Проводник (история первая)

Не знаю, выдает ли это какую-то потаенную часть моей натуры, можно ли из этого сделать далеко идущие психологические выводы или нет – но все же рискну признаться еще в одной странности: я обожаю заброшенные здания. С детства обращаю на них внимание, и затрудняюсь припомнить более волнующее и манящее чувство, чем то, что неизменно возникало у меня при виде пустых и темных окон, заколоченных пыльных дверей, заросших травой площадок и ржавеющих механизмов. Естественно, значительную часть детства и юности я провел в подобных местах. К счастью или к несчастью, а времена перестройки и последовавшие за ними предоставили любителям постапокалиптической эстетики массу возможностей. Закрытые заводы, разорившиеся строительные тресты, бросавшие на полдороге свои проекты, оказавшиеся слишком масштабными; старые дома в частном секторе, которые, оставшись без внимания местной администрации, начинали постепенно сползать в реку – но кто станет заниматься укреплением берега в наступившие смутные времена, когда кажется, что весенним паводком смоет не только эти ветхие руины, но и всю привычную, столь тщательно выстроенную жизнь? Есть у меня подозрение, что, как бы мы ни расширяли со временем свою персональную географию, мотаясь по тропическим островам и европейским столицам, где-то глубоко внутри навсегда остается, точно зафиксированный на сетчатке вспышкой света, один-единственный пейзаж, знакомый с детства. Кто-то всю жизнь таскает с собой бескрайние золотистые поля посевов или серебряный ковыль степей, кто-то зелень высокогорных склонов, кто-то влажный сумрак северного леса. В моих пейзажах детства нет особенной климатической экзотики, но зато неизбежно присутствуют руины. Покосившиеся избушки, почти погребенные наползающим глинистым склоном и окруженные буйно разросшимся садом, который в отсутствие хозяев только рад забыть, что задумывался как плодовый, и производит на своих причудливо переплетенных ветвях странные гибриды, которые не рискнут сорвать даже самые отчаянные мальчишки. И тут же, в десяти минутах ходьбы, где поселок органично сливается с городом – печальные громады брошенных заводов среди бетонной индустриальной пустоши. Мох и вьюнки год за годом оплетают основания стен, и одичавшая ржавая проволока, кажется, повторяет за ними, перенимая манеры травы и прорастая там, где в прошлом году ее точно не было. Сейчас подобных мест почти не осталось. Я, разумеется, только рад видеть на месте былых заболоченных пустырей чистенькие светлые новостройки и сияющие пластиком и металлом вывесок магазины, но… Ну вы понимаете, если уж начал ностальгически ворчать, вспоминая былое, сложно остановиться, выйти из образа косматого деда в растянутых трениках, мрачно зыркающего на случайного прохожего. …в кармане у деда пачка «Примы», в руках у деда верная пристрелянная берданка (я предпочел бы «калаш», но это уже какой-то голливудский китч). В небе над дедом парит вертолет, на котором прилетели его бывшие коллеги из ведомства, что даже название свое скрывает за каким-нибудь невнятным шифром. «Выручай, *****ыч, без тебя никак!» - кричат коллеги. «Идите нахер, я уже свое отвоевал!» - отвечает дед, грозно сотрясая ружьем (которое, однако же, заряжено всего лишь солью). Впрочем, это все еще тот самый китч. Знаете, это очень хорошо, что у меня нет редактора, он бы уже сошел с ума, пытаясь найти в моих излияниях внутреннюю логику, фабулу или пятиактную структуру «пути героя» по Кэмпбеллу. Так вот, заброшенные дома. Черные провалы окон кажутся порталами в какое-то иное пространство, где непременно произойдет что-то значительное. Ничего особенного не происходило, конечно, когда я – один или в компании друзей – забирался внутрь, вооруженный фонариком и готовый ко всему. Но разочарование почему-то все равно не наступало. Что-то происходило в этих местах, какая-то неуловимая внутренняя трансформация. Пожалуй, это похоже на то, как некоторые мои верующие знакомые описывают пребывание в храмах – и православных, и буддийских, в зависимости от конфессии. Отстраненность от всего «мирского», выпадение