Кровавые купола

      Небольшая, залитая косым тающим светом комната, за окном — красное от заката небо. В продолжение действия постепенно смеркается. У левой стены — незаправленная кровать и дверь, у правой — высокие шкафы с пестрыми корешками книг и черное пианино, на котором в потемневшем золоте стоят Сфинкс и четырехликий Брахма. По стенам развешаны картины: «Портрет Данте», Врубелевские «Демон» и «Царевна-лебедь», несколько пейзажей Левитана и фрагмент панорамы Рубо по поводу Крымской войны. В дальнем углу — большой золоченый иконостас. На полу стопками лежат книги, всюду разбросаны листы бумаги. Посередине — письменный стол, тоже загроможденный томами, на самом его краю — белеет статуэтка античной богини Фемиды с завязанными глазами, весами и мечом. За столом, низко склонившись, сидит Александр и что-то записывает. Входит Иван, опустив голову и перебирая крест у себя на груди.       Иван. Можно к тебе?..       Александр (сухо и не повернувшись). Зайди.       Иван (осматриваясь). Гилберта нет?..       Александр (усмехаясь). Не бойся! Я его с позавчера не видел. А-ах!.. (потягивается) Всё равно удерет из психушки. Не сегодня, так завтра. Он таков, что из самого Ада дорогу без Вергилия найдет и еще учить того станет!       Иван проходит и садится на кровать, машинально разматывая и заматывая бинт на своей ладони. Саша быстро взглядывает на него и снова отворачивается, принимаясь писать.       Александр. Ты какой-то бледный. Что с рукой?..       Иван. Ничего, оцарапал немного. А как твоя голова?       Александр. С утра почти не болела. Но мне кажется, что таблетки, которые я принимаю, перестают помогать.       Пауза.       Иван. Послушай, Саша…       Александр. Да, перестают…       Иван. Я… (вздыхает) извиниться пришел.       Александр (насмешливо). А с чего бы это вдруг?!       Иван. Я был не сдержан.       Александр. Вот только, пожалуйста, не надо этого напускного великодушия! Так и скажи: отец Сергий погрозил пальчиком и велел помириться со старшим братцем. Я всё пойму!       Иван (хмурясь). Ничего он не велел.       Молчание. Александр неподвижно застыл, склонившись над книгами. Иван мрачно смотрит на свою перебинтованную ладонь.       Иван (почти шепотом). Раньше мы были с тобой так дружны…       Александр (подпирая кулаком щеку и записывая). «Всё течет, всё меняется…» Гераклит Эфесский, кажется?..       Иван. Потом разошлись. Жизнь развела.       Александр. «И дважды тебе не войти в одну и ту же реку…»       Иван. Когда-то у нас было много общего. Всё — было общее.       Александр (зевая). «Как о воде протекшей будешь вспоминать…» да-да… Ветхий Завет, это верно…       Иван (слегка улыбаясь). Ты мне читал Бунина и говорил, что мечтаешь о такой же любви.       Александр (морщась). Гилберт, сука такая, опять пролил что-то на страницы! Всё заляпал! Предупреждал же, чтобы не трогал мои вещи!       Иван. Ты слушаешь меня?..       Александр (со вздохом оставляя свое занятие и оборачиваясь к Ивану). Ваня, зачем ты пришел? Внезапно проснулась братская привязанность?       Иван. Она и не засыпала.       Александр (горько усмехаясь). Ну конечно!..       Иван. Ну конечно! (кусает губы) Я ведь извинился.       Александр (раздраженно). При чем здесь это?! Сам сказал: нас больше ничего не связывает! Было что-то хорошее. Книжки эти глупые… мечты бредовые, стихи, ночи без сна, любовь эта… к тургеневским девушкам… в юности чего только не взбредет в голову!.. (после некоторого молчания) Правда, много хорошего было…       Иван (оживляясь). А помнишь наш загородный дом? Когда родители еще были живы. И беседку во вьюнках, и каменный фонтан, и яблоневый сад! Весной — всё белое-белое, так хорошо было!.. И солнце!       Александр (с прищуром глядя на брата и усмехаясь, но уже мягче). Уж и солнце!..       Иван. Да, мы в церковь ходили — на холме! Бывало, выйдешь оттуда… (переполняемый эмоциями, вскакивает на ноги) позади останется вся эта ладанная золотистая духота и молитвы, а лето в самом разгаре, река как будто в серебре! Свобода! А потом… (подходит к шкафу с книгами и берет одну из них, раскрывает) читай в саду, сколько вздумается! Никто тебе не указ! Саша, ты ужасно любил древнегреческие мифы! Наизусть все знал! Бедный Нарцисс, несчастные Ниоба и Прометей! «Илиаду» ты, наверное, перечел добрую сотню раз!       Александр (снисходительно улыбаясь). А тебе, помнится, по душе было Средневековье. Рыцари там, клятвы верности, турниры, отравления и эти пресловутые Ланселот, Тристан и Изольда. А как же, совсем забыл! Шекспир!.. И чтобы в конце непременно — горы трупов и реки крови, льющиеся с помоста!       Иван (смущенно и обидчиво).

