Перекрестки

Плеча касались мягкие губы, чуть кололась щетина, и Стив улыбнулся еще до того, как проснуться окончательно. Баки редко просыпался раньше него, и… — Утро, — сказал Брок, и Стив, открыв глаза, увидел занавешенное окно его спальни. — Привет, — отозвался Стив. — Не говори, что мы проспали сутки и снова утро. — Справедливо считаю, что когда встал, тогда и утро. Мы проспали восемнадцать часов. Как насчет дожрать что осталось и залечь до утра? В животе голодно заурчало, и Брок, фыркнув, снова поцеловал Стива в плечо и поднялся, потягиваясь. Пока он искал в шкафу штаны, одевался, Стив смотрел на него, пытаясь отыскать в себе хоть каплю сожаления о том, что он позволил этому зайти так далеко, и не находил. Он хотел Брока. Чувство к Баки было другим: круче замешанным на дружбе, на сродстве, похожести, общем опыте и одинаковом взгляде на многие вещи. Они любили друг друга безусловно, крепко и навсегда. Безо всяких "но", Баки просто был шестерней с идеальной эвольвентой, приработанной ответной частью, притертой парой. Брок не вставал в нужные пазы, да ему это и не было нужно. Стив видел его всего, целиком, и тот был как новая экзотическая земля, которую не выйдет исследовать за полтора оставшихся им года. Земля, которую придется оставить девственно чистой, без малейшего следа присутствия. Думать о том, что в этом времени можно творить что вздумается, давать обещания, которые не собираешься держать, казалось Стиву трусостью. Он не собирался лгать больше минимально необходимого, того, что уже между ним и Броком, было более чем достаточно, в личном он обманывать его не собирался. Как и обещать, что они останутся вместе навсегда. Еще полтора года, господи. Не самых простых, скорее всего, но наполненных относительной определенностью хотя бы в личном плане. Брок на кухне разогревал чуть подсохшие сверху спагетти, сваренные три недели назад и перед вылетом в чертову Ботсвану сунутые в морозилку. Стив иногда восхищался его приспособленностью к жизни, в которой тебя могут дернуть на неопределенный срок в любой момент — в его холодильнике никогда ничего не портилось и всегда было что поесть, прилетев через месяц с другого конца земного шара. — Вроде не пропали, — Брок кинул их на минуту в кипящую воду и оттуда сразу — на сковородку, на которой уже таяло сливочное масло. — Яйца тоже живы. Стив отошел к окну, пытаясь перебить неловкость, которая все равно ощущалась между ними, потому что оба не знали, как без рывков, плавно изменить привычную модель отношений, чтобы всем было комфортно. — Эй, что-то не так? — спросил Брок, слив воду. — Говори. Рой, я охуенный, но совершенно точно не телепат. Так что словами через рот, по старинке, окей? Им с Баки слова были почти не нужны, но Стив кивнул, а потом обнял Брока со спины, закрыв глаза и просто наслаждаясь ощущением того, что он не один. Стив не умел принимать любовь. Он всегда, будто его кто-то толкал в спину, стремился, наоборот, сделать для Баки все, чтобы ему было хорошо. "У тебя слишком активная позиция… во всем", — смеялся Баки, пока еще не потерял эту свою суперспособность, обменяв ее на более нужные для выживания в Гидре и после нее. В этом веке Баки отвечал Стиву, но почти никогда не выступал инициатором всех тех очень личных вещей вроде объятий, поцелуев и занятий любовью. Отвечал с жаром, голодно, будто долго ждал, пока Стив сам ему предложит, но никогда не делал первый шаг, будто боясь навязываться. И вот теперь, с Броком, было все ровным счетом наоборот — Стив был принимающей стороной. Сложность состояла в том, что Брок не был им, не знал любовника как свои пять пальцев, наверняка боялся оказаться не ко двору, не вовремя, не к месту со своей жаждой близости. Вот и сейчас, стоило обнять, как Брок подставил шею, чуть наклонив голову, продолжая встряхивать оттаявшие спагетти, и, кинув дуршлаг на пустую кастрюлю, замер. — Я хочу тебя, — прямо сказал он. — Так, что у меня в голове сплошная муть, и сейчас мы оба рискуем остаться без позднего ужина, потому что я не смогу остановиться. Но ты… как только что-то не понравится или станет слишком… ты говори мне, хорошо? Я могу так с утра до ночи, и всю ночь, и следующее утро, если меня не остановить. Я жадный и так, а сейчас у меня просто едет крыша. Притормаживай меня, окей? — Я когда-то был таким же, — прижавшись щекой к его волосам, ответил Стив. — А потом как отрубило, ничего не