Гербарий

      Утром в квартире месье Деко стояла стерильная тишина, как в музее до прихода посетителей. Бледный, тоскливый свет из высокого окна, едва разогнавший ночную мглу, ложился на изогнутые линии мебели, на идеально расставленные книги, на бархатную обивку дивана, выхватывая из полумрака частицы пыли, танцующие в холодном воздухе.       Тишину нарушил предательский скрип двери.       Кристина вышла из гостевой комнаты одетая, собранная, посвежевшая после сна и умывания ледяной водой. Она хотела только проверить, проснулся ли уже месье Деко, или ей стоит подождать еще у себя.       Эрик не спал. Он сидел, склонившись над низким столом, заваленным испещренными нотами листами. Он казался еще выше и тоньше в полумраке, тень от его худого силуэта тянулась через весь пол. Лицо его было непроницаемо, но глаза — эти пронзительные, невероятно живые и умные глаза горели лихорадочным огнем творческого напряжения. Они мгновенно нашли Даэ, прикусившую губу в испуге. — Кристина, — его голос был низким, чуть хриплым от многочасового молчания. Он не повышал тона, но это тихое звучание ее имени прозвучало как приказ. — Подойдите.       Она повиновалась, чувствуя, как привычное напряжение — смесь страха, восхищения и странной покорности — сковало плечи. Приблизившись, она увидела, что его длинные, удивительно изящные пальцы с зажатым между ними карандашом слегка дрожали от усталости. — Вы не спали, месье? — тихо спросила она. — Мне жалко тратить время на сон, особенно, когда есть вдохновение, — отрезал он, отбрасывая карандаш. Его взгляд скользнул по ее свежему, отдохнувшему лицу, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — смесь нежности и тоски. — Я работал. И теперь хочу показать вам, что сделал.       Он взял со стола стопку исписанных листов. Ноты на них выглядели чудовищными, среди размашистых красных пометок было решительно невозможно разобрать что-либо. Кристина заставила себя выдавить улыбку вежливости, но месье Деко было невозможно провести, он сразу понял что к чему, однако, вопреки своему обыкновению, не впал в раздражение. Его голос, напротив, прозвучал даже ласково: — Это опера. На сюжет «Франкенштейна» Мэри Шелли... История о Творце. О его гордыне, его муках, его падении. И о голосе его творения. Одинокой, непонятой души, взывающей к своему создателю, — он говорил быстро, страстно, его слова опережали мысли. — И этот голос… этот голос должен быть чистым, как первый снег, и сильным, как ураган. В нем должна быть боль всего мира, которую никто не слышит. В нем должна быть… ваша боль, Кристина. Ваша тоска по музыке, которую у вас отнимают. Однако, - он усмехнулся, - петь вы будете не чудовище Франкенштейна, а возлюбленную Виктора. Специально для вас я написал партию Элизабет Лавенца.       Кристина замерла. Ее сердце учащенно забилось. Ей стало неловко и жарко от такого прямого, явного признания ее таланта, от этого безумного дара — целой партии в опере. Улыбка, робкая и смущенная, тронула ее губы. — Месье… я… я не знаю, что сказать. Это так неожиданно. — А говорить ничего не требуется. Сейчас от вас требуется только послушать, — он поднялся с дивана, и его высокая фигура на мгновение заслонила свет из оконного проема. Он казался воплощением самой музыки — мрачной, всепоглощающей. — На бумаге ноты мертвы. Идите за мной.       Это была не просьба. Это был приказ, замаскированный под приглашение, сотканный из той самой паутины, которой он опутывал ее. И Кристина, сбитая с толку, польщенная, сгорающая от любопытства, послушно пошла за ним.       