Перекрестки

— Ты знал? — Брок, решительно развернувшись к Стиву лицом, оперся ладонями о подоконник. Утром Брок пробрался мимо Стива в душ, а оттуда — на кухню, видимо, обнаружил вымытую посуду, собранные в контейнеры остатки вчерашнего ужина и, вздохнув, щелкнул кнопкой чайника. — Хреново выглядишь, — заметил Стив, останавливаясь на пороге кухни. — Вчерашняя попытка расслабиться не пошла тебе на пользу. Брок скользнул взглядом по его голой груди и, сжав челюсти, отвернулся к окну, видимо узнав вчерашнюю собеседницу. — Если я наговорил то, что, как мне кажется, я вчера наговорил, то почему ты здесь? — спросил он. — Потому что я ничего нового не услышал? Никаких особых откровений, знаешь, инсайта. Желваки на его лице проступили четче, будто он злился. Скорее всего, так и было — Брок злился на себя. — Давно? Стив пожал плечами. — С самого начала? — И? — Что "и"? — Ты не заинтересован? Влюблен в кого-то? Судя по тому, что ты ни разу не дал мне в морду и не сбежал, с отношением к таким как я у тебя все норм. Так что? Есть кто-то? — Есть, — ответил Стив, не ощущая в себе сил сказать о Баки "был". — И где этот охуенно счастливый чел? Не отвечает взаимн… — Погиб, — перебил Стив, чувствуя, что Брок заводится. — У меня на руках. И у нас было настолько взаимно, насколько вообще может быть. — Ч-черт, — Брок растер лицо и несколько раз дернул себя за волосы, приводя в чувство. — Прости. Прости, Рой, я свинья. — Проехали. Но я бы не хотел развивать… — Все, все. Я мудак. Кофе? Там сосиски и помидоры оставались, сварганю омлет. Ты как? — Я схожу в булочную. — Окей. Тебя же ждать? На двоих готовить? — На двоих. Конечно, на двоих, Брок. Вернусь минут через пятнадцать. И сахар в кофе не клади. — Я помню. — Пятнадцать минут. — Ладно. — Принесу тебе песочные колечки с арахисом. — Рой. — И пончик. Брок, наконец, фыркнул и растянул половину рта в улыбке. — И минералки. Иди, Рой-герой. Спаси своего друга от похмельной смерти. Мы же друзья? — Друзья, Брок. — Отлично. — Да. Ты вполне ничего. — Я охуенен! — предсказуемо возмутился Брок, и Стив, рассмеявшись, пошел одеваться. Одной недоговоренностью между ними стало меньше, и от этого груз, давивший на плечи, ощущался чуть легче. *** Гидра загоняла их аккуратно, если бы Стив не был в курсе того, где конкретно они в конце концов должны оказаться, не догадался бы, несмотря на "выдающиеся аналитические способности". Слово здесь, сомнительная миссия там, "особое поручение с высоким уровнем допуска", проверка лояльности, "что вы думаете о порядке, мистер Дэвидсон, согласны ли, что более жесткий контроль преступности и терроризма повысит уровень безопасности простых граждан?" Брок мрачнел от каждого такого прощупывания, Роллинз перестал даже скалиться, хотя раньше пытался хоть иногда изображать улыбку, Мастерз искал возможность перевестись в другую группу, а остальные, похоже, ничего не замечали. — Это напоминает мне притчу, — устало сказал Брок как-то вечером, — о том, как собаку нарядили бараном в надежде, что ее сожрет тигр. — И чем у них кончилось? — спросил Стив, открывая для него банку пива. — Хрен знает. Но думаю, собаке обещали теплую шкуру и мозговую кость за опасную, но благородную работу на благо хозяина. Брок дураком не был — это Стив понял давно, а, может, и всегда знал, интуитивно чувствовал в нем это: звериную изворотливость, чуйку и умение выживать в любых условиях. Он сам был такой собакой, раздиравшей в клочья тех, кого укажет хозяин. Но однажды сорвался с цепи — ради Баки. Будь Тони чуточку гибче и терпеливее, Стив и Соглашение бы подписал, только чтобы Баки не вредили больше. Земо решил тогда за них всех. — Ты думаешь… — Что нас набрали в ЩИТ как команду первых идущих нахуй, Рой. Знаешь, как офисные крысы, когда не хотят сами мыть полы, нанимают клининговую службу, уверяя уборщиков, что они полноправные члены коллектива. Вот только все дерьмо достается им. Мы — клининговая служба ЩИТа. Канализации, наркокартели, мелкие разборки, в которых неохота светить основные группы, — это все наше. Ну и получаем мы неприлично много, если ты не заметил. Я тут перетер с глазу на глаз с одним хорошим парнем из “Альфа”, мы пересекались и