шевелилось даже. Вплоть до того момента в палатке. Брок оглянулся через плечо, и глаза у него были непривычно темными, с расширенными зрачками. — Это правда? — спросил он, и Стив вместо ответа поцеловал его сухие мягкие губы. Как давно он просто не наслаждался отзывчивостью другого человека, не ощущал потребности в чужой страстности, в направленном на него желании. С Броком Стиву не приходилось подгадывать настроение, чутко прислушиваться к эмоциям, по мельчайшим признакам определяя, хорошим ли был сегодня день. Он просто целовал приятного ему человека, предвкушая совместный ужин, зная, что все будет так, как они оба захотят. Стив учился не заглядывать далеко. Довольствоваться малым. Он потерял так много, что едва устоял на ногах и нашел в себе силы жить дальше. Он продирался через реальности, чтобы найти выход, готовился многократно переступить через себя, изобразив лояльность организации, много лет решавшей, жить Баки или умереть, и готов был предать влюбленного в него человека, который еще ни в чем не был перед ним виноват. Здесь и сейчас Стив малодушно хотел что-нибудь для себя. И для Брока. Пусть не навсегда, пусть тот потом забудет обо всем, — но здесь и сейчас в их общих силах было сделать окружающую действительность намного лучше, просто позволив себе немного удовольствия. Все остальное пока могло подождать. Спагетти, обжаренные с яйцами и заправленные остатками соуса из банки, показались Стиву самым вкусным, что он когда-либо ел. Брок улыбался, глядя, как он ест, трогал голой ступней под столом, касался коленом, гладил взглядом, откровенно наслаждаясь тем, что они вместе вот так, в еще более личном плане. Стив, привыкший прятать от чужих глаз свое счастье, в этом веке так и не научился открыто любоваться Баки — все время казалось, что на них смотрят, даже когда они оставались вдвоем. У них было слишком мало времени вместе и слишком много осложняющих факторов, чтобы перестроиться, и с Броком Стив не хотел повторять эту ошибку. Никому не должно быть дела до того, что происходит между ними наедине, — во всяком случае, это никого не должно касаться. А потому Стив смотрел в ответ, отмечая более резкие от сдерживаемого нетерпения движения Брока и вместе с тем — чувственность, призыв, проскальзывавший в каждом его жесте. Предвкушение разливалось в крови, как медленно действующий яд, с которым даже сыворотка справлялась неспеша, давая почувствовать эффект. В спальне Брок обнял его, аккуратно, словно Стив был сделан из хрупкого материала, погладил по спине, утешая и уговаривая одновременно и, сорвавшись, вдруг с силой прижал его к себе. — Можно я потрогаю тебя? Всего? — хрипло спросил он. — Можем не… не идти дальше. И сегодня, и вообще. Если ты не готов. Если не хочешь. Все будет так, как хочешь ты. — Ты слишком напрягаешься, — честно ответил Стив. — Я не собираюсь плакать, пока мы в постели, и не назову тебя чужим именем — не беспокойся. Давай просто… ну… начнем? — Господи, чувствую себя девственником, которому согласилась дать такая же девственная королева школы. — Потому и говорю — не напрягайся, — Стива очень позабавило сравнение. Но чувствовал он себя так же — как на минном поле, от которого нет карты. — Ляжем? Давай ляжем, а? Господи, — Брок потерся отросшей и ставшей от этого мягкой щетиной о его грудь, жадно сжал ладонями задницу и отступил на шаг, — хочу вылизать тебя с головы до ног, а потом сожрать. Но ты помнишь, да? Притормаживай, если я… — Да, — Стив стянул домашние штаны, которыми как-то незаметно обзавелся у Брока, — но я надеюсь, что ты как раз тормозить не собираешься. Брок мягко толкнул его к кровати, глядя так, будто из последних сил пытается не сдаться наркотическому дурману, и наконец все стало так, как нужно. Брок со стоном вытянулся сверху, потерся всем телом, жадно, горячо прижимаясь бедрами, и сорвался, потянув за собой Стива. Их закрутило, переплело друг с другом. Брок стонал, и от его тихих, каких-то удивленных стонов у Стива горячо пульсировало в животе. Брок, видимо, действительно решил его вылизать, потому что на шее он, кажется, не пропустил ни дюйма. Все было по-новому, не так, как он привык, и в то же время остро-чувственно, до боли хорошо. Застонав, Стив замер — они с Баки всегда старались вести себя тихо, скорее по привычке, чем реально опасаясь, что их услышат, — но сейчас хотелось дать выход напряжению, гудевшему в крови. Брок тут же погладил