Перекрестки

Стив, отпив кофе, помолчал, пытаясь подобрать слова, которые не усложнят все еще больше, не сделают хуже, и не находил их. Поэтому он и правда начал с самого начала. — Мне было пять, когда я встретил Баки. На дворе была зима тысяча девятьсот двадцать третьего года, и в Нью-Йорке выпало столько снега, что сугробы в Бруклине доставали до окон первого этажа. Он говорил и говорил, час, другой, третий. Обо всем: о войне, о своей безответной любви к лучшему другу, о том, как хотел попасть на фронт и все никак не выходило, и как ему это удалось — умолчав пока об эксперименте Эрскина. И как спас Баки, о группе таких же отчаянных ребят, с которыми прошел всю Европу, о гибели Баки и о своей. — Что-то мне твой пиздеж напоминает, только не могу пока уловить, что именно. — Историю Капитана Америки? — Точно, — Брок щелкнул пальцами и, опираясь на локти, придвинулся к Стиву через стол. — Сэл обожает его, все комиксы прочитала. — Я дам ей автограф. — А я тебе в рожу. Прямо сейчас. За то, что держишь меня за идиота. — Подумай, Брок, — Стив провел пальцами по шее, с которой наверняка уже исчезли следы его зубов. — Суперрегенерация. Скорость реакции. Я старался это все контролировать, но не всегда выходило. Роллинз точно замечал. Брок сузил глаза и потянулся за телефоном. Активировал голосовой поиск и четко произнес в микрофон: — Капитан Америка. Фото, — а потом перевернул аппарат экраном вниз. — Дэвидсон, я тебе даю последний шанс сказать мне правду. — Предлагаю отпустить меня побриться перед сличением, — предложил Стив. — Хотя ты же профи. Ты и так определишь, тот ли человек перед тобой, нас всех этому учили. Ну? Хмыкнув, Брок посмотрел на экран телефона, прокрутил появившиеся изображения, кое-какие увеличил и отложил его в сторону. — Допустим, — произнес он медленно. — Хотя пластическую хирургию никто не отменял. Он мертв. Пропал без вести зимой сорок пятого. — Утонул вместе с “Валькирией”. Которую обнаружили в мае две тысячи двенадцатого. И Капитан оказался жив. После Зимнего Солдата, регулярно отправляемого в крио, тебя не должно это удивлять. — Пока меня удивляет размах. Ну, знаешь, небылиц. Ну-ну, что было дальше? — Брок снова взял телефон и прочитал с экрана: — Капитан Америка был яростным противником нацистского режима и олицетворявшей его Гидры, с которой боролся до самой смерти. Он считается одним из основателей ЩИТа — посмертно. Круто, да? Не далее, чем на прошлой неделе, этот самый Капитан, если меня память не подводит, участвовал в зачистке… — Я помню. Это плата. Я пришел сюда с определенной целью и достиг ее. — Герой, идол сильной прогрессивной нации, непримиримый борец с нацизмом — на самом деле раздвигал ноги перед агентом ненавистной организации… Ради чего, кстати? Какие государственные тайны ты мог узнать у меня? При третьем-то уровне допуска? У тебя в твоем две тысячи шестнадцатом и то выше был, наверное. — У тебя есть привычка говорить с горячей головой то, о чем ты потом жалеешь, Брок. — Позволь, я уточню. Ты вывалил на меня это все, заставил охуеть так, что я при всем желании выхуеть не могу, и при этом хочешь, чтобы я молчал? Чего ради? Щадил чувства человека, которому на меня плевать? Для которого я был инструментом по достижению какой-то высокой цели? Как он, инструмент-то? Удобно в руку ложился? Во рту помещался?! Ах да, у тебя рвотный рефлекс отсутствует. Удобно, при таком-то способе решать проблемы?! Под конец Брок уже почти кричал, и Стив выдохнул — когда Брок кричал, еще были шансы все уладить. А когда начинал цедить сквозь зубы — нет. — Зимний Солдат — это Баки, — сказал Стив. Брок замолчал на полуслове, с некрасиво искаженным от гнева лицом, взлохмаченными волосами и темным пятном засоса на крепкой шее. — Тот самый "он", после смерти которого я два года собирал тебя по кускам? — хрипло спросил Брок. — Да. — Ебаный ты в рот, — Брок спрятал лицо в ладонях и устало опустил плечи. — Код деактивации протокола самоуничтожения. Который знаю только я. Что, в твоем времени я отказался говорить? — В любом времени, в котором ты знал, кто я на самом деле. — Господи. Скажи, Роджерс, — Брок смотрел на него