В те дни, когда в садах Лицея Я безмятежно расцветал, Читал охотно Апулея, А Цицерона не читал!..

      Александр (прикрывая глаза). Как спрячемся в тени, так нас никто найти не может. И целый день — питаешься одними яблоками, соловьев слушаешь и мечтаешь. Чем не рай! (смеется) Отец ругается, кричит, а мать зовет… таким нежным, грустным голосом, как горлица.       Иван (перелистывает страницы). Или вечером, когда все собирались у камина; окна распахнуты, ветерок слабый, цветами пахнет… Оля — уже взрослая строгая девица, в голубом платье с белыми цветочками. Наташу ты на руках таскал. Отец Евангелие нам читает, я помню — всегда почему-то от Матфея. А мама всё время что-то вышивала и гладила меня по голове.       Александр. Ты каждый раз засыпал у нее на коленях, не дождавшись чая.       Иван. И вы с Олей без зазрения совести съедали мой десерт!       Александр (смеясь).

Веселые годы, Счастливые дни — Как вешние воды Промчались они!

      Молчание. Ваня перебирает книги, достает одну и внимательно, напряженно перелистывает. Саша встает со стула, всматриваясь в спину брата.       Александр. Ваня, а помнишь Марту?       Иван (рассеянно). Марту?..       Александр. Черную кошку.       Иван. У нас разве была кошка?       Александр. Была. Пока ты её не утопил.       Ваня медленно поднимает от книги голову, хочет что-то сказать, но голос у него пресекается.       Александр. Ты, может быть, не помнишь: тебе было всего семь или восемь лет. Я — немного постарше. Ты остался один в доме, а мы куда-то все ушли…       Иван (слегка дрожащим голосом). Она мне не нравилась. (пауза) Я боялся её. У неё были такие огромные зеленые глаза, и из них всё время ползло что-то, понимаешь?.. Она нарушала тишину, мяукала и подкрадывалась. Мне стало очень страшно, поэтому я взял её и…       Александр. Бросил в пруд?..       Иван. Да. И чтобы она не выплыла, вдавил её в дно длинной палкой. Но, знаешь, я был обычным ребенком. Чего только детям в голову не взбредет, верно?       Александр. Отец был другого мнения: он тебя как следует высек.       Иван (судорожно усмехаясь, но всё еще не оборачиваясь к брату). У меня на спине до сих пор рубцы. Но я всё-таки не виноват.       Александр. Конечно, не виноват! Это родители недоглядели. Да и поверить не могли, что в этаком ангелочке скрывается такая патологическая жестокость. Ты и со сверстниками не уживался. Они же просто боялись тебя!       Саша подходит к Ване и заглядывает через плечо в книгу, которую младший держит в руках. Иван вздрагивает и резко захлопывает её.       Александр (усмехаясь). «Средневековые орудия пыток»? Хороший выбор, Ванечка. Почему-то не Пушкин и не Петрарка!       Иван (в смятении). Взял, что первое под руку попалось!       Александр (злобно смеясь). А ведь однажды ты и на отца замахнулся. Лет в пятнадцать. Он в тот раз тоже крепко тебя пришиб.       Иван (спешно убирая книгу). Перестань, пожалуйста! Это всё было давно! Теперь я — совсем не такой, как раньше. (оборачивается)       Александр (с иронией). Думаешь, ряса тебя другим человеком сделала?       Иван (раздражившись). Это не ряса, а подрясник! (подходит к пианино и садится за него) Зачем о плохом вспоминать? Хочешь я сыграю тебе что-нибудь из Дебюсси или Шостаковича? Маме ведь очень нравилась музыка.       Александр. Особенно ей нравилось, когда мы, как проклятые, до тошноты и трясучки, часами разучивали прелюдии.       Иван (нахмурясь). С тобой невозможно! (откидывает клавиатурный клапан и несколько раз раздраженно ударяет по клавишам)       Александр (сложив на груди руки и глядя на брата). Вот ты сидишь, а у меня перед глазами — не один Сфинкс, а два.       Иван (утомленно). Мне и спрашивать не хочется.       