Непрочность натуральности (Город)

В коридоре было не протолкнуться. Мать, шумно дышащая, со скалкой наперевес, оттеснила в угол отца. Воспользовавшись временным мораторием, он попытался шмыгнуть обратно в зал, но был остановлен коротким: «Ку-у-уда?». От двери двигалась Бессонова, а за ней топал Данте. Илья впал в ступор. - А этого-то зачем сюда притащила? – изумился он. - Негде было оставить, - коротко отрапортовала Маша, весело подмигнув Топтунову. - О-о-о. Все в сборе, – выдала маман, опуская скалку, – Ну что ж, милости просим… гости дорогие… Под ее неусыпным взором вся компания была водворена в стены кухни. Ламницкий, помешивающий пельмени в кастрюльке, обернулся, чтобы поздороваться, да так и замер с ложкой в руке. Тоха громко хрюкнул, прижал горячую ложку к губам и, обжегшись, выронил ее совсем. Оглядывая стоящих пред ним представителей мужской половины человечества, он начал, давясь, смеяться. Ситуация к веселью не располагала, но остановиться он не мог и скатился в откровенное ржание. Было с чего. Его благоверный светил фингалом под левым глазом. Данте – под правым. У Топтуновского папаши, аккурат посреди лба наливался свеженький синяк. Маман, недоумевая, проследила за Антоновым взглядом. Глаза ее округлились, она хмыкнула, затем, пытаясь подавить смешок, придвинулась к столу – положить скалку, но, не выдержав, тоже закатилась громким смехом. К ним подключилась Машка, а мужики, разобравшись в последнюю очередь, чем вызвана массовая истерика, вторили гулким эхом… Антон уткнулся в плечо Ильи, непонятно как оказавшегося около него. Нервное напряжение дало о себе знать, и он уже не смеялся, а всхлипывал и тихо подвывал, икая: - Не м-могу больше…. н-не могу... Илюха тесно прижимал его к себе, что-то шептал в волосы и успокаивающе гладил по спине. Они даже не заметили, что в кухне стало тихо. Раздалось культурное покашливание итальянца, затем обратившегося к Ламницкому на все том же английском: - Антон, с тобой все в порядке? - Да, – ответил тот, отлипаясь от Топтунова. – Все нормально… - Воды? Виски? – спросил снова Данте. - Нет, ничего не надо. - Что он от тебя хочет? – напрягся Илюха, бросая недовольный взгляд на иностранца. - Чтоб я напился и забылся, – ответил Ламницкий. - Ну выпить, похоже, сейчас надо всем, – робко вставил папаня, бросив взгляд на жену, которая не стала возражать. В этот момент стоящие на конфорке пельмени закипели, и вода полилась через край. Все засуетились. Маман кинулась убавлять газ, Маша подбирать оброненную Тохой ложку, Данте сдернул с крючка полотенце и, спрашивая, где вода, пошел искать ванну. Вернувшись через минуту, он приложил полотенце к пострадавшему лбу отца семейства. Генеральша отдала распоряжение переставить стол в зале на середину, дала указание Машке похозяйничать в холодильнике, Илье – достать посуду. Посмотрев на совсем потухшего Тоху, она не зло шлепнула его по хребту: - А ты чего стал, зять новоявленный? Иди, рюмки доставай! Отец при этих словах крякнул, но не рискнул ничего сказать, видя, что супружница поворачивается всем корпусом к нему. Ему она поручила ответственную миссию – раздобыть в недрах квартиры самое крепкое спиртное. Через пятнадцать минут, в авральном режиме был накрыт стол. Вошедшая с большим «тазиком» пельменей маман, ахнула: - С ума сошел, греховодник престарелый! Роту решил напоить? – разглядывая батарею бутылок, возмутилась она. - Да сейчас самое время напиться, – не остался в долгу муж. - Значит, напьемся, – неожиданно согласилась она. Бессонова с Ингирами сели с одной стороны стола, Тоха с Илюхой – с другой - на диван, на котором совсем недавно сидели так же Машка с именинником. По обеим главам стола расположились Топтуновские предки. В тишине была разлита первая порция