Сыграй для меня

       Кушель не планировала ложиться в постель, желая дождаться сына, ведь он вот-вот вернётся к ней после длительной разлуки. О его жизни хотелось узнать побольше: самореализация, учёба, отношения с друзьями и прочее. Кушель всегда знала своего сына, как настоящего бунтаря, острый характер которого передался ему от дяди, а теперь он вернулся мечтательным, летающим в облаках юношей. Нашёл себе нового молодого человека или произошло нечто более волшебное, что заставило тебя так разнежничаться? Мелькнуло в голове женщины. Её сын вернулся сияя улыбкой, веющей доброжелательностью к себе, и это заставило женщину улыбнуться, показав на щеках старческие ямки. Она прошла длинный коридор, полностью украшенный семейными картинами. Среди них нашлось место и для работ Микеланджело, что являлся для женщины любимейшим художником из всех, кто был ей известен. Стоя на пороге, парень развёл руки, принимая объятия матери, за которыми он так скучал. Так не хватало тех самых материнских рук, что всегда согревали. Особенно по ночам, когда казалось, что под кроватью прячется нечисть или же нечто собирается отслоиться от чернильной темноты и утщаить невинного ребёнка, всегда приходила Кушель, опуская тёплые руки на маленькое тело Ривая и утешая его. Здесь никого нет, солнце. Я никому не позволю обидеть тебя. Глаза наполнились влагой. Казалось, вот-вот женщина заплачет, но найдя в себе силы, она воздержалась. Знает, что Леви не любитель «ванильных соплей», но крепкий, суровый и серьёзный Аккерман сейчас был самым обычным, нежным и любящим, каким его редко можно повидать.Он не бесчувственный монстр, каким однажды позволил себя проявить, и в те летние посиделки вечерами на веранде за чашечкой чая с свежими фруктами, где юноша не проявляет ни капли эмоций и взглядом прожигает дыры в лилово-сиреневом небе, он обязательно подарил матери одну из своих редчайших улыбок. — Я безумно скучал, мама — сказал Леви, отстраняясь от тёплых объятий. Улыбнулся. Искренне улыбнулся женщине, от чего её лицо тронула ответная улыбка. — Ну, нет. Я скучала ещё сильнее! — подметила Кушель, шуточно щёлкнув сына по носу, после чего та попросила парня разуться и наконец войти в дом, а не тянуть кота за хвост в прихожей. Мысль о своём обещании, данному Эрену, всё никак не покидала её голову. Аккерман не могла предположить реакцию сына на внезапное появление Йегера в их атмосферном семейном диалоге: вдруг он вскипит от ярости или проигнорирует? А может удосужится наконец взять себя в руки и нормально поговорить со своим бывшим?        Усаживая сына за стол, Кушель пододвинула к нему чашку его любимого чая, который довольно тяжело раздобыть в городе. По крайней мере, Кенни обеспечивает своего племянника подобными «подарками», пусть и поддерживать с ним какое-либо общение не стремится — оно ему не надо. Леви заметил нарастающую атмосферу, которая влекла за собой лёгкое напряжение, постепенно увеличивающуюся в размерах, но и Кушель тянуть не стала. — Леви, послушай, мне нужно кое о чём с тобой поговорить — медленно проговорила женщина и теперь юноша окончательно напрягся, ожидая всего, что только можно ожидать от разговора с матерью, которая медленно протягивает каждое словечко и не смеет пересекаться с сыном взглядом. — Да, что такое? — он понурил плечи и поморщил лоб, перемешивая чай ложкой. Озеро чая пошло рябью, он подул на него, шевеля парок, а затем поднял на женщину взгляд. — Ты навряд ли захочешь затрагивать эту тему, Леви, но… Приходил Эрен. Тебя не было, поэтому я пообещала, что поговорю с тобой. Думаю, вам стоит наконец окончательно разобраться в своих отношениях. — женщина запнулась, наблюдая за тем, как Ривай стиснул зубы и оскалился так, что теперь он больше похаживал на одичавшего пса, готового вот-вот сорваться с цепи. Заметив