В какой момент?

Я не люблю холод и тяжело переношу одиночество, но сейчас это именно то, что мне необходимо. Старею, что ли, в свои девятнадцать? Я продрог до костей, но всё равно продолжаю курить, в надежде, что это поможет отбросить все назойливые мысли. Пока не особо получается. Снова затягиваюсь. – Дядь, ты чё? Я аж подавился. У меня что, уже галлюцинации начались? Что там по психическому здоровью? Я оборачиваюсь на голос и действительно вижу Эдика. Вроде не глюк. – Канарян? Ты что тут забыл? – Я первый спросил. У меня теплится надежда. Неужели за мной пришел, а? – Курю, как видишь. Тупой вопрос. – Согласен, – пожимает плечами. – А я телефон свой проебал, может где-то в гримёрке оставил. Снова провал. Почему, ну почему я продолжаю надеяться и выдумывать то, чего просто не может быть? – Сгоняй, посмотри. Но он не спешит. Смотрит на меня как-то непонимающе, даже с осуждением. – Ты говорил не поучать тебя, типа не маленький. Но против ветра курить, такое. И уходит. Нет, даже убегает в помещение, кутаясь в свою оранжевую куртку. Я улыбаюсь, кидаю ему вслед жест со средним пальцем и делаю очередную затяжку. Против ветра. *** Эдик возвращается через 5 минут с телефоном в руке. Я как раз докуриваю. – Ну чё, пойдём? – Пошли. Конечно, я не забыл об уколах. Но когда ещё я так пройдусь с Канаряном? Мы не общались так, как раньше, уже целую вечность. И похоже не собираемся это исправлять. До нашего номера мы идём в тишине. Я оправдываю это тем, что ветер усиливается и пришлось бы кричать, чтобы услышать друг друга. Но правда в том, что между нами снова летает какая-то недосказанность и если весомого повода для беседы нет – мы не можем и двух слов связать. *** Эдик заходит в номер первым, быстро снимает верхнюю одежду и обувь, пока я стою в дверях, и наконец нарушает тишину. – Холодно, блин. Молчу. Лишь присаживаюсь на правое колено боком к двери и к Канаряну, чтобы развязать шнурок на левом кроссовке. Но не успеваю. – Слышь. А чё у тебя с ногой? Что? Я замер со шнурками в руках. Сердце вспомнило о том, что оно может биться в сотню раз быстрее, и решило изменить ритм. А все остальные процессы в организме, в том числе дыхание, будто наоборот – остановились. Я уже по привычке максимально широко распахиваю глаза и теперь моё волнение уж точно никак не скрыть. Я пока не могу понять, почему он спросил именно про ногу, но внутренне чувствую, что где-то я в чём-то просчитался. Я чересчур громко сглатываю комок нервов в горле, Эдик наверное услышал. К тому же он не слепой и уж точно не тупой, я не могу так долго сверлить носок своего кроссовка взглядом. И всё равно продолжаю это делать. – Что? – С ногой у тебя что? Я не ожидал, что он переспросит. Значит, ему действительно интересно. Но у меня всё в порядке с ногой, в отличии от спины. Стоп... Нет, нет, невозможно. У меня наконец вырисовывается догадка, почему вопрос звучит именно так, но я настолько его не ожидал, что хочу просто отшутиться и закрыть тему. Наконец я решаюсь: максимально спокойный взгляд, максимально спокойный голос, максимальный режим дурачка. – Я запачкал штанину? Или кроссовок? Эдик хмурится, явно недоволен. – Чё? Хз, может и запачкал. Я спрашиваю, чё ты еле ползал на конкурсе? Это невозможно, мать твою! Я чувствую себя очень неловко, смотря на Канаряна снизу вверх, и ощущая его ответный взгляд. – Ты… ты видел? – Я капитаном был, дядь, я должен всё видеть. Я всё ещё не знаю, правильно ли я его понял. Неужели на конкурсе, в тот самый момент, когда я волочил ногу, камера меня сняла и Эдик это увидел? У меня просто нет другого объяснения. В таком случае я могу сказать правду. Ведь могу? – Но у меня всё в порядке с ногой. И я не солгал. Эдик озадачен, это очень заметно. Почесал усы, нахмурился ещё больше. Наверное думает, что я за дурачка его держу. – Хочешь сказать моё зрение похерилось? – Может быть. – У дяди Жени