из общего потока времени. Тишина внутри. Как будто, если отбросить все внешние атрибуты «жизни», можно будет поговорить с тем, что составляет ее суть. Пыльные коридоры, где случайные лучи света превращаются в видимые и почти осязаемые сияющие столпы, сплетающиеся в фантастические геометрические узоры. Влажный сумрак подвалов, тесные святилища чердаков, загроможденные таинственным хламом; огромные пустые цеха, где бетонные колонны, исписанные неразборчивыми граффити, основанием уходят в темную воду, затопившую нижние этажи и даже летом холодную, будто приходящую из глубочайших подземных ключей. Растения, пробивающиеся сквозь бетон, стекло и арматуру; плесень, пожирающая штукатурку; случайные вещи, которым, казалось бы, не место здесь – могу еще понять книги или игрушки, но откуда во всех подобных местах возникает самая разнообразная обувь, притом всегда непарная? Эти места говорят с тобой о смерти и о пустоте, о памяти и о ненужности; о том, что никто не оставит после себя ничего более, чем прах. Храмы чего-то не имеющего имени, но существующего вне человеческой суеты, без человеческого участия, и, без сомнения, готового воцариться повсеместно, как только человечество исчезнет. Все это, в общем-то, просто довольно затянувшееся объяснение, за каким чортом я полез в институтский подвал. Дело в том, что под зданием у нас не один подвал. Тот относительно чистый и освещенный фрагмент, где расположены технические помещения – это лишь часть его, отгороженная решеткой, заколоченной поверх еще и досками. Доски, конечно, можно снять с гвоздей и посветить фонариком сквозь решетку, что я и сделал давным-давно, как только, став преподавателем, получил возможность и формальный повод там беспрепятственно шастать. С виду за решеткой расположено ничем не примечательное пустое помещение. Почему оно отгорожено – никто не знал, да и не особенно интересовался. Утверждали, что так было с советских времен. Наверняка раньше был какой-нибудь патриарх из техперсонала, который знал, зачем, и, возможно, даже знал, где лежат ключи от навесного замка на этой решетке. Но после кризиса девяностых в институте не осталось практически никого из той эпохи, а руководство менялось с тех пор бесчисленное множество раз, и всем было просто пофиг. Все как-то сошлись во мнении, что там, наверное, вход в бомбоубежище; и что если вдруг настанет такая нежеланная ситуация, в которой нам оно понадобится, тут же найдется человек, который знает, как туда пройти. Выйдет из стены, надо полагать, вежливый анонимный солдат в веселенькой зеленой броне с котом на руках и всех спасет. Ворчливый дед из предыдущих абзацев тут презрительно усмехается и достает самокрутку. У деда где-то под тельняшкой наколот девиз «Никто, кроме нас». Он знает, что героев в таких ситуациях ждать бесполезно, и приходится действовать самому. У меня мотивации, впрочем, обычно менее геройские – фиг с ним, с бомбоубежищем, но за дверью-то что? Как это, я не могу узнать? Возмутительно. «Запретная» часть подвала, впрочем, имела вентиляционные окошки и даже два входа - один заколоченный, и закрашенный, чтоб не портить фасад; другой – за проржавевшей наглухо дверью, расположенный со стороны двора. Этот-то выход и привлекал мое внимание каждый раз, когда мне доводилось пересекать двор, срезая путь в соседний корпус. От него веяло той самой нераскрытой тайной, что неизменно ускользала от меня в давних детских «экспедициях» в очередные руины. Ребячество? Разумеется. Хотя в наше просвещенное время, надо признать, взрослым наконец-то стало вроде как «можно» и «не стыдно» иметь странные хобби. Главное – придумать им красивые названия. «Индустриальный туризм» там, например. Некоторые мои приятели вообще говорят исключительно «urban exploration». Ну, гугл-переводчик им судья. Не знаю, оправдывает ли меня все вышесказанное, и тем не менее, закончилась вся эта длинная цепочка воспоминаний, фантазий и рационализаций тем, что, выдав студентам задание, я спустился во двор и уставился на эту самую дверь, перебирая в кармане «волшебную» цепочку ключей. В жизни случаются странные совпадения, которые