Александр. Не спрашивай. А я всё-таки скажу. Всегда не понимал: почему ты, который зачитывался Ницше и знал «Великого инквизитора» наизусть, который прогуливал воскресную школу и вырывал страницы из Библии, только бы не учить главы, вдруг ударился в религию. Да еще не в какую-нибудь, а в самое что ни на есть русское православие.       Иван. Забыл, в какой семье мы росли? В самой что ни на есть русской и православной.       Александр. Тем слаще был бы для тебя бунт.       Иван. Бунт для тебя сладок. А я — не ты.       Александр. Ты — хуже, братец. Ты, если бы пожелал, превзошел бы и Люцифера — этакий бледненький русский Денница. (усмехается) Всё-таки в бога ты не веришь. Не можешь верить.       Иван (встает с места и обращается к Саше). Послушай, премудрый Эдип-царь, ты таки нарываешься.       Александр (надменно ухмыляясь). Неужели ты веришь во все эти сказки?! Нет, прости, веришь буквально в пришествие Христа, его распятие и воскресение?       Иван (спокойно). Верю.       Александр. Врешь! Нагло врешь и нисколько не покраснеешь при этом! Нет, послушай, не отворачивайся и не закатывай глаза, Ванюша! Я тоже, можно сказать, не безбожник. Хотя все шесть доказательств существования Бога задолго до нас разбил «беспокойный старик Иммануил», я вполне могу принять: Бог — архэ, Бог — первоначало; Бог — Абсолютный Дух или субстанция, causa sui («причина себя», лат.). Мне не чужды даже пантеизм и панентеизм. Я понимаю, что основание всего — едино и одноприродно. Всё растворится в другом и пребудет в себе. «Всё есть одно», всё есть Брахман. Заметь, Ведизм кое-что в этом смыслил, даже если один надменный немец* отказывался признавать философию Древней Индии. Суть — та же. Несмотря на то что кантовские антиномии ни наука наша, ни разум разрешить не в состоянии, быть такого не может, чтобы Вселенная, никогда не рождавшись, останется вечна и бесконечна в своем движении и развитии. Меня, кроме всего прочего, беспокоит и то, что кто-то же создал все те законы, по сути своей еще плохо и небрежно расщепленные нами аналитически, по которым несчастная и многострадальная наша земля вынуждена вращаться вокруг своей оси и носиться по орбите, а звезды гаснуть и оставлять по себе черные дыры. Да, да… (закрывает глаза, как бы что-то обдумывая) Конечно, можно даже представить себе, что актом творения был какой-нибудь Большой Взрыв, и всё-таки остается непонятным, что было до самой пустоты, до самого времени, до пространства и уж, тем более, до материи. Кто дал тот толчок, который привел в движение весь механизм, запустил первый электрон? Ко всему прочему, для всякого творения нужен материал, так пускай — и верю — это бог из самого себя породил космос и распорядился тем, что мы называем физическими законами. Nil de nihilo fit. («Ничто из ничего не возникает», лат.) Что ж, это вполне осознается мной, это разумно.       Иван (усмехаясь). Понимаю, по какому поводу ты весь, бедный, извелся. О душе бессмертной своей тревожишься?       Александр. Да, «я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». Давай же вместе взглянем на христианство. Оставим буддизм: он изначально был порожден как — и в первую очередь как — философия, а весь бесчисленный пантеон — лишь привесок к ней. Отринем мусульманство — оно возникло позже, да к тому же вопрос этот для меня слишком труден. Но вот Христос, он же Бог-сын, или чистый воплотившийся разум. Его смерть и воскресение — ничего тебе случайно не напоминают?       Иван. Напоминают.       Александр (подходя к брату и слегка склоняясь над ним). Что же?       Иван. У каждого древнего земледельческого народа был культ погибающего и воскресающего бога. Как смерть природы зимой и воскресение весной. Один Дионис со всеми его вакханками чего стоит.       Александр. Верно, братец! Отсюда вывод?       Иван (устало). Делай его сам, если тебе так хочется.       Александр (с насмешкой качая головой). Ты сам казнишь христианство лютой смертью.       