Он повел ее в музыкальную комнату, где, казалось, еще со вчера в воздухе висело звучание ее голоса. Возле фортепьяно стоял поддон от аквариума, в котором завтракал листом капусты Амадей. Не обращая внимание на питомца, месье Деко откинул тяжелую крышку клавиатуры и жестом указал Кристине встать рядом. — Элизабет — свет Виктора, его невеста, его ангел-хранитель, — продолжал Эрик, и его глаза, казалось, видели не ее, а некий идеальный образ. — Но она не просто украшение. Она — его совесть. Ее любовь — единственный якорь, что удерживает его от полного падения в безумие. Ее ария… это не просто красивая мелодия. Это гимн жертвенной любви, которая сильнее тьмы, сильнее страха, сильнее самого разложения. Она поет о вере в человека, даже когда он сам в себе разуверился. Я слышал этот голос во сне. Чистый, как горный ручей, и сильный, как сталь. Голос, который может остановить монстра одной лишь силой своей непорочности. Голос, который может спасти душу. И этот голос — ваш, Кристина.       Он уселся на табурет, выпрямил спину. На мгновение его пальцы замерли над клавишами, будто прислушиваясь к тишине, которая должна была вот-вот родить звук. И он родился.       Первые аккорды прозвучали как стук холодных капель по стеклу — тревожные, зовущие, минорные. Затем мелодия потекла, словно ручей в ночном лесу: завораживающая, полная скрытой печали и нежности. И месье Деко запел. Его голос, негромкий, но невероятно насыщенный и глубокий, заполнил комнату, обволакивая Кристину, лишая ее воли.       Кристина слушала, завороженная. Он опутывал ее паутиной душевной муки. Он предлагал ей стать Элизабет, а себя с гениальной скромностью отводил на роль Виктора — гения, нуждающегося в ее свете для спасения.       Музыка была сложной, витиеватой, с головокружительными пассажами, которые, казалось, могли быть подвластны только птице или ангелу.       Кристина не видела больше ни комнаты, ни инструмента, ни даже самого месье Деко. Она видела Женеву, бледное, изможденное горем лицо ее жениха - Виктора, чувствовала скользкий страх и вместе с ним твердую светлую силу. Это была ее музыка. Ее сила, ее мужество, которое она в себе воспитывает, чтобы бороться за мечту, ее собственный внутренний конфликт, облеченный в звуки. Месье Деко вытащил наружу и препарировал ее душу, положив на нотный стан.       Он закончил, и последний аккорд замер в воздухе. Месье Деко повернул к ней лицо. Глаза, все те же пронзительные глаза, смотрели на Кристину и словно бездна вбирали в себя каждую ее эмоцию, каждый отблеск потрясения. — Ну? — тихо спросил он, и в его голосе зазвучала неуверенность ребенка, жажда одобрения. — Что скажете?       Но Кристина не могла сказать ничего. Она могла только смотреть на него, понимая, что ее учитель только что вывернул наружу всю ее душу, и душа эта неистово болела. — Хочу услышать эту арию вашим голосом. Возьмите пюпитр и ноты…       Дорога домой казалась Кристине бесконечно длинной и невыносимо короткой одновременно. Она перебирала в голове слова оправданий, готовилась к новой буре, к ледяному молчанию или к горьким упрекам. Она мысленно примеряла доспехи непокорности, в которые ее так старательно облачал месье Деко эти два дня. Но все ее приготовления рухнули в одно мгновение, едва ключ повернулся в замке. Дверь распахнулась раньше, чем она успела ее толкнуть.       На пороге стояла не та Аделаида Валериус, которую она знала — строгая, подтянутая, с неизменным карандашом за ухом и смартфоном в руке. Перед ней была просто женщина. Женщина с заплаканными, распухшими глазами, в мятом домашнем халате, с черными кудрями, выбившимися из небрежного пучка. — Кристина! — это было не восклицание, а скорее сдавленный, хриплый стон, полный такого безмерного облегчения, что у Кристины сердце ушло в пятки.       