спиртного. Махнув рукой, маман дала понять, что сегодня обойдется без тостов. И первая опрокинула в себя рюмку. За ней последовали все, кроме Ильи и Антона, сидевших, как в зале суда, в ожидании приговора. - И как так получилось, что мой сын решил сменить окраску? – задала первой вопрос маман. - Ну вот, как-то так… – ответил Илюха, сжимая под столом вспотевшую Антохину ладонь. - Не хочешь рассказать в подробностях? - Хочу, – откликнулся Илья. И… Стал рассказывать все с самого начала. О встрече на дороге по пути в Бехеровку. О спящем на топчане под орехами Ламницком. О том, как сам не понял, что почувствовал в тот момент, когда увидел друга, разметавшегося со счастливой улыбкой во сне. О первых зачатках ревности в клубе, когда увидел его в окружении девчонок, не понимая, что такая зараза существует на свете. О лестнице, которая упала, оставив висеть Тоху, вздумавшего самостоятельно починить дедову крышу. О безумном желании обладать этим парнем. (Интимные подробности «желаний» он благоразумно пропустил.) О возвращении в город и последовавших за этим событиях. Не стал скрывать того, что сам чуть не просрал их отношения, не рассказав ему о Машке, а ей – о нем. О тех днях отчаяния, когда не то что дышать без него не хотелось, но и жить. О чувстве, которое так неожиданно подобралось и ударило по голове, лишив рассудка и покоя. О том, как он прожил время после их ссоры, и как помогла ему бывшая невеста, вправившая ему мозги и помогшая вернуть Антона. О происхождении синяков, украшающих сейчас его лицо и лицо Ингирами. О том, что, какой бы вердикт не вынесли родители и что бы не решили, он останется с Тохой. Антоном Ламницким. Другом. Любовником. Просто любимым человеком. Выдохшись, Илья наконец взял рюмку и одним глотком выпил налитое. С противоположной стороны послышался Машкин всхлип. Подняв глаза, он увидел сдерживающую рыдания Бессонову, впечатленную рассказом. Даже она не подозревала обо всей глубине Илюхиных чувств. Одно дело, когда бывший жених говорит «люблю его», другое – когда он выворачивает все нутро наизнанку. В сторону родителей Илья боялся даже смотреть. Первым нарушил тишину отец: - Ну, сынок, ты даешь… стране угля… Мелкого, но до хрена… - Зато поставки бесперебойные, – отозвалась маман, у которой глаза тоже были на мокром месте, но она себя держала в руках. Эмоциональность и откровенность сына явились для нее сюрпризом. Он всегда был оболтусом, которого она привыкла контролировать. И всегда мечтала о том, что ее ребенок, наконец, остепенится с какой-нибудь девушкой. Маша была безупречным вариантом. Но, как говорится, хочешь рассмешить Господа – поведай ему о своих желаниях и планах. Состав с мелким углем сошел с рельс и возвращаться на них, по ходу, не собирался. С таким жизненным поворотом было трудно смириться сразу. Но что делать? Этого влюбленного переростка она выносила, родила, вырастила. Довела до ума и сейчас может им честно гордиться. К неожиданному пируэту судьбы просто надо будет привыкнуть – люди ко всему привыкают и приспосабливаются. В любом случае, в силу своих прожитых лет, она знает одно – такое чувство в жизни дается не каждому. Так какая разница, к кому его испытывает единственный ребенок? Рассказ Топтунова произвел впечатление не только на сидящих вокруг. Тоха смотрел на него широко раскрытыми глазами. Его чувства не были настолько глубоки – они только зарождались, находились в стадии эмбриона. Но они были. Уже возникла потребность видеть и чувствовать его рядом с собой постоянно, просыпаться и засыпать вместе, делить проблемы, успехи, неудачи и радости. Его ладонь крепко сжала руку Топтунова. У них все впереди. Он знает это, чувствует. Ведь не может человек просто так хотеть находиться рядом с другим себе подобным?