются повиноваться. — Ну же! — Младена распирало от возбуждения, он юлой вился над Гарри, суча ногам и размахивая руками. — Пойдем, скорее! Было в его лице и голосе что-то настолько необычное, что Гарри стало страшно, он с трудом поднялся, нацепил на скользкий от пота нос очки и поплелся на подгибающих ногах следом за призраком, уже резво просочившимся сквозь стену в коридор. Одной рукой он держался за сердце, точно и правда боясь, что оно выскочит из груди, а в другой сжимал палочку, торопливо вспоминая немногочисленные известные ему боевые заклятья и готовясь отразить атаку... нет, об этом думать совершенно не хотелось ...пусть будет — Чью-Угодно атаку... Но в коридоре было тихо и безлюдно, факелы не горели, тусклый призрачный свет шёл от нескольких картин. И вдруг дверь в комнату Гермионы тихонько приоткрылась и оттуда кто-то выскользнул. Гарри прищурился и оцепенел. Это был не кто-то, а Кое-Кто ... Что он там делал? Что случилось? Следом за Крумом в коридор выкатился какой-то пушистый клубок — Косолапсус: он жалобно и нежно мяукал, пытался на бегу приласкаться, подвывал, когда Крум, что-то бормоча себе под нос, отпинывал его, — и с отчаянностью камикадзе кот снова и снова кидался в ноги. Гарри вытаращил глаза: кот Гермионы никому — даже своей хозяйке — не позволял вольностей и не прощал ни малейшей фамильярности, не говоря уж о грубостях ... (В душе Гарри был совершенно убежден, что, умей Косолапсус говорить, он никогда бы не снизошёл до беседы ни с ним, ни с Роном.) И чтобы он вел себя, как голодная дворовая шавка, перед которой помахали куском мяса? Нет, это было определённо невозможно. Крум скрылся в темноте лестницы, оттуда донесся сдавленный кошачий взмяв, чертыханье и грохот упавшего тела. Это привело Гарри в чувство — он торопливо подбежал к двери, ведущей в спальню Гермионы, и замер перед ней, переполняясь самыми ужасными предчувствиями, — сон ещё стоял перед глазами, женские крики и стенания звучали в ушах — теперь он был готов поклясться, что одним из искаженных предсмертной агонией лиц было её лицо ... Вдруг Младен, висящий у ближайшей картины, зашёлся паскудным хихиканьем, ему откликнулись портреты — один, другой ... Дробный смешок прокатился по коридору, издалека донеслось гулкое уханье доспехов. — Он, — с победным видом ткнул Младен пальцем в спешившегося и облокотившегося о раму вельможу, — говорит, что хозяин пробыл там почти час. — Что он там делал?! — повернулся Гарри, недоуменно захлопав глазами, и тут его осенило, он залился краской с ног до головы. На портрет постепенно стекались обитатели соседних картин — рыцари в латах, напомаженные дамы, кавалеры — пересмеиваясь, многозначительно хихикая, тыча в Гарри пальцами и о чем-то переговариваясь, они расталкивали друг друга и норовили подлезть поближе к раме. Лошади издевательски ржали и покусывали друг друга за уши, чтобы не застили. Увидев его красное и смущенное лицо, Младен истерически закудахтал, вытирая полупрозрачным рукавом льющиеся по лицу слезы. Гарри тронул дверь, сам не зная, что он хочет там увидеть, — и замер: раскиданные вещи, валяющаяся на полу подушка, смятые простыни. Гермиона спала и улыбалась во сне. Вот она сладко вздохнула... Гарри шарахнулся назад, налетел на дверь, разбил локоть, зачертыхался от боли, тут же прихлопнул ладонью рот, но было уже поздно: — Гарри?.. — Гермиона приоткрыла глаза и улыбнулась, тут же снова нырнув в сон. И вдруг, как ошпаренная, подскочила на кровати, судорожно прижимая рукой к груди одеяло и вытаскивая из-под матраса волшебную палочку. — Гарри?! — Я ... — выдохнул он, но она не дала ему закончить. — Ты совсем сошёл с ума! Убирайся отсюда. Вон! Expello! Невидимый кулак ударил Гарри под дых и вышвырнул в коридор, со всего маху приложив спиной о противоположную стену. Хватая ртом воздух и стискивая грудь, Гарри сполз на пол под экстатические стоны серебрящегося во тьме Младена и восхищенные вздохи портретов. *** Вечер был душный и жаркий. Он вошёл в развалины и опустил свою ношу на большой замшелый камень. Подняв руку, указал на покрытый копотью очаг, что-то прошептал себе под нос, — громко загудело пламя, заиграв нервно дергающимися оранжевыми отблесками на круглом лице, покрытом капельками пота. Гул был слышен очень ясно, даже на самых последних, верхних рядах амфитеатра. Но снаружи, где буйствовали дикие травы и запахи брусники и лавра, не было слышно ничего из того, что происходило внутри. Он бросил щепоть соли в огонь, а потом, опустившись на камень, следил, как в амфитеатре заходящее солнце переходит с места на место и приближается к выходу. В тот миг, когда оно бросило прощальный взгляд на каменные обломки, он поднялся и обошёл сцену, читая вслух имена древних владельцев этих мест, выбитые на скамьях, громко выговаривая зловещие имена. — Аббадон, Агарест, Амон, Арнох, Баман, Бельбель, Ваалберит, За'ами'эль За'афи'эль, Забулон ... Каждый раз он касался рукой скамьи, гулко грохоча металлом по камню — слышимость была великолепной, каждый звук, каждый шаг, каждое слово отдавались эхом от каждого места особо, возвращаясь на середину сцены. Казалось, демоны, имена которых были выбиты на камнях, ходили, говорили и двигались вместе с ним, так же нервно покашливали и причмокивали губами. Сто двадцать пар бессмертных ушей прислушивались с напряженным вниманием, сто двадцать пар глаз не отрывались от него. Он с особой осторожностью, стараясь не пораниться, нарезал на камне коренья и змеиное сердце, потому что знал, что запах настоящей, живой крови выведет их из равновесия, и тогда они, молниеносные, как боль, бросятся со своих мест на него и разорвут на куски, движимые своей многовековой жаждой и ненавистью. Он почувствовал, как легкое дуновение ужаса взъерошило его волосы. И вот, все было готово. Он кинул ингредиенты в огонь, выплеснул туда зелье — и шипению углей вторило приглушенное "Псссст!", раздавшееся со зрительских мест. Перед ним в сиреневых сумерках возникли туманные облики — белёсые очертания двух юношей и девушки. Они тихо заколыхались в воздухе, не касаясь ногами травы, — неподвижные, с закрытыми глазами, они будто спали. Один из юношей шагнул к девушке, обнял её, второй тут же встал с другой стороны, положив руку ей на плечо, — не открывая глаз, с окаменевшими лицами. Они были бесшумны и покорны его воле, напоминая гигантские шахматные фигуры, двигающиеся по мановению его мысли. Теперь пора. Он достав флакон. Запахло кровью, упавшей на раскалённый камень. И в тот же миг сто двадцать незримых демонов обрушились на тени с визгом и урчанием. Их рвали на части, раздирая на куски, пока их крики не превратились в такие же, как издавали эти дьявольские отродья, и пока они сами не присоединились к ним, пожирая друг друга ... Все. Теперь все предрешено. Он поднял плащ, закутался в него и ушёл, оставив огонь умирать в темноте.