Прежде чем она успела что-то вымолвить, ее уже сдавили в объятиях. Крепко-крепко, почти до хруста, как будто боялись, что она вот-вот испарится. В нос ударил знакомый, уютный запах дорогих духов и свежезаваренного кофе. — Мама? — растерянно прошептала Кристина, ее руки повисли в воздухе, не решаясь ответить на объятие. — Я думала, ты не вернешься… Я думала, ты… я так испугалась, детка, — слова лились путаным, быстрым потоком, горячие слезы капали на плечо Кристины. Мадам Валериус отстранилась, держа ее за плечи, и ее умное, всегда такое собранное лицо было искажено неподдельным страхом. — Прости меня. Прости свою глупую, упрямую мать. Эти чертежи, эта архитектура… Да гори оно все синим пламенем! Ты мне дороже. Ты слышишь? Дороже всех карьер и всех университетов мира.       Кристина онемела. Она готова была к битве, к осаде. Она была готова отстаивать свое право на музыку до победного. Но она была совершенно не готова к этой капитуляции. К этой беззащитной, почти детской мольбе в глазах взрослой, успешной женщины.       Совесть проснулась в ней мгновенно, ужасная и жгучая. Она видела следы бессонницы на лице матери, тонкую паутину морщин, проступившую сквозь слой тонального крема. Эта, всегда сильная и энергичная, женщина действительно пережила ад. — Мама, я… мне так жаль, — голос Кристины дрогнул. Она наконец обняла ее в ответ, чувствуя, как тонкие плечи мадам Валериус вздрагивают под ее ладонями. — Я не хотела пугать тебя. Я просто… — Не надо, — женщина мягко похлопала дочь по плечу, сама пытаясь улыбнуться сквозь слезы. Ее ухоженные руки, обычно такие уверенные, теперь слегка дрожали. — Ни слова. Ты дома. Это главное. Только обещай… обещай, что больше не будешь так исчезать. Никогда.       В ее голосе звучала такая испуганная мольба, что Кристина без колебаний кивнула: — Обещаю.       И в этот момент, глядя в ее заплаканные глаза, Кристина с поразительной ясностью осознала: месье Деко был прав. Его слова, произнесенные с холодной, почти циничной уверенностью, оказались пророческими. Ее уход, ее бунт, ее твердость — все это не разрушило их хрупкий мир, а вывернуло его наизнанку, обнажив то, что было скрыто под слоями контроля и амбиций: простую, испуганную любовь. — Кристина, - из глубины квартиры раздался родной, не менее встревоженный, чем у ее матери голос.       Мадам Валериус немного посторонилась, пропуская вышедшего с кухни Рауля. Лицо его было смертельно бледно, волосы стояли торчком. В последний раз такой вид у него был… Да никогда. Кристина никогда не видела его таким встревоженным, испуганным, сломленным. В его голубых глазах при виде нее на мгновение вспыхнула такая радость, такое невыразимое счастье, что сердце Кристины снова сжалось от острой боли, причиняемой совестью.       Если бы она поехала тогда к Раулю, не к месье Деко… Если бы она решилась довериться лучшему другу, никто бы не волновался столь же сильно.       Но вместе с этой, пришла другая, куда более пугающая мысль – отступилась бы от своего ее мама? Захотела бы примириться, или продолжила бы гнуть волю Кристины, пока не раздался бы хруст? — Кристина! – снова воскликнул Рауль, и в мгновение ока подхватив подругу на руки, закружил ее по прихожей в гостиную, где было чуть больше места.       Даэ даже не решалась что-либо возразить, запищать от возмущения – вечно ее все пытались поднять на руки. На лице ее друга застыло такое облегчение, что говорить что-то сейчас было бы кощунством. — Где ты была, Кристина? - сурово спросил Рауль, отодвигая Кристину от себя, но только с тем, чтобы пристально взглянуть ей в глаза. — Мадам Валериус позвонила и мне, и Филиппу. Мы оба не знали где ты, искали тебя все выходные.       