поверх сцепленных в замок ладоней без осуждения, но и без прежней теплоты. — Каково это — торгануть собой, предать человека, которого любишь, чтобы спасти ему жизнь? Как это — спать с другим, чтобы это сделать? Поделись опытом. Потому что я сейчас Фьюри готов дать. На столе. При всех. Только чтобы забыть то, что ты на меня вывалил, и остаться в счастливом неведении, как конкретно ты меня поимел. И куда. — У тебя будет такая возможность, Брок. Как только я уйду в свое время, ты все забудешь. Реальность сгладится, пропадут все последствия, все станет так, как было. Никакого Роя Дэвидсона. Меня выведут из заморозки через два месяца, и мы будем вежливо здороваться, пока ЩИТ и Гидра не сцепятся насмерть. — Я умер, да? Там, в твоем времени? Я списан со счетов. Меня уже нет. Ты говоришь с призраком, которому все равно. В могиле… у меня есть могила, Роджерс? Так вот, в могиле мне действительно будет феерически похуй. Но сейчас я, блядский боже, жив и страшно хочу тебе врезать. Но не могу. Вспомню, как ты сегодня стонал подо мной, розово-нежный, такой сладкий, моя детка, как полтора года спал рядом, позволяя себя обнимать, хотя любил другого — любил мертвеца, — и не могу. Легче руку себе отрезать по живому, чем дотронуться до тебя не для того, чтобы приласкать. Но ты и это хочешь отнять у меня. Ты уходишь и забираешь у меня два охуенных года рядом с охуенным человеком, которого я любил. Все ради Баки, да. Вопрос у меня только один. Нахрена ты вообще завел этот разговор? Мог же просто уйти. Еще — сколько? — два месяца назад. Я бы проснулся, а вокруг никого. И мне охуенно. Потому что у меня не было тебя. И Рождества с принявшей тебя семьей. И я не давал тебе в широченном гамаке над голубой, как твои глаза, водой — ничего этого на самом деле не было. Я сдох, не зная этого всего, да? А ты? Ты будешь помнить? Как я таскался за тобой? Как вылизывал с ног до головы? Как трахал тебя до полного изнеможения? Как ты первый раз улыбнулся не так, будто у тебя что-то болит, а по-настоящему, потому что я тебя рассмешил? — Да, буду. — Охуенно. А Баки расскажешь? Ну, когда откачаешь его, произнесешь ебаный пароль? Какой он, этот твой Баки? Потому что Зимний не человек, но любовь чудеса творит. Из тебя вот моя сделала почти настоящего мальчика. Для другого почти настоящего мальчика, видимо. За что, а? Почему я? — Я тебя люблю, Брок. — Допустим. И что мне с этим делать? Я бы попытался с этим тобой, я бы — ебаный ты нахуй — снова тебя отогрел. И тебя, и Зимнего, хрен с ним. Но я же не вспомню, что это вообще возможно. — За этим я летал… далеко, в общем, — Стив выложил на стол между ними золотой кружок монеты, данной ему Древней. — Это артефакт. Реальность изменится после моего ухода. Вся, кроме твоей памяти. — Условия? Почка? Посмертие? Нахрена она мне, память, если я все равно сдох? Помучиться напоследок? — Ты мне веришь, Брок? Несмотря на все… на все это? — Я, скажем так, очень хочу. Но выходит так себе. Точнее, я верю, что все это правда, но что с ней делать — и надо ли — хрен его знает. — Я заберу тебя в свое время. Ты не умрешь. Для этого нужно будет подождать и соблюсти несколько условий. Первое. Не менять реальность, я специально не буду говорить тебе, что случится. Второе. Выжить до старта "Озарения". — То есть его все-таки... — Да. Без подробностей, но да. Брок откинулся на спинку стула и покатал между ладонями тяжелую чашку — Стив привез ее ему откуда-то из Мексики. Хорошее было время — до сегодняшней катастрофы оставалось больше года. — Как ты себе это представляешь? Притащишь меня к очухавшемуся Зимнему Солдату и скажешь — это Брок, он будет жить с нами? Или бортанешь меня уже там? — Баки — не Зимний Солдат. — Даже если он вышивает крестиком, выращивает цветы и пасет овечек, вряд ли он утратил способность отрывать голову. — Будем решать проблемы по мере их возникновения, — оборвал дальнейшие споры Стив. — Выбор за тобой. Стоит выбросить эту монету — и все забудется. Ты можешь сделать это в любой момент, но я прошу тебя подумать. — И снова сделать, как нужно тебе. Рвануть за тобой в неясное будущее, чтобы стать... Как это говорили в