раньше, я освежил ему память, то да се, слово за слово, и вот всплыло, что ни за какие “третьи миссии на неделе, миссии протяженностью более пяти рабочих дней” у них надбавок нет. И миссий такого количества нет, впрочем. Это если он не врет и я правильно понял все недомолвки. А еще меня страшно напрягают все эти околоидейные разговоры, все эти сеансы с психоаналитиком, там и сям оброненные фразы. Стрелка моего встроенного дерьмометра уже в желтой зоне, боец. А этот прибор меня еще ни разу не подводил. Стиву нечего было на это сказать, а потому он переключил канал на старую черно-белую мелодраму и поставил между собой и Броком глубокую миску с крылышками, зажаренными в панировке. Все плохое, что могло случиться — уже случилось. *** Брок периодически срывался, особенно на адреналине, в состоянии нервного напряжения или если хоть немного ослаблял контроль алкоголем. Прижимался иногда всем телом, нетерпеливо, всего на мгновение, и тут же отступал, как приливная волна; смотрел жадно на губы, на плечи, и глаза у него при этом горели, он бесконтрольно, быстро облизывал губы и отворачивался от Стива, с видимым, почти физически ощутимым усилием. А Стив в такие моменты слышал слова, сохраненные в идеальной памяти: “Смотреть невозможно. И не смотреть тоже. Втрескался я как дурак, будто мне проблем в жизни мало”. Это не могло продолжаться бесконечно, они оба это понимали. Стив иногда, по привычке лежа без сна, поддавался чужой одержимости и позволял себе на минуту представить, как это было бы. С Броком. Мысли о Баки, о близости с ним, Стив запретил себе сразу, как решился на первый прыжок во времени: они разрушали его до основания, дотла, стоило осознать, что Баки больше нет. И не будет уже никогда. Мысли о сексе причиняли боль, хотя Стив всегда был чувственным, голодным до прикосновений, отзывчивым. С Баки — был. Сколько помнил себя и их вместе. Когда полка холодильной камеры в морге задвинулась, навсегда разделив жизнь Стива на до и после, эта часть Стива будто осталась там, внутри. В стылой темноте. Он не испытывал возбуждения, даже механически, не оценивал людей с точки зрения сексуальной притягательности, вообще не думал об этой стороне человеческой жизни. Безо всяких усилий. Так было до Брока. До его жадной, горячей чувственности, до сдерживаемой до поры страстности, которая билась в нем, как огонь, запертый за термостойким стеклом новомодного камина. Стив ощущал его интерес, ощущал жар, исходящий от него, и внутри, в груди от этого было больно. Бессонница, никуда, похоже, не собиравшаяся, несмотря на самые сильные снотворные, прописанные терапевтом ЩИТа (которому наверняка пожаловался Брок, как командир группы), только усугубляла ситуацию. Часами лежа без сна, Стив раз за разом позволял мыслям о Броке зайти чуть дальше. От прикосновений плеча к плечу во время вечернего просмотра какого-нибудь глупого шоу до приятной теплой тяжести чужого тела в объятиях. Поначалу это даже не было завязано на секс, только на желание быть не одному. Но чем ярче и жарче вспыхивал Брок рядом с ним, тем сильнее трещала ледяная корка, которой Стив покрылся весь, от макушки до пяток. Было страшно. Он вообще боялся, что слишком врастет в это время, начнет воспринимать его как основную реальность, привяжется к людям и сбавит скорость, с которой идет к своей цели. Боялся забыть, зачем он здесь. Брок в этом плане был самой большой опасностью. Он цеплял эмоции, поддевал, как багром, и тянул к себе, в жаркую темную бездну своей чувственной одержимости. Стив балансировал на самом краю, а Брок подталкивал его каждым взглядом, каждым будто случайным прикосновением. Думать о Броке было безопасно. Эти мысли не причиняли боли, не являлись планами на будущее и ни к чему не обязывали. Просто маленький интимный секрет, игрушка для ума и раздражитель для почти умерших желаний. Рано или поздно он уйдет из этого времени, и все, что случится тут, останется только в его воспоминаниях, рассыпавшись пеплом несбывшегося для всех остальных. И для Брока Стив останется Капитаном Америкой, человеком, с которым у него не было и не могло быть ничего личного. Стив никогда не бегал от ответственности, но теперь осознание того