Тут, слегка повернув голову, Кристина заметила, что у дверного косяка стоит, прислонившись к нему Филипп, должно быть, тоже вышедший с кухни. Он не говорил ни слова, но по его позе, нахмуренным бровям, взъерошенному виду, перекошенному галстуку было понятно, что он тоже переживал, тоже был напуган, оторван от важных дел, и теперь, когда первое недоумение прошло, в нем стал зреть гнев. — Я… Я была у подруги, - неуверенно соврала Кристина, переводя взгляд на Рауля. — Врешь! Я же вижу, что ты врешь! – рассердился он к вящему удивлению всех присутствующих.       Филипп сделал жест рукой, призывая брата сбавить обороты. — Мадемуазель, то, что мы все тут пережили, в особенности ваша мама, не должен переживать ни один человек, - вставил он, подходя ближе и опускаясь на диван с тяжелым вздохом. — Когда пропадает близкий и никто не знает где его искать, все переживают невообразимый ужас, страх. Вам уже не пять годиков, и не десять, вы же должны понимать такие простые вещи. — Я понимаю, - Кристина всхлипнула, прикрывая ладонью глаза. — Тогда скажи нам и своей маме, где ты была все это время? – смягчаясь при виде женских слез, попросил Рауль. — Мы не будем тебя ругать, мы просто хотим знать, что с тобой все в порядке, ты не пострадала. И знать, кому быть благодарными за все это. — Со мной все в порядке, - заверила Кристина, впадая в какое-то странное отчаяние, слившееся с мольбой. И молила она Рауля, чтобы они с Филиппом оставили свои расспросы. — Правда, все в порядке.       Филипп нахмурился, провел рукой по темным усам и вдруг схватив Кристину за запястье, потянул ее и усадил подле себя на диван. Так ему было проще сверлить ее испуганное бледное личико взглядом. — Мы звонили всем вашим подругам, никто не знал где вы, - с нажимом продолжил он. — Если ты скажешь нам, где ты была, всем будет спокойнее, - продолжил Рауль.       Просто поразительно, как братья быстро спелись. Всегда спорили, шпыняли друг друга в шутку, и в серьез, а тут решили объединить усилия и выяснить правду. Правду, которая могла погубить и Кристину, и месье Деко, так любезно поддержавшего ее.       Ни на мгновение Кристина не усомнилась – она ни за что, даже намека не даст на то, где провела выходные, ставшие одновременно самыми ужасными и самыми прекрасными в ее жизни. — Мальчики, все, успокойтесь пожалуйста, не давите на нее, - вмешалась наконец мадам Валериус, когда плечики Кристины затряслись от с трудом сдерживаемых слез, — ей нужен отдых, сейчас Кристина нам ничего рассказать не сможет. Иди, дорогая, к себе, отдыхай, я принесу тебе поесть.       Братья стали возмущаться в унисон, Филипп даже хотел остановить девушку, почувствовав, видимо, что на правах старшего мужчины должен провести воспитательную работу с непутевой названной сестрой. Но Аделаида Валериус была непреклонна, вдруг встав на сторону дочери, она ловко заманила Филиппа и Рауля на кухню вкусным кофе и обещанием накормить их пирогом.       Кристина, поскорее скрывшись за дверями своей спальни, опустилась на пол, чувствуя, как силы покидают ее вновь. Боже, ее тайна была на грани раскрытия. Наблюдение за ней теперь будет пристальным, и случись что… Она задумалась о своем учителе. На нее накатывал смертельный ужас, стоило ей представить на секунду, что случится, если хоть одна живая душа узнает о ее тайных уроках дома у месье Деко. Придет конец всему, но что самое ужасное – карьера ее дорого учителя будет разрушена. И все из-за нее, глупой девчонки.