Иван (улыбаясь). Ну так вспомни довод куда сильнее этого и куда пошлее, к тому же.       Александр. Какой это?       Иван. Человек создает богов по образу и подобию своему. Ксенофан, кажется. А ближе к нам по времени… опять какой-то немец…       Александр. Фейербах.       Иван. Да, точно. Ему за это, помнится, крепко досталось.       Александр. Однако его никак нельзя опровергнуть. Человек, чтобы «познать самого себя», вышел за пределы своей личности, создав Бога — всесильного, всеблагостного, справедливого и вечного. Бог — это человек, возведенный, так сказать, в приличную степень. Но вот — религия исчерпала себя. Закономерно. Начался век деизма, перетекшего в старый-добрый атеизм.       Иван (равнодушно). Вполне. (прищурив глаза) Только, выходит, помирать страшно при таком-то архэ-боге, который не всеблаг и не милосерден, вообще особо нами не интересуется, да?.. А уж при отсутствии всякого бога — совсем беда.       Александр. Я смерти не боюсь. И, разумеется, не считаю, что есть загробная жизнь, перерождение, Ад и тому подобная чушь. Ваня! Не было никакого Христа! А даже если и был, то дальше смерти булгаковского Иешуа дело пойти не могло. Иешуа был распят и умер. Пускай даже он принес в мир вероучение нового типа, которое захватило всю Европу, — религию…       Иван (с усмешкой). Ну! Договаривай!       Александр (сквозь зубы). Религию морали.       Иван. Нет же! (резко встает со своего места) Саша! Ты такой умный, а дальше собственного носа не видишь! Любовь — вот то, что принесло христианство! Вся прежняя цивилизация — Рим — не знала ни сострадания, ни милосердия, ни самопожертвования. Одна жестокость, рабство, алчность да вполне коммерческая договоренность с богами, которым ты — жертву, они тебе — успех при дворе, — вот что было такое старый мир! Но пришел тот, кто показал, что любовью и только любовью должны держаться семья, общество и государство. Тогда не «homo homini lupus est» («человек человеку волк», лат.), но человек человеку — бог и милосердный судья! Ничего подобного не знали люди до сих пор! Немыслимо для них казалось — щадить врага, молиться за унижающих нас! Не знали, что можно закласть себя ради спасения других! Ты говоришь: был один бродячий философ, который проповедовал, что «злых людей нет на свете», но который умер, потому что был простым смертным. Вздор! И это-то незначительное событие с такой силой, с таким пожаром могло отозваться в сердцах сотен, тысяч первых христиан?! Чудеса тебя смущают? Воскресение Лазаря, исцеление больных и успокоение бурь? Ты — истинный гегельянец, который рад бы три четвертых Библии выкинуть и сжечь, потому что чудо — это насилие над мыслящим духом! Да откуда тебе знать, что ты — и вы все — гордецы — мыслите правильно?! Сами признаете, что человеческому разуму многое не под силу, так почему вы решили, что христианская истина и Бог — в вашей власти?! Жалкие! Пытаться постичь совершенство несовершенным умом! Скажи — воскресение Лазаря и изгнание бесов — величайшая из аллегорий! Да! Величайшая — искусством слова созданная, да! А слово — у одного человека, и ни у кого больше! Но Христос воскрес. Воскрес буквально. Было хождение по вода́м, было Преображение — было! Мы не можем объяснить это разумом, логически, нам остается только верить. Но загляни внутрь себя — вглядись пристальнее и, если хоть капля в тебе есть любви, ты увидишь Бога!..       Александр (изображает, будто аплодирует). Браво! Браво, схимник! Доказал! Докажи теперь также — апропо — почему Бог твой позволяет убивать безнаказанно, грабить и насиловать! Почему, Алёша, на слезах одного замученного, ни в чем не повинного ребенка должно зиждиться здание человеческого счастья с финалом в Страшном Суде и всеобщим воскресением?!       Иван (утомленно). Творение не может быть совершеннее Творца. А за все грехи наши пребудет наказание и возмездие.       