его по лицу, чутко уловив перемену настроения, и поцеловал, одновременно сжав сосок, который до этого вылизывал. От остроты ощущений у Стива закаменели мышцы, он пытался и не мог пошевелиться, а потом его выгнуло, он, застонав, обхватил Брока ногами и ухватился за изголовье кровати. На периферии сознания мелькнула мысль о том, что нужно сдерживаться, но тут же пропала — Брок со стоном потерся членом о его бедро, почти задыхаясь от желания, и скользнул вниз, к паху. Поцеловал внутреннюю часть бедра и вдруг вобрал в рот яички — по очереди, одно, потом другое, провел двумя пальцами по члену, и когда повторил движение пальцев языком, а потом губами, Стив закричал по-настоящему, вжал лицо в подушку и кричал, кричал, чувствуя, как бесконтрольно напрягаются мышцы пресса, как он наверняка до боли сжимает Брока ногами, но не мог, да и не хотел останавливаться. Оргазм ошеломил его. Просто выжал, на мгновения замедлив мир вокруг, и обрушился лавиной, заставляя ослепнуть от остроты ощущений, которых так давно не испытывал, болезненно-острых после долгого воздержания. После он лежал, не в силах пошевелить ничем, даже язык, казалось, прилип к пересохшему от крика небу. Брок тяжело дышал ему в живот, а потом, подтянувшись на руках, навис сверху, заглядывая в глаза. — Ты огонь, — сказал он. — Зря я думал, что не потяну раскачать тебя. — Никогда не отличался сдержанностью, — Стив с трудом поднял руку и погладил его губы. — Так что смотри, чтобы тебя не укачало. — Это угроза? — Вызов. — Ах так! Что ж, в этих вопросах Брок оказался поистине сверхчеловеком — к утру они измотали друг друга — в равной степени — так, что сил не осталось даже на душ. Стив уснул, впервые за много лет тесно переплетясь конечностями с любовником, счастливым глубоким сном. *** — Вот дерьмо, — Брока снова вырвало, и Стив, сдерживая дрожь пальцев, протянул ему салфетку. Роллинз предупреждающе стукнул в дверь туалета, и Брок, моментально собравшись, умылся, глотнул воды, одернул форменную куртку и вышел в коридор. — Работаем! — гаркнул он, и Роллинз, придирчиво осмотрев его, кивнул, давая знак остальным. Стив отсек все лишние мысли и по команде вскинул винтовку, стоило Зимнему Солдату пошевелиться в кресле. Он запретил себе смотреть на его лицо. Боялся, что, увидев ямочку на подбородке и мягкие розовые губы, очнется уже над трупом Александра Пирса, положив потом всю обслугу. Если бы он мог позволить себе слабость, его вырвало бы вместе с Броком. Крик, отчаянный, человеческий, запах озона и паленой кожи до сих пор ввинчивались в мозг, но он вынужден был работать. Он сверхчеловек. Его создали именно для этого: работать в невыносимых для остальных условиях. Зимний Солдат пришел в себя за полчаса, а через час стало очень легко забыть, каким беспомощным он казался в кресле. Это была совершенная машина смерти, работавшая без сбоев, идеально отлаженная, не устающая и не ошибающаяся. В голове было пусто. Рой усилием воли отсек малейшие мысли о том, кто он на самом деле, здесь и сейчас он был Роем "Лаки" Дэвидсоном, агентом Гидры, бойцом разведывательно-диверсионной и антитеррористической группы "Альфа" и по совместительству — любовником ее первого номера, Брока Рамлоу. Просто новый уровень допуска. Просто еще одно грязное задание. Просто еще одно свидетельство того, что Александр Пирс — двуличная тварь, достойный продолжатель дела Иоганна Шмидта. Хайль Гидра. Об остальном он подумает позже. — Подбирай за ним, — рявкнул Брок, и Лопез с Ченом молча подхватили брошенную Зимним винтовку. — Маттисон, не спи! Пасите его, потеряем — папа голову открутит. Посмертно. Вот дерьмо! Зимний Солдат как шел, так и прыгнул вниз с моста, даже не потрудившись использовать трос. Просто растворился в темноте без малейшего звука. — Ебаный киборг! За ним! Все, кроме Куаре, засевшего на ближайшей высотке, выстрелили кошками тросов и сиганули с тридцатифутовой высоты. Они бежали, стреляли, подбирали брошенное их ведущим оружие — и так пять часов подряд в кромешной жаре гребаной Колумбии во славу порядка по плану Гидры. Рой вот уже год как бросил думать о морально-этической стороне того, что они делают — их загоняли толково, дозированно домешивая Гидра-дерьмо в джем, которым кормили в ЩИТе, пока мышеловка не захлопнулась с оглушительным грохотом и выбор остался только в том, чтобы быть застреленным прямо сейчас или подергаться еще немного, выполняя, в