***

      Лекционный зал университета тонул в сумеречном свете позднего ноября. За высокими окнами медленно гас короткий день, и холодный блеск парижского неба сменялся серыми тенями. Монотонный голос месье Деко, ровный и четкий, заполнял пространство, не оставляя места посторонним мыслям. Студентки, привыкшие к его пугающей строгости и свирепому нраву, застыли в почтительном безмолвии.       Но сегодня Кристина не чувствовала привычного страха перед месье Деко. Ее собственная тревога была сильнее. Она сидела, будто сквозь толстое стекло наблюдая за тем, как его худая, высокая фигура скользит перед доской. Каждая проведенная им линия, каждое его слово казались ей еще одним замком в клетке, куда ее загнали обстоятельства и собственная нерешительность, глупость. Этот университет был ее тюрьмой. А его уроки пения — единственным, хоть и опасным, глотком свободы. Вчера она едва не попалась. И кому! Родным людям. Ей пришлось солгать во имя спасения своего благодетеля, и хоть поступок ее был продиктован не корыстью, а благодарностью, ее терзало чувство вины и жгучий страх, что обман будет раскрыт.       Кроме  того, она не могла не заметить одну странность… Стоило ей уехать от месье Деко, как с ее плеч будто бы спал невидимый груз. Она удивилась этому чувству легкости, ведь казалось, все должно быть наоборот, рядом с ним, покровителем ее мечты, ей должно быть легче. А на деле она провела вечер дома с мамой перед экраном ноутбука за просмотром какой-то глупой комедии, а на утро проснулась с таким чувством окрыленности, будто она как минимум неделю отдыхала в лучшем санатории Франции.       Кристина стала анализировать, прокручивать в голове один за одним их диалоги и искать в них ответы на вопросы.       Он был ее учителем, ее проводником в мир музыки, но что-то в его безупречной сдержанности, в том, как его взгляд задерживался на ней дольше необходимого, заставляло ее сердце сжиматься от смутной тревоги. Что это за тревога? Что за неразрешимая загадка окружает месье Деко? Увы, ответ пока что ускользал от нее, хотя казалось, что маячит где-то перед носом.       Рядом, привычно сидели Мэг и Жамм, как всегда бурно имитируя деятельность на паре строгого педагога. Они ни о чем не догадывались, не переживали. Даже мысли не допускали, что у их скромной милой подруги есть какая-то пугающая тайна, которая стала тяготить ее.       Последние полчаса пары тянулись мучительно долго. Слова месье Деко о разнообразии типов подключения осветительных приборов пролетали мимо сознания Кристины. Она уже мысленно была за дверью аудитории, ощущая, как желание свободы пульсирует в ней настойчивой волной.       Должно быть, что-то в ее выражении лица выдало ее, потому что угнетающую монотонность прервал недовольный вопрос: — Мадемуазель староста, вам скучно? На экзамене вы мне про облака расскажете? А то вы так сосредоточенно вглядываетесь в небо…       Никто не смеялся. Все девицы уже были приучены, что сейчас досталось одной, но в следующий раз может получить любая другая. И вполне возможно, что из ряда хохотушек. Месье Деко был одинаково безжалостен ко всем.       Кристина болезненно поморщилась и медленно, почти испытующе посмотрела на своего учителя. В его тяжелом взгляде не было ни намека на их особое общение, никакой мягкости, одно требование порядка. Почти как в армии. И это несмотря на то, что он был прекрасно осведомлен о ее проблемах.       Она его не винила. Конечно, он не мог делать ей поблажек. И все-таки ее поразила его выдержка, его умение владеть собой. Ни единым жестом, ни единым взглядом он не выдавал их, в то время как она не могла даже хоть сколь-нибудь убедительно соврать. - Мне… - она резко поднялась, стремительно краснея под взглядами всей аудитории, - мне нехорошо… Извините.       Краска отхлынула от ее щек так же быстро, как и возникла. Месье Деко проводил ее до двери удивленным взглядом.       Таких фокусов на его парах еще не бывало. Вернее, бывало. Каждую неделю кто-нибудь да покидал занятие в слезах. Водился за ним грешок. Но Кристина… Что на нее нашло? Еще накануне вечером, не дождавшись от нее известия, он написал сам и спросил, как она добралась и как ее встретили. Она отвечала, как и всегда – спокойно и вежливо, даже приветливо. А теперь на ней лица нет. Что успело произойти меньше, чем за сутки?       