ваше время? Полевой? Окопной? В общем, женой, которая на войне. А этот твой Баки, дождавшись своего благоверного, плюнет мне в рожу — и это при хорошем раскладе. — Брок. В моей версии твоего будущего ты умер преступником. Террористом, за голову которого обещали сумму с шестью нулями. — Из какого ты, говоришь, года? Восемнадцатого? Охеренную карьеру сделаю за шесть-то лет. — Я заберу тебя из четырнадцатого. Два года, Брок. — И как же без меня мировой терроризм? — Обойдется, — отрубил Стив и накрыл ладонь Брока своей. — Подумай — это единственное, о чем я тебя прошу. — Просишь. Аж сам Капитан Америка просит предателя и террориста… о чем, кстати? — Человек, которого любишь ты и который любит тебя, просит помочь ему разрубить чертов узел. Дать шанс все выпрямить, выровнять и исправить. Дать и тебе, и мне, и Баки возможность… изменить все к лучшему. — Уверен, что к лучшему? — Вряд ли может быть что-то хуже того, что уже произошло. И с тобой, и с Баки… и со мной, вынужденным жить дальше, потеряв всех, с кем я был по-настоящему близок. — Найдешь новых. Стив вздохнул — об упрямстве Брока ходили легенды. Только со своим любовником он был уступчивым, нежным и терпеливым, остальным доставались упрямство, взрывной характер и некоторая жесткость, с которой он обращался с чужими. И вот теперь Стив на себе ощутил эту разницу. Это был тот Брок Рамлоу, который без колебаний отодвинул на второй план личную симпатию к Капитану Америке, потому что тот был ему никто, и выполнил самоубийственный приказ, потому что от этого зависело благополучие его отряда. — Нет. Я до дна исчерпал ресурсы, Брок. И если ничего не выйдет, то я просто остановлюсь, как заклинивший механизм. — Сколько у меня времени на раздумья? — До мая четырнадцатого. Два года. В любой момент ты можешь утопить монету в океане и забыть обо всем. Если я приду за тобой, а ты не вспомнишь, я пойму, какой выбор ты сделал. — Пароль-отзыв? — Я назову тебя деткой, хочешь? Брок несколько секунд смотрел на него, не отрываясь, а потом, надавив на монету подушечкой пальца, подтянул ее к себе. — Хочу, — с прищуром ответил он. — Я два года трахал мировую легенду, величайшего героя Земли — конечно, мое эго твердит о том, что неплохо бы продолжить это делать. Но правда в том, что я люблю Лаки Дэвидсона и мне феерически похуй, как на него дрочит остальной мир. Этот отморозок принадлежит мне. А свое я не отдаю за просто так никому, даже пытающейся меня трахнуть реальности, на ходу меняющей правила игры. Так что да, хочу. Можешь сделать это прямо сейчас, Мата Хари ебаная. И вообще. Сплетни твердили, что Капитан в постели был бревном. — Какие сплетни? — Сэл не только комиксы прочитала, а и мемуары нескольких хм… дам, делившихся скандальными подробностями. — Я никогда не спал с женщинами. Не спал ни с кем, кроме тебя и Баки. — Какой скандал, — прищелкнул языком Брок. — Символ охуенной нации — голубее полосок на ее флаге. — Нации придется смириться. И я рад, что ты узнал меня обычным. Люди часто не видят дальше моего щита. Брок, поджав губы, отвернулся, а потом поднялся, забрав монету с собой, и остановился возле Стива. Толкнул его коленом, как делал всегда, когда хотел обратить на себя внимание, и сказал: — Никогда не трахал символ нации. Ты как, на часок задержишься? Привык не отпускать любовника в большой полный опасностей мир, предварительно с ним не помирившись. Вдруг чего, и окажется: последним, что человек от меня услышал, были гадости, сказанные в запале. — Я надеюсь, — произнес Стив ему в живот, обняв и прикрыв глаза, — что мы много чего еще скажем друг другу. Хорошего и не очень. — Сейчас-то я не поговорить с тобой хочу. Ну как, время терпит? — До вечера. Потом мне надо будет спасти кое-кого в самый последний момент. — О, тогда тебе лучше беречь силы. — Я сверхчеловек, у меня сил на пятерых. — Врешь. — Честное капитанское. Фыркнув, Брок вжал его лицом в свой живот и потащил в спальню. Уходя поздней ночью, последним, что Стив видел в этом времени, была золотая монета, подвешенная на одну цепочку с жетонами. А Брок спал. Уйти от него такого было едва ли не сложнее, чем оставить Баки в морге.