наш обезьяний мозг спешит объявить закономерностями; но тонкая нашлепка неокортекса, покрывающая этот самый обезьяний мозг и позволяющая нам считать себя умнее прочих двуногих сородичей, неизбежно будет нашептывать сомнения и критиковать – особенно если она на это натренирована. Потому что взять и перестроить всю свою картину мира - ужасно энергозатратное предприятие. А мозг, как и весь человек в целом, не хочет лишний раз шевелиться, если можно не шевелиться. Из этого противоречия, как мне порой кажется, и родилась современная наука с ее многочисленными экспериментами и перепроверками. Парадоксальным образом оказывается проще сто раз повторить одно и то же, меняя условия, построить какой-нибудь очередной коллайдер или ускоритель для этой сотни проверок – чем вздохнуть и сказать «ну да, я ошибался». И это, конечно, замечательно для науки и цивилизации. Но когда тебе навстречу из темноты непознаваемого выходит что-то по-настоящему непонятное, есть риск так и застрять на пороге понимания, бесконечно проверяя, не показалось ли. Вероятно, для подобных вещей нужна какая-то новая наука и новая методология. Но у меня ее не было. А была связка ключей, которую я перебирал пальцами, не вынимая руку из кармана. Решил, что так будет эффективнее – чтоб не сбивать своими сомнениями работу «магического артефакта». Ничего особенного внутри не возникало, никаких неуловимых сдвигов реальности. Я пытался сосредоточиться на той неотступно манящей тайне, что скрывалась за темными провалами окон всех когда-либо мной посещенных «заброшек», но ни один из ключей не ощущался подходящим. Возможно, он просто не мог сработать в таком старом и явно ржавом замке? Коррозия сильнее магии? В конце концов я просто стал проверять ключи по одному, пытаясь сунуть их в замок, даже те, которые очевидно не подходили ни по размеру, ни по форме. Предприятие казалось безнадежным, и я уже подумывал оставить попытки и отправиться обратно, присматривать за будущими гениями науки, чтоб они ничего ненароком не взорвали (не то чтобы у них было много возможностей, но никогда не стоит недооценивать молодежь). Но тут один из ключей все-таки подошел. Ладно, "подошел" - это громко сказано, пожалуй. Воткнуть в замок мне его удалось, а вот повернуть - нет. - Как это вообще работает? - пробормотал я себе под нос, не забыв, впрочем, перед этим оглядеться - не слышит ли кто, как я общаюсь сам с собой. Или с невидимым собеседником, что ничуть не лучше. Вот что меня всегда особенно напрягало в знакомых эзотериках, так это готовность поверить в стоящий за любыми странностями разумный замысел. Ладно, я согласен, могут быть закономерности, которые мы не понимаем, причинно-следственные связи, которых не видим; но к чему бесконечно плодить каких-то духов, богов и прочих "астральных сущностей"? Разговоры с ними вести, а то и жертвы приносить. Как люди вообще могут быть уверены, что не разговаривают в подобных случаях сами с собой, с той частью своего "я", что в обычном состоянии просто не получает доступа к сознанию? И вот теперь, держа в руке магический (надо признать) предмет явно искусственного происхождения, я не мог не задуматься о том, не стоит ли у меня за плечом некто невидимый, усмехаясь над моими попытками. Впрочем, если и стоит, отвечать на вопросы он не хотел или не мог. А если "сущность" со мной никак не взаимодействует, то, следуя известному принципу Оккама, проще считать ее несуществующей, нежели подозревать ее существование. Но если нет за сценой живого кукловода, дергающего за ниточки, какой механизм тогда приводит в движение фигуры в этом театре? Механизм, вот оно, более комфортное для моего безнадежно скептического ума слово. Набор элементов и правил их для взаимодействия между собой. Должны быть законы, управляющие всей этой "магией", не более "одушевленные", чем, к примеру, закон всемирного тяготения. Свойства элементов, определяющие их поведение. Как, скажем, молекулы жира, попадая в воду, собираются в полые сферические капли совершенно самостоятельно - не нужны для этого ни технологии, ни магия, достаточно свойств самой