Гербарий

      Кристина сидела, поджав под себя ноги, в глубине огромного дивана, похожая на замёрзшего птенца, найденного на промокшей улице. Перед ней на низком столе из тёмного дуба были разбросаны листы с чертежами, по которым ползала черепаха Эрика, учебники по эргономике, проектированию и ноутбук, который ей предоставил для работы месье Деко. Она пыталась сосредоточиться на составлении планировки ресторана, но линии, цифры, условные обозначения – все плыло перед глазами, а мысли упрямо возвращались к вчерашней ссоре с мадам Валериус. К горлу вновь подкатывал предательский комок.       Эрик наблюдал за ней, прислонившись к высокому стеллажу, доверху забитому фолиантами по архитектуре. Он был неестественно неподвижен, словно мрачное надгробное изваяние, лишь пальцы правой руки бесшумно отбивали сложный ритм на корешке тома Витрувия. Его высокий, тощий силуэт отбрасывал на стену причудливую, вытянутую тень. Слои безупречного грима скрывали его лицо, делая его похожим на странную, болезненно-бледную маску с живыми, пылающими глазами. Эти глаза сейчас неотрывно изучали Кристину: вздернутое плечико, легкая складка между бровей, сосредоточенно вытянутые губы. Он прекрасно видел, что думает она далеко не о составлении пяти вариантов планировки и не о докладе по Истории искусств, который был следующим в их списке дел. Конечно, она все еще переживала свой первый в жизни по-настоящему смелый поступок, первую попытку постоять за себя и дать отпор. И нелюбимые занятия не могли хоть сколь-нибудь увлечь ее, помочь переключиться.       В сущности, Эрику было все равно чем заниматься с Кристиной, лишь бы она была рядом. Лишь бы видеть ее подле себя, слышать ее нежный голос. Он бы с радостью вывел ее на прогулку, в театр или на какую-нибудь выставку – это уж точно бы отвлекло ее, да и он мог бы о многом с ней поговорить, но сейчас это было рискованно, учитывая их прошлый опыт совместных прогулок. Поэтому пришлось заняться домашними заданиями. Хотя бы так он получал прекрасную возможность стоять у нее над душой, заглядывать ей через плечо, а то и вовсе подсаживаться к ней и наблюдать за процессом. Его едкие комментарии заставляли ее вздрагивать, забавно нервничать и суетиться. И он впитывал ее страх с такой жадностью, будто это был не страх вовсе, а любовь.       С него пока и этих чувств было достаточно, главное, что она рядом. — Вы на глаз расставляете столики? – его голос прозвучал еле слышно, но тон был таким недружелюбным, что Кристина, очнувшись от забытья, едва не опрокинула чашку с остывшим чаем. – Или это новое веяние в проектировании - интуитивная эргономика?       Он оттолкнулся от стеллажа и неслышными шагами приблизился к дивану. Его тень накрыла её, словно хищная птица. — Это только эскиз, - смущенно пробормотала она, стремительно сворачивая вкладку со злополучным чертежом. — Да вы что, - протянул месье Деко нарочито медленно, на его лице заиграла недобрая улыбка, - а ну открывайте обратно.       Кристина послушно открыла вкладку сызнова. Руки ее дрожали от волнения. — Эта линия крива, она режет глаз и оскорбляет мои чувства, - мрачно изрек он, ткнув длинным пальцем в экран. – А это еще что за безобразие? Это что у вас, такой тамбур?! Мадемуазель, вы меня поражаете до глубины души, я даже начинаю сомневаться в своей педагогической компетентности, - драматично вздохнул он. — Простите, - шмыгнула носом Кристина, заправляя непослушные пряди, выбившиеся из хвоста, за уши. – Мне очень трудно сосредоточиться. — Трудно сосредоточиться? Мне не показалось, что вы были рассеяны, когда мы занимались пением. Вы даже с переходными нотами справились без труда, и на верхах звучали свободно и легко. Трудно было поверить, что мне это не снится.       Он знал, что бьёт без промаха. Говорил о том, что было её единственной отдушиной, её запретной страстью. И тут же использовал это, чтобы уколоть. — Это другое! — вспыхнула она. — Всё дело в дисциплине ума, — отрезал Эрик, заходя с другой стороны и внезапно выхватывая из-под её руки калькулятор. — Если вы позволяете эмоциям управлять процессом, вы никогда не построите ничего стоящего. Ни здания, ни карьеры. Ни… жизни.       