тоже? Блять. Никаких сомнений, он точно всё видел. Больше бежать некуда, а лгать нет смысла. Не долго же у меня секреты задерживаются. Я вздыхаю и как ни в чём не бывало наконец развязываю шнурок. Смотреть на Эдика нет особого желания, поэтому я разуваюсь и снимаю верхнюю одежду, параллельно рассказывая. – Да нет. У меня просто небольшие траблы с поясницей. – И чё? Ногу за собой зачем волочить? – Мне делали уколы. Это побочка такая, отдаёт в ноги немного. – Нихуясе, немного. Ты же ещё с Витей, пока меч лепил, еле допёр ту байду на стол. Чуть не сдох там. Я снова в шоке. Вот теперь я точно ничего не понимаю. Он же тогда был в паре с Никитой. Им было весело ещё до конкурса, они вместе накидывали крутые идеи, в итоге ещё и победили (действительно заслуженно). И при всём при этом он умудрился понаблюдать за мной?! Я не могу сложить это у себя в голове и притормаживаю со снятием куртки. – А, – я тупо открыл и закрыл рот. Просто не соображаю, что говорить. В голове уже в который раз за день роятся мысли вроде: «может, я ему небезразличен?», «может, он обо мне беспокоится?», «может, он чувствует то же самое?» – Примерно тогда это и началось. Тогда я ещё не был у врача. – Ну, я тебе так скажу. Ты ещё малой, но здоровье уже херишь. Я тоже много пахал по молодости, но стоять с утра до вечера на кухне – это не моя история. И тебе лучше тоже на будущее подумать, что тебе важнее: карьера или искусство. Ну наконец-то нормальный диалог. И ради такого мне надо было угробить свою поясницу? Что ж, я согласен. – Да я знаааю это всё, Канарян. Эдик отмахивается от меня и уходит вглубь комнаты. Я наконец-то раздеваюсь и могу пройти следом. – Молодец, что знаешь. Ты вообще молодец, оказывается. На душе становится так тепло. Может, это мои иллюзии так согревают. Но хочется замечать и собирать такие редкие крупинки заботы и похвалы ещё и ещё, даже если всё это игра моего воображения. – Та не. Мне же надо было Давида переплюнуть, сам говорил. – Так ты и переплюнул. Вот сейчас не понял. – В смысле? – Ты сегодня как с луны свалился, дядя. Десерты ты порешал, до голубцов вы все вместе допёрли. За крок-месье ты заикнулся, а не Дава. Ну с крокетами ты высадился. Но считай четыре блюда ты отгадал. А ведь действительно. Я так зациклился на победе и десертах, что не обратил внимания на остальные блюда. Получается, что сегодня я сделал Давида. – Слушай, точняк. Я сегодня в ударе. – Ну вот. Ты прям молодцом. Эдик внезапно потрепал меня по волосам, совсем как на первых неделях проекта, и улыбнулся. Из меня так и лезет ответная улыбка и я больше не могу её прятать. К черту все желания о пресмыкающемся Канаряне. Я чувствую: наше общение снова возвращается на круги своя, а его слова, компания и похвала дорогого стоят. Я прямо на физическом уровне чувствую, как воздух вокруг нас ощутимо теплеет. И нет, не потому, что Эдик включил обогреватель (хотя это, конечно, тоже). Теперь мне тепло ещё и снаружи. – Почему ты сразу мне своё мнение не сказал насчёт моей работы? – Да ты чё, если бы кто-то услышал, ты бы зазнался. И так вон перья распустил, посмотри на него. Не знаю почему, но я расхохотался. Ты смотришь на меня с этой своей лёгкой улыбкой, выражающей одновременно недоумение с извечным вопросом «ты чё?» и смирение, мол «ну ладно, смейся, лишь бы не плакал». Мне так приятно, что настоящий Эдуард Канарян – это не отмороженный повар-фрик, а весёлый интересный парень, который показывает эту свою сторону близким людям. И сегодня ты мне об этом напомнил. Что ты, оказывается, тоже человек. – Канаряяян, – я наигранно лезу к тебе обниматься, а ты несильно отпихиваешь меня. – Спокойно, спокойно, хорош. – Знаешь что, Канарян? Ты такой же человек, как и все. – Не. Я самый пиздатый тут. – Тут никто и не спорит. Мы снова усмехаемся. Коннект по юмору у нас завязался с самого начала. Впрочем, и по всему остальному тоже.