молекулы. Вот и я, похоже, в этой системе подобен определенным образом заряженной молекуле. Если оказываюсь возле двери, которую нужно открыть, открываю, и все тут. Все равно, конечно, остается множество вопросов, и главный из них: кому нужно? Человеку, находящемуся на некоем метафорическом распутье в своей жизни? Человеку, который ищет свой уникальный путь? А что, если он просто хочет убежать оттуда, где находится сейчас, если ему все равно, куда откроется дверь - куда на самом деле она откроется? Да что такое вообще этот "путь", успел подумать я, поворачивая ключ в замке. Сдвинула его с места не эта мысль, впрочем, а, скорее, предыдущая - насчет "убежать". Что такое "следовать своему пути", я, на самом деле, немного знаю. Бывают такие периоды в жизни, редкие и короткие, но бывают, и у меня такое случалось не раз - когда точно знаешь, что каждое твое действие правильно. Что каждый шаг приближает к поставленной цели, а если и не к ней, то к чему-то столь же приятному и полезному. Что если ты что-то собираешься сделать, оно получится (и получается же!). Когда-то у меня несколько лет прошло в таком режиме, потом случались недели и дни, наполненные этим прекрасным ощущением; но, видимо, постепенно я все дальше уходил от "своего" пути в том метафорическом пространстве, в котором все эти так называемые "пути" находятся, и дни сокращались до минут, редких проблесков, краткостью своей больше напоминающих издевательство, нежели поощрение. Мгновенное озарение, когда результаты эксперимента в кои-то веки сошлись с гипотезой (или хотя бы с техзаданием); человек, который через мгновение ушел бы, но ты застаешь его у лифта; вовремя приехавший автобус, кружка с чаем, которую ты успел подхватить прежде, чем она опрокинулась на важные документы... Или вот три шага по пыльным ступеням, ведущим в подвал, в который никто не заглядывал несколько десятилетий. Оно всегда уходит, это чувство, рано или поздно оно испаряется, и остается пустота. Бетонные стены, такой же пол. Ни дверей, ни загадочных ответвлений коридоров, ни люков в полу. Пустая бетонная коробка, покрытая изнутри слоем пыли, сухих листьев, случайного мусора, занесенного ветром. Я прошелся по ней взад-вперед, подсвечивая путь фонариком телефона, разгребая листья, в надежде обнаружить люк или вообще хоть что-то, заслуживающее внимания. Долгое время подобные заброшенные места казались мне чуть ли не храмами священной Пустоты, или чего-то в этом духе, и что же? То ли этот непознаваемый принцип, что придавал им смысла, испарился из мира, то ли я, наконец, повзрослел, причем в самом отвратительном смысле этого слова? Что-то же должно быть здесь. Что-то позвало меня сюда, потянуло, поманило. Что там за мысль помогла мне все-таки повернуть ключ в замке? Может, вот это – то самое место, куда попадаешь, когда открываешь дверь, желая убежать, а не попасть куда-то еще? Квадратное, серое, пыльное Ничто. Отсутствие даже намека на цель и смысл. Здесь не страшно и не больно, здесь есть своеобразный покой. Может быть, я остался бы здесь надолго. Могу припомнить сходу с десяток жизненных ситуаций, в которых я предпочел бы оказаться здесь - даже если бы это был единственный способ убежать. Но тогда у меня не было альтернатив, приходилось оставаться там, снаружи, и сражаться с лавиной бессмысленной ерунды, которой никогда не будет конца, а ведь можно было просто лечь здесь, свернуться калачиком и смотреть в стену, и никаких больше проблем, ничего больше, никогда ничего не случится… Я мог бы остаться здесь навсегда, если бы не связка ключей в кармане, нагревшаяся так, что мне показалось, вот-вот задымится ткань. Однако когда я поспешно вытащил их на свет, они тут же остыли. Покой мне больше не светил; похоже, у меня все-таки теперь был какой-то путь. Может быть, даже Путь с большой буквы П, подумать только. И сейчас я откуда-то знал две вещи: а) надо выбираться; б) нельзя возвращаться тем же путем. Возможно, это даже не были мистические откровения, транслируемые мне в голову волшебными ключами. Скорее всего, пункт «а» был наконец-то проснувшимся голосом разума, а пункт «б» - следствием некогда очень интенсивного увлечения игрой «Сталкер» и всем, что с ней связано. Ну, может, помните – не возвращаться той же дорогой, ага? Я не помню, было ли это правило собственно в «Пикнике на обочине» Стругацких, с которого все пошло, но уж в околоигровой мифологии точно. Я пересек комнату, не без труда нашел границы второй двери, выходящей на фасад, и, после нескольких попыток, вышиб ее плечом. Ну, то есть, заставил ее перекоситься на проржавевших петлях, скажем честнее. Дверь была довольно хлипкой, но снаружи она была забита фанерой, так что пришлось еще и некоторое время пинать изнутри фанерные листы, чтобы выдрать их вместе с гвоздями. О том, что снаружи могут оказаться люди, которых данный перфоманс может сильно удивить, я подумал уже в процессе. Вообще-то в институте в это время года довольно пустынно, а вахтер наверняка дремлет в своей будке, не интересуясь тем, что происходит снаружи от турникета. Да и к зданию ведет не оживленная улица, а тихая зеленая аллея. Что сказать коллегам, если таковые обнаружатся в поле зрения, я-то, разумеется, придумал заранее. Нет ничего проще: достаточно сказать, что почувствовал странный запах и решил проверить. Обитатели химфака прекрасно понимают, сколько проблем может сулить внезапный странный запах из технических помещений. Черт его знает, что там хранилось и в герметичной ли банке оно лежит. А если вы думаете, что в институте с многолетней историей каждая баночка с реактивом на счету, подписана согласно номенклатуре и стоит на своем месте в шкафу, то, знаете, просто оставайтесь в счастливом неведении. Вот как объяснить свое эффектное появление из заколоченного подвала юной деве приблизительно старшего школьного возраста, столбом застывшей возле стенда с объявлениями у входа, придумать было сложнее. А впрочем, подумал я, выползая из проема, образованного отлетевшим фанерным щитом, с чего я решил, что должен ей что-то объяснять? На стенде сейчас только объявления о порядке поступления для будущих первокурсников. Видимо, эта отважная душа собралась поступать к нам. Значит, пусть тренируется воспринимать мир во всей его абсурдной сложности прямо сейчас. Девушка и впрямь оказалась не самого робкого десятка. Я бы на ее месте ко мне не подошел. Ну в самом деле, человек у тебя на глазах выбрался из подвальной двери, забитой досками. Логично предположить, например, что его в этом подвале держали последние лет десять, потому что он особо опасный мутант, случайно проливший на себя экспериментальный реактив-мутаген. Ну, то есть, я-то знаю, что от таких инцидентов в "людей Х" обычно не превращаются, но вот это поколение, взращенное фильмами Marvel, наверное, как-то так и думает? Или ворчливый старый дед в моей голове думает, что они так думают. На самом деле, кто их знает, что у них в головах происходит. Вспомнить хоть мою племяшку, собственно. - А... - сказала юная леди, подозрительно глядя на меня, но все же приблизившись на пару шагов, - а вы не подскажете, где приемная комиссия? - В этом году на физфаке все, это соседнее здание, - охотно пояснил я, отряхивая куртку от пыли. - Только они еще не открылись. Через неделю, кажется, прием начинается. Посмотрите на сайте университета, там должна быть точная дата. Девушка, впечатленная, что с ней разговаривают, как с взрослой, на "вы" и серьезным тоном, подошла еще на пару шагов. - Значит, даже если я поступаю на химфак, документы все равно нести туда? - Да, их централизованно собирают, конечно. А вы уверены, что хотите сюда поступать? Только не начать бы ее отговаривать. Нападает на меня иногда такое настроение, если честно. Вроде и люблю свою работу, но, слушайте, как же она бесконечно далека от тех наивных юношеских мечтаний, что когда-то привели меня сюда. Так что когда очередной искатель неразгаданных тайн природы попадается мне на пути, случается, я поддаюсь искушению объяснить им, как оно на самом деле, двигать так называемую науку, и куда именно лично я ее, судя по всему, двигаю (спойлер: и это отнюдь не светлое будущее с яблонями на Марсе). - А вы преподаватель? - ответила она