Последние слова он произнёс тише, почти шёпотом, и снова замер, глядя на неё сверху вниз. Он видел, как вздрагивают её ресницы, как напряглась тонкая шея. Безумное желание коснуться её, провести пальцем по её щеке, прижать к себе и заставить забыть обо всех чертежах, мадам Валериус и этом глупом мире, пылало в нём адским пламенем. Но вместо этого он снова заговорил, мягче, почти ласково: — Вы совершенно запутались в ваших расчётах, придется все переделывать, - и видя, что Кристина потянулась за калькулятором в его руках, он резко его одернул, - это подождет. Теперь я хочу взглянуть на чертеж освещения…       Кристина пыталась погрузиться в работу, но его присутствие висело в воздухе густым, дурманящим облаком. Он не уходил. Он медленно расхаживал вокруг стола, комментируя каждую её линию, каждую пометку. То язвительно, то снисходительно, то с ледяной точностью, от которой стыла кровь. Он был невыносим. Он был гениален. Он сводил её с ума, заставляя ненавидеть эти чертежи ещё сильнее и в то же время страстно желать сделать их идеально, лишь бы заслужить его редкое, скупое одобрение. Он опутал её невидимыми нитями своих замечаний, своей критики, своей непредсказуемости. Он был пауком, ткущим паутину вокруг нее, а она — попавшей в неё мушкой, которая уже и не рвалась на свободу, заворожённая опасной красотой своего плена.       Это мучение бы так и продолжалось, если бы в четвертом часу Эрик не увидел, что Кристина ужасно бледна, глаза у нее слипаются, а работа с чертежами перестала двигаться даже худо-бедно. — Мадемуазель, - сказал он отрывисто, - больше ни единого штриха вы не сделаете сегодня, это контрпродуктивно. Идемте, вам нужно выпить чаю, а после найдем вам занятие поинтереснее. И не смотрите на меня так затравленно, - взвился он, - я знаю, что вам не по душе все это. А что делать…       Кристина лишь кивнула, не находя сил даже на слова. Она отпустила мышку, и её руки беспомощно упали на колени. Эрик развернулся и пошёл в сторону кухни. Он шёл, не оборачиваясь, но всем своим существом чувствуя, что она следует за ним, — тихо, как испуганный зверёк.       На кухне царил идеальный порядок. Медный чайник уже закипал на плите, издавая ровное, убаюкивающее гудение. На столе стояли две фарфоровые чашки нежного молочного оттенка, простые и изысканные одновременно. Рядом — маленькая чашечка с сушеным чабрецом, кусковой сахар под серебряными щипцами и дольки лимона на блюдце. — Садитесь, — кивнул месье Деко в сторону стула.       Он двигался с поразительной грацией, каждый его жест был выверен и изящен. Заваривание чая в его исполнении превращалось в сложный, почти мистический ритуал. Он ошпарил заварочный чайник, отмерил ровно две ложки крупнолистового чая, залил водой, остывшей до нужной температуры – сколько времени для этого было нужно, он ощущал интуитивно. — Вам с лимоном? Или, может, мёд? — спросил он, и его голос, обычно режущий как стекло, сейчас звучал приглушённо, сливаясь с шуршанием дождя за окном. — С… с лимоном, пожалуйста, — прошептала Кристина, загипнотизированная его передвижениями по кухне.       Он кивнул и положил в её чашку тонкий срез лимона, аккуратно выдавив в неё сок с помощью щипцов. Он сделал это с такой концентрацией, будто проводил хирургическую операцию. Затем налил чай, и тёплый, терпкий аромат заполнил пространство между ними. Он поставил чашку перед ней и отступил на шаг, прислонившись к мраморной столешнице и скрестив руки на груди. Маска его лица оставалась непроницаемой, но глаза, эти всевидящие жёлтые глаза, изучали её с немой жалостью. — Пейте. Это не панацея от всех бед, но тонизирует и согревает. Кристина обхватила чашку ладонями, жадно впитывая её тепло. Она сделала маленький глоток. Напиток был идеальной температуры, крепкий, с приятной горчинкой, смягчённой кислотой лимона. — Спасибо, — выдохнула она, и её голос прозвучал чуть твёрже. — Не за что, — отозвался он. — Видеть, как талантливый человек занимается самоистязанием на алтаре искусства, которое ему не по душе, — удовольствие ниже среднего.       Он снова говорил колкости, но теперь в них не было яда. Скорее, горькое понимание. Они пили чай молча. Тишина была неловкой, но уже не такой напряжённой. Она прерывалась лишь звуком дождя и тихим звоном фарфора.       Эрик наблюдал, как цвет постепенно возвращается на её бледные щёки, как напряжение в её плечах немного спадает. Он был готов провалиться сквозь землю тут же на этом самом месте, чтобы эта хрупкая девушка никогда больше не плакала. Но вместо этого он подлил ей ещё чаю, и его ледяные пальцы случайно коснулись её руки. Он отдернул ладонь, будто обжёгшись, и отвернулся, делая вид, что поправляет и без того идеально расставленные баночки с разными чаями.       