это, Кушель шумно выдохнула, подперев щеку ладонью. В какой-то момент её материнское сердце, что настрадалось от всех этих бунтарских выкрутасов со стороны сына, уж точно бы не выдержало, желая поскорее поставить хулигана в угол, чтобы потом наблюдать за его щенячьими глазами, правда Леви уже не 5 и не 10 лет. Он вполне взрослый мужчина, которому стоило бы научиться сдерживать свои эмоции. — Сколько раз говорить этому желторотику, что между нами ничего нет и быть не может, — прорычал сквозь зубы Аккерман, рывком поднимаясь из-за стола. Наплыв агрессии — куда его деть, если рядом нет подушки или подвесной боксёрской груши, как, например, в спальне Ривая. Вокруг царит комфорт, хрупкая кухонная утварь и в целом то, что бить руками не следует. Пришлось гневно сжимать да разжимать руки, глубоко дышать и наводить круги вокруг стола. Вот тебе и «повзрослел» — подумала Кушель, хмурясь и ставя руки на пояс, растопырив локти. Она огорчённо помотала головой, наблюдая за всеми попытками сына утихомирить свой пыл. — Ривай, прекрати вести себя, как маленький ребёнок. Тебе пора повзрослеть и реагировать на окружающий мир сдержанно и спокойно. Бунтарь. — прыснула женщина. Леви недовольно забурчал. Он уже давно работает над собой, но малейшее воспоминание о бывшем возлюбленном приводит его в бешенство. Уж никак не ожидала его гордость потерпеть измену, из-за которой парень полностью закрыл все свои чувства на замо́к. Не будем брать в счёт появление нового мужчины в жизни Ривая, перевернувшего в нём всё, что только можно. Это его и успокоило. Мысль об Эрвине, стрелою малого купидона, пронзила его давешне замёрзшее сердце. Вот начало слабо покалывать, а затем обдало теплом не только внутри, но и снаружи. На душу будто бы лёг тяжелейший камень, но он ничуть не мешал — наоборот, манил и оставлял после себя незабываемые ощущения, которые так просто отпускать не хочется. Шумно выдохнув, юноша таки успокоился. Леви понимал — подозрений от матери не избежать, ибо после воспоминаний о Смите он остался с выражением, которое на его лице видели лишь самые близкие ему люди. — Ух ты. — вдруг мурлыкнула женщина, и до Ривая дошло. — Мама, нет. — отрезал он, но Кушель дала ему понять, что останавливать её нет смысла. Мать всегда поймёт, думает ли её дитя о чём-то или ком-то, кто порождает в теле ребёнка ощущения, сравнимые с так называемыми «бабочками в животе». Она улыбнулась, подошла к сыну и, перебирая пальцами по его шелковистым волосам, выдала — Как мне знакомо твоё влюблённое личико. — Ривай оставил её слова без комментариев, а зря. Таким поступком он выдал себя с поличным, о чём сразу же пожалел. Юноша скрестил руки на груди, понурил голову, давая понять, что для данной темы разговора он закрыт и продолжать сей цирк не желает, но мамы…они такие мамы. — Ну, не отворачивайся от меня. Нашёл себе нового молодого человека? Или это, о чудо, девушка? Расскажи, Леви, смелей — она всё поглаживала тёмную макушку сына, пытаясь задобрить его и разговорить. И как бы Ривай не пытался уклониться от ответа — ничего не выходило. Именно поэтому пришлось начать издалека, отстранённо. — Тч-х. Есть один мужчина, который мне понравился. Работает в ресторане, в котором я подрабатываю. Не бери в голову, мама, это очередной всполох детской влюблённости, который вскоре исчезнет. — Леви махнул рукой, а затем двинулся к лестнице, — Пойду на боковую. Утомился сегодня. Спокойной ночи, мама. — Что? — Кушель не успела опомниться, переварить полученную информацию, как вдруг Ривай поспешил на второй этаж. Было ли это проявлением хитрости, дабы женщина не углубилась в подробности? Вероятнее всего! — Минуту, допей хотя бы чай, Леви. И ты уверен, что это очередные твои «детские чувства»? «Хотелось бы в это верить…» — подумал Ривай и обнял себя за локти.