вопросом на вопрос. Вроде бы все еще вежливо, но уже мгновенно ощетинившись. Понятно. Родители, видимо, не одобряют выбор, не желают взрастить в семье новую Марию Кюри, и советуют что-нибудь вроде экономфака. - А что? - ответил я и улыбнулся. Надеюсь, не улыбкой маньяка, как у меня иногда выходит. Взгляд девушки вдруг переместился куда-то чуть выше моего затылка. - У вас мертвый паук в волосах, - сообщила она и прикусила губу, явно чтоб не рассмеяться. Я провел рукой по голове, с отвращением стряхнул засушенные останки паука вместе с фрагментом паутины и ответил: - Это еще не значит, что я не преподаватель. - А что там?.. - спросила будущая студентка, показав на развороченную дверь. - Технические помещения. Проверяем, все ли в порядке к новому учебному году. И мне, кстати, надо бы снова это все заколотить. В общем, удачи вам при поступлении. Когда я пять минут спустя вернулся с молотком, она все еще стояла на том же месте. Взгляд ее, неподвижный и тяжелый, был прикован к темному провалу подвальной двери. Может быть, она видит там все ту же тайну, что манила меня в детстве, подумалось мне. Может быть, она из того же странного племени, что и я. А может, мне стоит приструнить свои нереализованные родительские инстинкты и прекратить уже видеть свою копию в каждом студенте, что хоть немного умнее табуретки. - Не советую, - сказал я максимально дружелюбным тоном, проходя мимо. - Ничего там интересного нет. - Это вы про подвал или про факультет? - уточнила девушка. Я вот в ее возрасте таким наглым не был, определенно. - Про подвал, - пояснил невозмутимо, пока прилаживал на место перекошенную фанеру. - На факультете можно много чего найти. И призвание, и смысл жизни, и любовь. Это, наверное, зависит от того, кто ищет. Может быть, результат окажется бесконечно далеким от первоначальной цели. Но, говорят, иногда путь важнее, чем пункт назначения. Абитуриентка все продолжала маячить у меня за спиной. Она явно хотела что-то еще спросить, но стеснялась или не решалась. Спросила другое, видимо, из списка заранее заготовленных, социально приемлемых вопросов: - Сложно у вас учиться? - У меня легко, а так вообще не очень, - ответил я, забивая на место слегка погнувшийся от моих усилий гвоздь. - А... какие еще варианты посоветуете? Ну да, подумал я уже слегка раздраженно. Точно, я же теперь "проводник". Открываю двери и указываю пути. Может, дать ей случайный ключ из связки и посоветовать открыть им любую дверь? Нет, должен быть и другой механизм, вряд ли связка эта бесконечна и ключи стоит просто так раздавать направо и налево. - Ну вот есть еще, например, физфак, - я махнул рукой в сторону соседнего здания, ощетинившегося антеннами с крыши, как бетонный киборг-дикобраз. - Видите все эти "тарелки"? Я думаю, они принимают сигналы из космоса. А вон там, подальше, геологи. Они, напротив, копают вглубь. Никто не знает, сколько на самом деле этажей в этом здании, но поговаривают, что лифт иногда приезжает на первый этаж снизу, и стены его при этом настолько горячие, что к ним лучше не прикасаться. Нести всю эту чушь было невероятно легко - точно сказку для племянницы сочиняю. - Или вот еще филологи. Факультет у них, конечно, с виду скромный, но зато, приглядитесь - над крышей так и вьются почти незаметные при свете дня музы и даймоны. Если поздно вечером зажечь в кабинете декана восковую свечу, они проявятся, рассядутся по углам и, возможно, надиктуют вам диплом. Правда, их представления о ГОСТах сильно устарели, так что все равно потом придется все по три раза переписывать. Представляете, я туда когда-то собирался, но потом вспомнил, что философский камень так и не синтезировали, а пора бы уже, и вот я здесь. С камнем, правда, пока не вышло. Думаю, к процессу надо привлечь еще и представителей философского факультета. Это логично, исходя из его названия. Я догадался бы раньше, но что поделать - я ведь уже выбрал логику формул вместо логики слов. А вот вы, вы чего хотите? Я обернулся и застал девицу врасплох. Глаза ее за большими круглыми очками были широко распахнуты и устремлены точно на меня - снова этот