факта, что Роя Дэвидсона не существовало, что эта линия исчезнет, как только он, изучив Инструкцию, переместится к Тони на берег безымянного озера, невольно заставляло задуматься о том, что за все, что он совершит, отвечать не придется ни перед кем, кроме себя. А со своими недостатками Стив научился мириться очень давно. Он не был идеальным — и никогда на это не претендовал, несмотря на все попытки пропаганды слепить из него черт-те что: бесполое существо, одержимое долгом и жаждой справедливости — и принимал себя со всеми недостатками. Может, именно поэтому ему нравилось быть Роем Дэвидсоном, от которого не ждали чудес, образцового поведения и света, бьющего из самых неожиданных мест. Стив соскучился по ощущению своей обычности. Брок и остальные ребята из отряда давали ему это просто так, добавляя от себя еще и чувство сродства, плеча, компании — то, чего Стиву не хватало с Мстителями. В группе все будто впрягались и сдвигали с места тяжелую повозку, работая на результат, в то время как Мстители толкали вразнобой, каждый старался выложиться больше остальных, но общий вектор при этом постоянно смещался. Вместе, в упряжке, они зачастую могли меньше, чем каждый по отдельности, потому что мешали друг другу. В отряде Брока каждый был на своем месте и работал с полной отдачей. Стиву нравилось быть одним из них. Отчасти это было связано с моральной опустошенностью, на фоне которой он хотел принимать только самые простые решения. Отчасти с тем, что, будучи рядовым членом группы, ему не нужно было никуда бежать каждую минуту и быть в тысяче мест одновременно. Давать сотни интервью. Расписываться на салфетках, фотографиях, декольте и стодолларовых банкнотах. Вечером он мог просто сесть на ставший родным диван в гостиной Брока, утолить голод блюдами из ближайшей забегаловки, закрыть глаза и ни о чем не думать в уютном молчании на фоне бормотания телевизора. Он мог даже уснуть так, ощущая себя в безопасности рядом с человеком, к которому два года назад не развернулся бы спиной. И проснуться укрытым пледом в обнимку с подушкой, купленной специально для него. Он грелся около Брока, как бездомный у случайно зажженного кем-то огня. — Знаешь, — сказал как-то Брок, сидя напротив в трехместной палатке, по крыше которой хлестал проливной тропический дождь, — я завидую ему. Стив не стал уточнять, кому именно — он знал и так. Брок и остальные ребята из группы устали той самой черной, свинцовой усталостью, от которой засыпают стоя и не находят сил молчать о важном. — Чему именно? — Стив не избегал таких разговоров, потому что Брок давал ему несоизмеримо больше. Например, возможность изредка, но все же высыпаться на своем диване. — Он знал, что ты… что ты его тоже. И просто ты — его. Понимаешь? До самого конца. — До самого конца, — повторил за ним Стив. Брок иногда с хирургической точностью вскрывал нарывы, и пережив первую вспышку почти невыносимой боли, Стив испытывал облегчение. — Ты жив, Рой Дэвидсон. И если настанет момент, когда ты будешь готов об этом вспомнить, я хочу быть рядом, окей? Просто быть рядом. Стив не знал, что ему ответить, но это и не понадобилось: в отделенную от "спальни" "прихожую" палатки ввалился сменившийся из караула Лопез, тихо матерясь, скинул плащ, каску, обувь, самую громоздкую часть снаряги и втиснулся к ним. — Чего не спите? — тихо спросил он. — На улице мерзость, заберут нас непонятно когда, только и спать. Какие еще тут удовольствия? Он зевнул во весь рот, повалился на свой спальник и моментально заснул крепким сном человека с чистой совестью. Хмыкнув, Брок тоже ослабил ремень и улегся, заложив руки за голову. — Удовольствий негусто, да, — сказал он, и Стив уловил в его голосе улыбку. — А как все хорошо начиналось. — Когда? В военном училище? — Ну ты бы еще вспомнил, как у бабки черешни в саду рвал, — Брок заразительно зевнул и отвернулся к стене. — Попытайся уснуть тоже. Хоть часа на три, а? В следующий раз возьму твою подушку, может, она волшебная какая? Улыбнувшись, Стив закрыл глаза и представил, как Брок сует в вещмешок туго свернутый валик "его" подушки, огрызаясь на насмешки остальных, и незаметно провалился в тревожный, чуткий, но все-таки сон.