***

Поднявшись на второй этаж он шумно вздохнул, массируя виски. Слишком много изменений потерпела его жизнь за последнее время, а к переменам привыкнуть очень сложно. Однако… Эрвин всё еще не покидал голову Ривая, чем заставил его нервничать. Он боялся, что Смит поступит с ним точно так же, как и Йегер когда-то, даже если от нового «предмета» обожания Аккермана веет… Веет опытом, ведь Эрвин мужчина взрослый, такой спокойный, рассудительный и серьёзный. К тому же высокие блондины Леви всегда приходились по вкусу.        После того, как Ривай съехал, его комната в родительском доме постепенно умертвилась, после чего её уже нельзя было назвать «Обжитая комната». По крайней мере, чистота соблюдена, вот и замечательно. Леви расстелил кровать, взбил подушку, удостоверился, что всё в помещении его устраивает, он выключил свет и лёг, подпирая голову рукой. Перед тем, как уснуть, он ещё раз позволил себе подумать о нём. О том самом высоком блондине, чьи глаза напоминали море. Голубую лагуну. — Эрвин Смит… — послышался шёпот Ривая. Он прожигал в потолке дыры своим скучающим взглядом, но дыры эти пришлось сменить изображениями чертами лица Эрвина: его ярко выраженные скулы, широкая шея, строгий вид и крепкое тело… От воспоминаний внешнего вида Смита вдруг обдало жаром и Аккерман сразу же вскочил, чувствуя напор в области паха. — Вот блядство… — выругался Леви, не веря своим глазам. Потому он ненавидит подростковый период, ведь посмей ты подумать о симпатизирующем тебе человеке, как всё обернётся «Поворотом не туда». Тело Аккермана задрожало и он опустился, зарываясь рукой в тёмные волосы, ненавидя себя за то, что он возбудился от одной лишь мысли об Эрвине. Ты бы наверное рассмеялся, если бы я рассказал тебе о том, что удовлетворял себя из-за того, что только подумал о тебе. Или, может, ты святоша, для которого сие деяние — ужас бездны? Выбора не оставалось. Располагаясь в одних лишь трусах, парень устроился поудобнее, прежде чем достать свой половой орган, который, в свой черёд, стоял, как штык. — Тч… Чтоб тебя, Эрвин… — сквозь зубв прошипел Ривай, скользя рукой по всему размеру от основания до самой головки, а затем вжал большой палец в устье уретры. Вновь обдало жаром и парень запрокинул голову на подушку, прикрыв глаза от нарастающего удовольствия, пока его агрегат отдавал пульсацией. Леви сжал его до побеления костяшек. Ему всегда нравилось, когда его член сжимают как можно крепче, ведь так он не только чувствует давление, но и температуру, которая способна довести Аккермана до самого пика. Он невольно издал глухой стон, который побудил его прикусить костяшку пальца второй руки, дабы не привлекать к себе лишнего внимания. Леви представлял Эрвина прямо над собой: Смит томно вздыхает ему на ухо, шепчет что-то, гладит его по щеке, а затем запускает руки в тёмные волосы. — Что ты со мной делаешь… — прошипел Ривай, сжимая свой половой орган, двигая рукой в плавных возвратно-поступательных движениях, охватывая весь пенис. — Эрвин. — шепнул парень уже нежно. Он приоткрыл глаза, глядя на свой прибор и его сразу же обуревал стыд, которого прежде не испытывал при самоудовлетворении, даже когда мастурбировал на Эрена. — Эрвин… Хаа, Эрвин. — простонал Леви имя своего возлюбленного, из-за чего пришлось укусить фалангу пальца как можно сильнее. Он ускорил движение руки и, не выдерживая, поддался к руке и тазом, слегка поджав ноги. В голове вновь прояснился силуэт Эрвина, чьи глаза безотрывно смотрели на торс Ривая, а затем он вошёл, двигаясь сначала нежно, но потом он набирал темп всё быстрее, пока в голове Аккермана не раздались шлепки и скрип кровати, которая, казалось, вот-вот сломается. Тч, нет, бровастый, пальцы я в себя не засуну. Реальность сопровождала Леви совсем иными звуками: здесь нет скрипа кровати, шлепков и голоса Эрвина, но предэякулят одарил помещение склизкими звуками, что заводило Леви ещё сильнее. Вот-вот он достигнет пика, но грубости в движениях ему не хватало, и он ускорился сжал член сильнее, пытаясь хоть как-то подавлять в себе стоны, ибо кусание костяшек и фаланги пальца ничего, кроме больных следов после себя не оставило.

***

Стоя под струями холодной воды, Леви испытывал испанский стыд из-за содеянного. Хотелось провалиться под землю, но ещё больше хотелось воплотить свои грязные представления о том, что вытворял с ним Эрвин в реальность. Вопреки чувству стыда, он остался довольным. Аккерман в какой-то момент поймал себя на том, что расстроен, ведь в такой момент рядом не оказалось того невинного кондитера, от которого веет чем-то, что завораживает сердце. Прости меня, Эрвин, но и пойми тоже. Как бы я не спешил с выводами, мне бы хотелось, чтобы ты любил меня, заботился. Трогал своими большими лапищами мои плечи, что жаждут тепла. Я хочу, чтобы мы с тобой создали пелену, которой в дальнейшем будем накрывать друг друга в одной постели, засыпая в тёплых объятиях. Я бы массировал твои массивные плечи, следил за чистотой в твоём доме, чтобы не позволить тебе устать. Я бы заботился о тебе, как мать о своём ребёнке, ну, а ты защитил бы меня от стекла, что когда-то разбилось вдребезги и теперь его осколок преследует бегает за мной, как пёс цепной.