тяжелый, неподвижный взгляд. Ну, зато цвет у них был необычным. Я даже подумал, может, это цветные линзы такие? Любит же молодежь с ними выпендриваться. Сине-зеленые, что называется, "цвета морской волны", с какими-то серыми переливами - ну точно рябь на поверхности моря. Странное дело, она замерла, будто в ступоре, хотя, по моим расчетам, должна была уже вовсю хихикать над моей безумной речью. - Как вас зовут? - спросил я. - Марина, - ответила она после небольшой паузы. Марина. "Морская", значит. Линзы, выходит, подобраны с умыслом. - Чего вы хотите, Марина? От жизни, от будущего? Денег, карьеры? Самореализации? Покоя? - Я хочу жить в воде, - сказала она. Медленно, как будто сама только что осознала это. - В море. - Тогда, наверное, стоит выбрать биофак, - ответил я почти машинально, еще не до конца осознав, что она сказала. - У нас, конечно, морской биологией никто не занимается, до побережья слишком далеко. Наши биологи всё больше кукурузу генноинженерно модифицируют, вместе с прочими полезными сельхозкультурами! Но всегда можно перевестись, наверное... - Я думаю, что я на самом деле рыба, - сказала Марина все так же задумчиво. А потом, вздрогнув, будто очнулась от своего странного транса. Прижала ладонь ко рту, посмотрела на меня с ужасом и бросилась прочь. - Ну... с кем не бывает, - растерянно сказал я ей вслед. И я еще думал, не шокируют ли ее мои речи. А оно вот как, оказывается. Справки от психиатра в приемной комиссии, конечно, требуют. Но, знаете, добыть их довольно просто. Так что принимают, конечно, всех подряд. А ты потом думай на лабораторных занятиях, можно ли такой студентке в руки давать пробирку с кислотой, или нет. Забегая вперед, скажу, что на факультет она поступила. По крайней мере, девочка, как две капли похожая на нее, оказалась среди первокурсников – у которых я, к счастью, сейчас ничего не веду, но пересекаться приходится. Звали ее, что интересно, совсем не Мариной. И меня она не узнавала – или не подавала виду, стараясь забыть неловкий и напугавший её разговор? Я легко поверил бы во вторую версию, если бы не одна деталь. И нет, даже не то, что цвет ее глаз сменил оттенок, стал менее глубоким – никаких тебе морских переливов, одна невинная небесная синь. Я ведь уже решил, что это были линзы. Понятное и разумное объяснение. Дело в том, что после того памятного разговора мне приснился про нее длинный и путанный сон, который я даже записал, восстановив после долгих лет пренебрежения привычку из свой духовно-озабоченной юности. И заканчивалась эта запись небрежной, размашистой строчкой: «Девчонка поменялась судьбами с какой-то рыбой?» Тогда мне показалось это забавным. Причудливый способ, которым мое сознание обработало полученный опыт. Довольно очевидный ряд ассоциаций, не надо быть психологом, чтоб расшифровать сходу, откуда что взялось. Но после того, как, столкнувшись в коридоре с «Мариной», я увидел ее пустой, ничего не выражающий, водянистый, рыбий взгляд, я решил, что настала пора съездить в гости к Владу и потребовать объяснений. Я так долго отучал себя придавать значение сновидениям, что необходимость снова это делать ужасала теперь едва ли не больше, чем абсолютно материальный «магический артефакт» в моем кармане. Ключи, в конце концов, можно было использовать, а можно было намеренно забыть в ящике. Как раз за счет своей материальности они казались управляемыми и безопасными. Но вот сны… Ужас даже не в том, что, засыпая, мы оказываемся в несуществующих местах, а существующие там выглядят совсем иначе. А что насчет того, что, засыпая, мы оказываемся в немного других, не существующих днем, личностях? Тут можно было бы отвлечься на длинные рассуждения о том, что же такое «я», если оно меняет личности, как перчатки, но меня в кои-то веки занимали не абстрактные вопросы бытия, а вполне конкретный: это что же, во сне я уже действую, как тот самый мифический Проводник? Не задаваясь лишними вопросами и не терзаясь сомнениями, беру и меняю чужие жизни – необратимым и непонятным мне самому образом? Кому после такого откровения не стало бы страшно вообще ложиться спать?..