Александр. Ты не католик. И бог твой православный — слишком милостив, чтобы не простить убийце, зверски замучившему свою несчастную жертву. Даже если в конце все восстанут из мертвых, и «мать обнимется с мучителем ее дитяти», и все возгласят «Прав ты, господи!», я возненавижу твоего Бога! Не стану, даже за вечную жизнь славить его, если он позволит этим объятьям случиться!       Иван (вздыхая и снова садясь возле пианино, как бы в измождении). Саша, послушай. Ведь ты забыл: был Тот, кто также ни в чем не повинный, оказался предан мучению и распят. За наши грехи. Он всех простил. Всех. И повелел нам прощать.       Александр (криво усмехаясь). Красивая сказка.       Иван. Красивая, но не сказка.       Александр. Иногда я понимаю, почему ты вдруг стал таким набожным. Ты этой красотой и завлекся. Самопожертвование, искушения, святость… Но больше всего тебя прельстил Христос — богочеловек, но не как Заратустра — холод и ужас — нет! — Христос осия́н светом морали. В этом много гармонии. (пауза) Полубог, страшащийся страдания и просящий в Гефсиманском саду: «Пронеси чашу сию мимо Меня». Как думаешь, Ваня, каково было Отцу слышать, что собственный Сын сомневается в нем в момент смерти? «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» Слишком по-человечески! Как можно не влюбиться в это?.. Ты влюбился. Тебе самому — страстному и жестокому, хотя наивно жестокому — приятно смиряться и стоять на коленях. Один Бог видел тебя униженным.       Иван (отмахиваясь). Ты всё извратил.       Александр. Ко всему прочему, ты еще и увяз в порочной обрядности. Разве Христос велел людям ставить церкви на каждом шагу и разводить попов, как домашний скот? Об этом разве в Священном Писании говорится?..       Иван (хмурится). Я к тебе не спорить пришел, Саша.       Александр (удивленно). А зачем же?       Иван. Попросить помощи и совета.       Александр. Ты?! У меня?!       Иван. Я серьезно. У меня… проблемы.       Александр. (длинно усмехается) Какие это, например, у такого святоши могут быть проблемы?       Иван. Я влюбился.       Александр слегка отходит от младшего брата и некоторое время с выражением сильнейшего изумления смотрит на него.       Александр (нетерпеливо). И-и?.. И что?..       Иван. Ты сам прекрасно знаешь, что мне нельзя.       Александр (смеется). Ну что там обычно у вас — у религиозных фанатиков — принято делать? Отруби себе палец или обожги ладонь над свечей. Всё как рукой снимет! Действенное средство!       Иван. Н-не помогло.       Александр. Что ты сказал?!       Иван (показывая ему перебинтованную ладонь). Не помогло, говорю. А отрубить себе что-нибудь я не решился. Сил на это не хватило.       Саша подходит к Ване и судорожно хватает его за руку. Тот шипит и корчится от боли.       Александр (разматывая бинты и рассматривая руку брата). Ты ненормальный, что ли?! Совсем крыша поехала на религиозной почве?! Господи, какой страшный волдырь!       Иван. Саша, если бы это была простая любовь… а то меня всего выламывает как будто. Греховная страсть…       Александр. Ты поехавший идиот — вот ты кто! Я расскажу Ольге и Наташе!       Иван. Зачем их беспокоить?       Александр. Чтобы они надавали тебе крепких затрещин! Впрочем, это могу сделать и я!       Иван (отстраняясь от него). Пожалуй, обойдусь!       Александр. Что это за девушка? Что она говорит?! Рассказывай немедленно!       Иван (рассеянно). Какая девушка?..       Александр. Да по которой ты сохнешь!       Ваня молчит, опустив голову.       Александр (сочувственным тоном). Она тебя, значит, отшила?..       Иван. Мне нельзя.       Александр. Что ты заладил?! «Нельзя, нельзя!» Можно! Тебе двадцать три, а ты до сих пор девственник!       Иван (отворачиваясь, смущенно). У меня скоро постриг, а сейчас пост.       Александр (с досадой). Тьфу-ты! Гормончики-то шалят!       Иван (резко вставая со стула). Я просил тебя помочь, а не издеваться!       