принципе, ту же, но лучше оплачиваемую грязную работу. Тайные организации не могли себе позволить предателей, а потому тщательно отобранных мышей держали под надежным колпаком, не забывая отпускать погулять и кормить до отвала. Рой знал, что этим кончится, кто-то догадался и попытался соскочить (у Мастерза не было даже могилы), а кому-то было все равно, как, например, Таузигу, Чену и Роллинзу — они не видели особой разницы в том, для кого конкретно убивать за деньги. Брок только крепче стискивал зубы и говорил "Есть, сэр" каждый раз, как приходилось нырять в дерьмо вроде сегодняшнего, — ему было для чего жить. "Это все уже случилось, ничего нельзя изменить, ничего, ничего нельзя, это бессмысленно, как только я уйду, оно станет как было, я только потеряю время. И попытку. Нельзя вмешиваться. Нельзя. Нельзя ни в коем случае", — Стив твердил это, сжав зубы, пока Пирс лично принимал отчет по миссии. Сначала у Зимнего Солдата, а потом у Брока. Стив целился в техника, готовившего ценный ресурс Гидры к хранению, и, до хруста сжимая челюсти, повторял свою мантру снова и снова. Он должен. Кроме него некому. Это все уже было. Пирс мертв. Этот техник мертв. А Баки будет жить, если Стив не сорвется и доведет начатое до конца. Судьба и так долго щадила его: их группа получила высокий уровень допуска совсем недавно. Уровень, но не коды. И не способ отмены приказа о самоликвидации. — Отличная работа, Солдат, — наконец произнес Пирс и хлопнул безучастно глядевшего в одну точку Агента по плечу. — Как группа? — Приемлемо, — без выражения ответил тот, оттолкнул техника, собиравшегося осмотреть его руку, и вдруг взглянул прямо на Стива. Прищурился, будто пытаясь на глаз определить какие-то параметры. Сердце забилось где-то в горле. Стив не рассматривал вариант, в котором Баки — Зимний — узнает его, и теперь лихорадочно пытался сообразить, как выбираться, что делать, если это все-таки произойдет. Но Солдат равнодушно отвернулся, вытянул руку, в которую тут же воткнули капельницу, и закрыл глаза. Рядом тихо выдохнул Брок. Стоило двери жилого блока закрыться за ними, Брок с намеком прижался сзади. Стив, взглянув на часы, прогнулся в спине, давая понять, что не против выпустить пар прямо сейчас. Они понимали друг друга без слов — за полгода, которые они были любовниками, изучили друг друга вдоль и поперек — при том, что они проводили вместе двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Стив никогда еще столько не занимался сексом в таких количествах и так разнообразно, как с Броком — тот находил для этого время всегда и везде, потому что, по его меткому и справедливому замечанию, "никогда не знаешь, откуда прилетит — вдруг этот раз последний?" — Я его пристрелю, — выдохнул Брок ему в ухо, одновременно сжимая член через ткань штанов. — Кого? — спросил Стив, хотя, конечно, знал, о ком речь. — Зимнего. Как уставился на тебя своими белыми глазами — убил бы. — У него есть глаза, вот он и смотрит. — Он — ценный ресурс. А мы так, детали плановой замены. На кого покажет — того для него раком и поставят, понимаешь? — И что, ты не готов делиться? — Стив усмехнулся, обернувшись через плечо, зная, что Брок предсказуемо вспыхнет, как порох. — Конечно нет, блядь. Одно дело взять в койку третьего, ласкового-послушного, чтобы еще слаще было, и совсем, нахрен, другое — отдать свою детку ебанутому киборгу, который с моста на ноги прыгает без переката даже. Сломает и не заметит. И вообще, — он расстегнул ремень и медленно спустил штаны Стива к ботинкам, — я вроде справляюсь, а, детка? — Ну не знаю, не знаю... — Чего? Чего ты сказал?! Стив, рассмеявшись, прижался голой уже задницей к жесткой ткани его штанов и привычно застонал, когда Брок погладил его соски и опустился на колени. Он любил рот Брока, его страстную нежность, постоянную заботу, готовность прикрыть, подставить плечо, защитить, хотя это Стив мог отдернуть его с траектории выстрела и успеть накрыть собой от осколков, летящих со взрывной волной. И делал это. И каждый раз получал трепку, после которой бывал исцелован с головы до ног за каждую царапину, предназначавшуюся не ему. Кажется, Стив просто любил Брока. Кажется, он увяз в этом времени намертво, отдал часть себя человеку, которого раньше в лучшем случае не замечал, и теперь не мог просто уйти, не отрезав от себя по живому огромный кусок вроде бы неделимой души. Кажется, он просто не мог уйти.