В этот миг он был не всемогущим манипулятором, не язвительным преподавателем. Он был просто одиноким, уродливым мужчиной, который украдкой пил чай с ангелом, боясь спугнуть это мимолётное, хрупкое мгновение.       Тишина затянулась, став почти осязаемой. Она была наполнена ароматом чая, мерным стуком дождя по стеклу и громким биением двух сердец — одного испуганного, другого — яростно-нетерпеливого.       Эрик первым нарушил молчание. Он отпил последний глоток из своей чашки и поставил её на стол с тихим стуком. — Чертёж, — произнёс он, и его голос вновь приобрёл твердость, с какой он читал лекции в аудитории, правда теперь без намека на язвительность, — подождет. Насилие над собственной психикой — не лучший метод освоения материала.       Кристина взглянула на него, и в её глазах читалась борьба. С одной стороны — благодарность за передышку, за эту минутную передышку в его странном, но таком приятном, уютном обществе. С другой — чувство долга, вбитое мадам Валериус в ее голову. Она должна все успевать, все доделывать до конца. Должнадолжнадолжна. — Но я должна его закончить, — слабо возразила она. — Иначе… — Иначе грозная мадам Валериус лишит вас десерта? Или пригрозит отобрать смартфон? — криво усмехнулся он, и в уголках его глаз заплясали морщинки. — Поверьте, два дня — достаточный срок, чтобы выполнить работу втрое объёмнее. А я… я обеспечу вам необходимую концентрацию. Позже.       Кристина слабо хихикнула.       Он подошёл к раковине и принялся с почти хирургической тщательностью мыть чашки. Он стоял к ней спиной, и Кристина могла беспрепятственно изучать его — этот длинный, угловатый силуэт, застенчивую сутулость, которая, казалось, была призвана скрыть его рост. — Вы слишком много думаете о том, чего от вас хотят другие, мадемуазель Кристина, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. Голос его звучал приглушённо, будто бы он разговаривал с водой, стекающей в раковину. — Мадам Валериус видит в вас архитектора. Университет — перспективную студентку, старосту. Мир — красивую девушку. Все видят обложку. Никто не пытается прочесть книгу.       Он насухо вытер руки и медленно повернулся к ней. Его глаза горели в полумраке кухни. — А что… а что видите вы? — сорвалось с её губ прежде, чем она успела обдумать вопрос. Эрик замер. Вопрос повис в воздухе, заряженный внезапной опасностью. Он видел всё. Её душу, обнаженную и трепетную. Её талант, который она сама считала чуть ли не грехом. Её страх и её силу. Он видел в ней единственное произведение искусства, перед которым готов был пасть ниц.       Но сказать этого он, конечно, не мог. — Я вижу ученицу, — ответил он после паузы, и его голос стал низким и бархатным, как в те моменты, когда он давал ей уроки пения, — которая способна на большее. Которая разрывается между долгом и страстью. Это мучительно, но в этом заключена великая сила. Страдание закаляет сталь голоса и… характера.       Он вышел из кухни в гостиную. Свет торшера заиграл на его неподвижном лице. — Архитектура… — он произнёс это слово с лёгким пренебрежением, — она научит вас строить стены. Но только музыка позволит вам эти стены разрушать. Или парить над ними. Выберите своё оружие мудро, Кристина. Но пока вы здесь, под моей… опекой, — он чуть задержался на последнем слове, — давайте займёмся тем, что заставляет ваше сердце биться чаще, а не усыпляет его. ***       Урок пения окончился, оставив в воздухе вибрации последнего, взволнованного звука. Кристина стояла у фортепьяно, всё ещё взбудораженная, её щёки горели румянцем, а грудь высоко вздымалась. Эрик медленно опустил крышку инструмента. Жест был полон невероятной нежности, будто он укрывал спящего ребенка. — Неплохо, — произнес он, и его голос звучал приглушенно и густо. — Сегодня вы были... достаточно послушным инструментом.       Он встал направился прочь из комнаты, давая ей — и себе — время прийти в себя. Кристина молча поплелась за ним, чувствуя, что этот урок лишил ее последних сил на этот день, и теперь она все равно что мертва. — Музыка требует не только исполнения, но и погружения, — сказал месье Деко, остановившись в гостиной, напротив стеллажа с дисками. Его длинные пальцы скользили по корешкам с почтительной торжественностью. — Чувствовать произведение можно лишь понимая его глубину. А для этого... нужно видеть, слышать как его проживают великие.       