Александр (возмущенно). Я не издеваюсь! Но ты сам ничего мне не рассказываешь!       Иван. Что говорить-то тут? «Odi et amo. Excrucior» («Ненавижу и люблю. Измучен», лат.)**. Тебе не понять: меня Дьявол смущает, «неприязивый прелестник»!.. Ужасные мысли, и всё тело горит!       Александр (ухмыляясь). Есть одно средство… если ты вдруг не знал, несчастный схимник. Как старший брат, я обязан тебе его открыть. (тянет за плечо заинтересованного Ваню к себе и шепчет ему что-то на ухо)       Иван (толкая его, в гневе). Пошел ты к чёрту!       Александр (весело смеясь). Ну не буду, не буду больше! Только скажи: ей-то ты нравишься?       Иван (глядя исподлобья). Нравлюсь.       Александр (вскрикивая). Так в чем же дело?!       Иван (раздражаясь). В том, что, во-первых, мне нельзя, а во-вторых… как ты не можешь понять?! Это не любовь, а безумие!.. Сам знаешь, какой я, мне не измениться, другим не стать… Мне хочется страшных вещей!       Александр (насмешливо). Ну-ка, ну-ка? Страшные вещи — это, по-твоему, что?.. Поцелуйчик в щеку? Ваня, ты принял на себя непосильную роль — роль святого — и всего-то не смог её сыграть, потому что ты обычный человек!.. (разводя руками) Трагедия!..       Иван (мрачно). Не шути со мной, Саша. Я знаю, о чем говорю. Но сказать тебе, что занимает мои мысли, — мне стыд не позволяет.       Александр. А-а! Понимаю-понимаю! Наверное, хочешь её за ручку подержать…       Иван (резко приближаясь к Саше и скаля зубы). Хочу присвоить себе, изранить, смотреть, как истекает кровью, и эту кровь пить! Хочу гореть в огне, в котором будет гореть он! Хочу, чтобы и ему, и мне было больно! До хрипоты кричать хочу! Запереть и не пускать никуда! На коленях перед ним хочу стоять и так же видеть его у своих ног!       Александр (стараясь отстраниться, дрожащим голосом). Его?..       Иван (закрывая лицо руками и истерически смеясь). Я признался! Видишь! Ха-ха! Господи! Я же умру!.. Никому об этом сказать не мог! Тебе сказал! Как мне стыдно! Боже, прости! Прости! Прости!..       Из кухни слышатся крики Натальи и Ольги. Иван и Александр оборачиваются. В комнату вваливается Гилберт.       Гилберт (развязно). О-па! Какие люди!..       Саша берет Ваню за руку и заводит за свою спину.       Александр. Vade retro Satanas. («Отыди, Сатана», лат.)       Гилберт. Я ваш французский не изволю-с понимать.       Александр. Чего припёрся?       Гилберт (весело). К тебе, Сашка!       Александр (хмуро). Язык за зубами не держишь.       Гилберт. А чо это мы нынче такие капризные, а? У младшенького понабрался?       Александр. Ты пьян?       Гилберт (взмахнув руками). Обижаешь!..       Александр. Тогда скажи «экзистенциализм».       Гилберт. Кого-о-о?! Да я и трезвый это не выговорю!       Александр (холодно). Понятно всё. Проваливай! Когда протрезвеешь — придешь. (Ивану, с волнением) Мы с тобой еще не закончили…       Гилберт (приближаясь к Саше, стараясь ухватить его за предплечье и притянуть к себе). Эй-эй-эй! Мы так не договаривались! Я, между прочим, из окна четвертого этажа ради тебя сиганул! И никакой награды!       Александр (сквозь зубы). Не при брате!       Иван (выбегая из-за спины Саши и опасливо обходя их обоих). Вы, вы… вы что?..       Александр (испуганно). Ваня, ты неправильно понял!       Гилберт. Нет, Ваня! Ты всё правильно понял! (одной рукой обнимает Александра за талию и прижимает к себе)       Иван (скалясь). Убери от него свои руки, урод!       Гилберт (показывая язык). С какой это стати?! Он — мой!       Саша (пытаясь отпихнуть Гилберта). Не трогай меня, придурок! Я же сказал: не при нем! Пожалуйста! Гил!..       Ольга (из кухни). Вот он! Он там! Забирайте его!       В комнату входят двое крупных людей в халатах и Людвиг. Гилберт смеется, в ужасе цепляясь за Сашу.       Гилберт (с загнанным выражением лица). Ну Людвиг! Ну ты чего?! Давай по-хорошему договоримся?!       