Он обернулся, и в его руках была коробочка с диском. На обложке была изображена сцена из «Дон Жуана». — Коль уж мы с вами лишены возможности посетить театр вживую и не быть незамеченными, — его взгляд на мгновение метнулся в сторону окна, где по-прежнему бушевала непогода, — предлагаю провести импровизированный вечер в Опере. Если, конечно, вы не против составить компанию своему старому учителю.       Сердце Кристины ёкнуло. Остаться с ним наедине вечером не только для урока, но и для... чего-то светского? Немыслимо. Это же почти что свидание? Мысль заставила её внутренне сжаться от стеснения. Сидеть рядом с ним в полумраке, в этой тихой, отрезанной от мира гостиной... это было и пугающе, и невероятно заманчиво одновременно.       Она полагала, что после урока они разойдутся по разным углам, займутся каждый своими делами. А тут его внезапное предложение… Она тут же устыдилась своих мыслей, уведших ее куда-то не туда. Сам месье Деко едва ли усматривает в его предложении что-то неправильное, иначе бы не предлагал. — Я... я и так отняла у вас много времени, — пробормотала она, опуская глаза и нервно теребя край свитера. — Ничего вы у меня не отняли, — парировал он с лёгкой улыбкой в голосе, которую так было непривычно слышать от него, — Напротив. Это часть образовательного процесса. Практически домашнее задание. Вы ведь мой проект, помните?       Уговорить ее. Только бы уговорить.       Он вставил диск в проигрыватель, скрытый среди полок. На огромной плазме, встроенной в стену, вспыхнуло меню. Эрик погасил основной свет, оставив гореть лишь торшер у дивана. Комната погрузилась в тёплый, интимный полумрак. — Устраивайтесь поудобнее, — сказал он, и в его интонации прозвучала лёгкая, почти неуловимая тревога.       Кристина робко опустилась на диван, подобрав под себя ноги. Она старалась занять как можно меньше места. Эрик сел на почтительном расстоянии, в другом его конце, выпрямившись и скрестив руки, как на лекции. Расстояние между ними было огромным и в то же время ничтожно малым.       Он запустил запись. Зазвучали первые торжественные аккорды увертюры. Кристина пыталась смотреть на экран, но всё её существо было сконцентрировано на мужчине рядом. Она чувствовала его присутствие каждой клеточкой кожи и это чувство было мучительно. Ей было неловко, стеснительно, кажется даже хуже, чем когда она пришла к нему вся в слезах накануне.       Словно ощутив муки Кристины, Эрик начал комментировать происходящее на экране. Сначала его замечания были скупы: «Обратите внимание на построение мизансцены», «Вот здесь дирижёр явно ускоряет темп». Но по мере развития действия его голос менялся. Ледяная скорлупа таяла, обнажая пламенную, одержимую душу. — Смотрите, смотрите же! — он вдруг воскликнул, и его рука непроизвольно взметнулась, указывая на экран. — Как Донна Анна задерживает дыхание перед этой фразой! Она не поёт — она проживает это! Это не звук, это — выдох души!       Он забыл о сдержанности. Он комментировал каждую арию, каждое движение певцов, и в его словах была такая страсть, такая глубина понимания, что Кристина слушала его, затаив дыхание, забыв о всякой неловкости. Его замечания были откровением. Он разбирал сложнейшие пассажи, объяснял символику жестов, раскрывал скрытые смыслы либретто. Он был магом, проводником в мир, который она обожала.       И она видела, как преображается он сам. Как его жёлтые глаза горят в полумраке неземным огнём, как его руки рисуют в воздухе невидимые узоры, дирижируя несуществующим оркестром. В эти мгновения он был не зловредным профессором, а повелителем музыки, могущественным и прекрасным в своей одержимости.       Кристина невольно повернулась к нему, подперев голову рукой, полностью поглощённая его речью. Она задавала робкие вопросы, и он отвечал ей с лихорадочной готовностью, его слова лились потоком, будто он годами ждал этого момента — возможности разделить с кем-то сокровища своего одинокого сердца.       