Людвиг (хладнокровно). По-хорошему я с тобой уже пробовал. Так что теперь будет по-плохому. Александр, будь добр, отойди.       Александр. Людвиг, мне кажется, ты перегибаешь палку.       Людвиг (строго). Ты же не собираешься мне мешать?       Гилберт (смеясь). Вот именно: Сашка меня не бросит! Посторонись!       Гилберт быстро вскакивает на письменный стол, таким образом обходя людей в халатах, спрыгивает и убегает в кухню. Людвиг ругается и вместе со своими спутниками удаляется следом. Александр тоже убегает за ними. Из кухни слышны крики Ольги. Раздается звон посуды. Иван в недоумении стоит посредине сцены.       Иван (опрокинуто обходя комнату). Вот как… вот в чем дело… а я и не догадывался… (молчание) Теперь Саша всё знает. Понял ли он?.. Наверное, понял. Но разве мне от этого легче?.. (обессиленно опускается на пол возле кровати и утыкается лицом в постель) Альфре-ед! Альфред! Хочу к Альфреду-у!.. (сдавленно всхлипывает)       Из кухни, откуда продолжают доноситься крики и звуки борьбы, в комнату входит Наташа с большой кроваво-красной розой в руках, она быстро подбегает к Ивану и садится рядом с ним на пол, заглядывая ему в лицо.       Наталья (взволнованно). Ваня, ты плачешь?..       Иван (резко вскидывая голову). Нет! Не плачу! (смотрит на розу в её руках) Что это? Где ты взяла?..       Наталья. Мне её парень какой-то дал.       Иван. Наташа, я же говорил тебе: не гуляй по вечерам одна!       Наталья (торопливо). Он сказал, что я ему кого-то напоминаю. Потом спросил, не знакома ли я с Иваном Брагинским.       Иван (раскрывая глаза). И что ты ответила?       Наталья (испуганно). Мне нельзя было говорить, что ты мой брат? Я-я… сказала… что знаю тебя… Прости меня!       Иван. А он что?       Наталья. Он отвел меня к цветочному магазину и купил мне цветок. Белую лилию. А еще купил вот эту розу и сказал, чтобы я передала тебе. Он проводил меня до дома.       Иван (всполошенно). Он узнал, где ты живешь?!       Наталья (со слезами в голосе). Ваня, прости меня! Я не знала, что нельзя! Он выглядел таким добрым и хорошим! Очень хорошим! Прости!.. (обнимает Брагинского)       Иван (обнимая её). Ничего… всё в порядке. Дай мне её. (хочет взять розу и вдруг резко отдергивает руку)       Наталья. Осторожно! Она вся в шипах. (с грустью наблюдая, как Ваня берет цветок и рассматривает его) Это тот молодой человек, о котором ты рассказывал? Который в церковь к тебе приходит?..       Иван. Да, Наташа. Только ты никому не говори об этом, хорошо?..       Наталья (со слезами). Обещаю! Ваня, я не хотела доставить тебе проблем!.. Я люблю тебя. Я могу чем-то помочь?..       Иван (тяжело вздыхая). Оставь меня, пожалуйста, одного. Посмотри, увели там Гилберта или нет. Шум стих.       Иван встает с пола и выходит на середину сцены. Наталья вскакивает и, опрокинутая и подавленная, поспешно удаляется.       Иван (поднося розу к лицу). Это от него подарок… какие нежные… (прикладывает лепестки к щекам) Я не знаю теперь, что мне делать. Если вернусь к нему, то и его, и себя сгублю. Если сбегу от него и взаправду стану монахом, умру в неволе. О Боже! Что же мне делать?! Подскажи! Молю тебя! Наставь меня на путь истинный! Ты видишь: я Твой пока, но он придет, и я подчинюсь ему, я встану перед ним на колени, как стоял лишь перед Тобой одним… как страшно и сладко кому-то принадлежать, но какой это чудовищный грех!.. Спаси меня от этого! Умоляю, сделай так, чтобы Альфред ушел!.. навсегда ушел!.. (прикладывая бутон цветка к закрытым векам, шепотом) Нет, я этого не хочу, не хочу, чтобы он меня покинул… я боюсь… боюсь… себя… со мной что-то странное творится…       Иван подходит к иконостасу и кладет возле него розу. За окном темно, вся сцена в полусумраке.       Иван. «Впрочем не Моя воля, но Твоя да будет!»       Быстро уходит.       Занавес.