Эрик же в этот вечер был на седьмом небе от счастья, граничащего с болью. Он сидел рядом с ней, и её внимание, её неподдельный интерес опьяняли его. Он ловил её восхищённые взгляды, видел, как её губы чуть приоткрываются от изумления, и чувствовал, как его собственная грудь разрывается от невыразимой нежности. Он готов был умереть сейчас, в этот самый миг, чтобы вечность застыла в этом хрупком счастье — полумрак, музыка и она, слушающая его так, как не слушал никто и никогда.       Он говорил и говорил, боясь, что если он остановится, заклинание рассеется, и она снова увидит перед собой лишь странного нелюдимого, противного профессора. Он опутывал её паутиной своего знания, своего опыта, своей всепоглощающей страсти, желая, чтобы она никогда больше не захотела вырваться из неё.       А на экране бушевала опера, и Дон Жуан готовился сойти в ад. Но для Эрика ад и рай слились в одно, и это одно было здесь, в этой комнате. Оно было таким недосягаемым, что он с трудом сдерживался, чтобы не взвыть от боли и горести.       Когда спектакль кончился, Кристина поднялась на ноги, тихонько потянулась, как котенок, и вдруг лукаво спросила, хитро сверкнув глазами: - А вы ведь не любите Моцарта? - Кто вам сказал такую глупость! – возмутился Эрик, хватаясь за сердце в притворном ужасе. - Так вы сами. - В этом вопросе, - весомо заметил месье Деко, - мои симпатии неважны. Сейчас мне нужно дать моему проекту развитие, а потому я хочу, чтобы вы знали все. А еще формировали собственный вкус и видение.       Глупо. Как глупо прикрывать все происходящее в его черной, мерзкой душе, оправдывать и объяснять все его поступки работой над “проектом”. Но как иначе? Если он не будет бдителен, велик шанс, что Кристина поймет что-нибудь раньше времени и оставит его навсегда.       Ох, как же мучительно больно не иметь возможности поделиться своими чувствами, разделить их с другим человеком.       Ужин прошел в созерцательной тишине. Кристина осознавала свои впечатления от оперы, от дня проведенного в компании ее учителя. А месье Деко… Одному Богу было известно, что он осознавал. Лицо его было непроницаемо, вся воодушевленность, весь маниакальный музыкальный фанатизм сняло как рукой. Он молча поставил перед Кристиной тарелку с картофельным пюре, грибами и куриными биточками. И также молча ел. Казалось, он о чем-то думает, но мыслей своих он так и не озвучил.       По завершении ужина, прежде, чем Кристина успела предложить свою помощь с уборкой, мытьем посуды, Эрик сказал: — Теперь вам стоит лечь отдыхать, боюсь, что этот день утомил вас.       Он не стал подходить ближе. Он лишь указал рукой в сторону узкой двери в глубине гостиной. — Вторая дверь направо. Всё приготовлено. Если что-то потребуется... — он запнулся, и она уловила лёгкую дрожь в его пальцах, которую он тут же спрятал, сжав кулак, — я буду здесь работать.       Он сделал жест в сторону дивана и столика, давая понять, что спать он не собирается. Кристина кивнула и, смущенно пожелав доброй ночи, пошла по указанному пути. Она чувствовала его взгляд на своей спине, жгучий и тяжёлый. У двери она обернулась.       Он стоял спиной к стеллажу с дисками, заложив руки за спину, снова став тем самым недосягаемым и строгим маэстро. Но в его позе читалась такая бездна одиночества, что ей снова захотелось подойти и... что? Утешить его? Глупости какие. Ужасные и глупые мысли, совершенно недозволительные и стыдные. С трудом удержавшись, чтобы не скривиться от смущения, Даэ скользнула внутрь комнаты и прикрыла за собой дверь.       Комната была маленькой, уютной, застеленной безупречно чистым бельём. Она присела на край кровати, прислушиваясь к тишине. Шум машин за окном, чьи-то голоса, какие-то неясные шорохи из гостиной вернули Кристине ощущение реальности, и она принялась готовиться ко сну. Месье Деко был прав, она была утомлена. Даже истощена. Будто кто-то невидимый весь день пил из нее жизненные силы.       Эрик же, услышав, как щёлкнул замок, позволил себе расслабиться. Он опустился в кресло у камина и сжал голову руками. Вечер с ней, её восхищённые глаза, её доверчивая тишина — всё это было одновременно и блаженством, и пыткой. Он был так близок к ней, всего в нескольких шагах, и в то же время — за непреодолимой пропастью своих масок, ее страхов, неравенства их положения.       Он не ляжет спать. Он будет сидеть здесь, охраняя её сон, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, и сгорать от нежности, которую ему суждено было вечно скрывать под маской грима и язвительных слов.