Когда Кристина вышла из университета, холод ноября показался ей милосердным. Он обжигал щеки, отвлекая от внутреннего смятения. Она хотела было сразу направиться в метро, поехать к месье Деко чуть пораньше, быть может пообедать до урока, но ноги сами ее понесли в сторону парка Марсель Кашен.       Ей отчаянно хотелось продлить эти несколько минут, принадлежащих только ей. Ноябрьский воздух был острым и прозрачным, он обжигал легкие, но это было очищающее жжение. Она засунула руки в карманы пальто и пошла не спеша, подняв лицо к небу. Оно было цвета влажного асфальта, низким и тяжелым, но сквозь разрывы в облаках пробивался мягкий, сиреневый свет угасающего дня.       Она шла, и кажется, впервые за долгое время действительно видела город. Замечала, как ветер гонит по мостовой вереницу огненно-рыжих листьев, словно торопливую стаю птиц. Как на темном мокром асфальте дрожат отражения фонарей, которые только-только начали зажигаться, превращая улицу в подобие реки с золотистыми бликами. Она слышала отдаленный гул города — не раздражающий, а убаюкивающий, как шум прибоя. Здесь, одна, в потоке незнакомых людей, она не была ни студенткой ненавистного университета, ни тайной певицей, ни объектом чьих-то планов или переживаний. Она была просто девушкой в осеннем Париже.       Мысли текли плавно и ясно. Да, она боялась последствий своего маленького бунта под его надзором. Мысль о гневе месье Деко заставляла ее внутренне сжиматься. Но страх был приглушенным, далеким, как гром за горами. Сейчас же, в эту минуту, ее переполняло пьянящее чувство, схожее с чувством после побега. Побега не от кого-то конкретного, а от самой себя — от той запуганной, вечно колеблющейся девушки, которой она стала. Она вдруг с острой ясностью осознала, что вся ее жизнь состоит из «должна»: должна учиться, должна подчиняться, должна скрывать. А где же ее собственные «хочу»? Ее единственное желание – петь, и то было омрачено ложью, непонятной тревогой.       Спустившись наконец в метро и устроившись в глубине вагона возле окна, Кристина было снова погрузилась в созерцание своих переживаний, как вдруг ощутила нечто неладное. Паника, острая и тошнотворная, подкатила к горлу. Как затравленный зверек она принялась озираться по сторонам в поисках угрозы.       Рауль.       Рауль был в соседнем вагоне, и изо всех сил старался спрятаться за газетой. Кристина быстро отвернулась. Этот дешевый трюк, несомненно подчерпнутый из кино, вызвал в ней нежданный гнев. Какое право он имеет следить за ней?       О, в том, что это была именно слежка, она не сомневалась. Рауль всегда ездил в университет и домой на своей машине. Без исключений. Конечно, можно было бы предположить, что его машина в ремонте. Но тогда бы он без сомнения вызвал бы такси и уж точно не прятался бы за газетой, периодически выглядывая из-за нее. Рауль никогда бы не взял в руки газету.       Но тогда зачем вся эта комедия? Что ему от нее нужно?       Он, вероятно, преследовал ее из заботы, из братской нежности, которой Кристина всегда так гордилась, и которая теперь так ее тяготила. Она, как и всякая девушка, хотела иметь право на личные тайны. Пусть тайны эти были темными, непонятными ей самой, но с ними она бы разобралась позже, самостоятельно, без соглядатаев. Это преследование было возмутительно, унизительно.       Когда она, старательно делая вид, что не заметила ничего подозрительного, вышла из метро и направилась в сторону дома ее учителя, то есть в противоположную от жилища де Шаньи, она окончательно убедилась в том, что Рауль действительно идет за ней. А раз так, повернуться и прогнать его она уже не сможет. Этот ее маршрут привлечет внимание.       Ей хватило пары секунд, чтобы выудить из кармана смартфон и набрать окоченевшими пальцами короткое сообщение месье Деко. Это было первое, что пришло ей в голову в данной ситуации. Ответ не замедлил себя ждать.       Телефон завибрировал в руке. Месье Деко звонил ей.       Особо не задумываясь, безопасно ли сейчас брать трубку, Кристина ответила. Если бы была хоть малейшая опасность, он бы не стал… — Мадемуазель, слушайте меня сейчас очень внимательно. Вы видите автобусную остановку? Вам нужно сесть на первый автобус, какой только придет. Проедете пару остановок и выйдете, ваш дружок не осмелится ехать в одном с вами автобусе.       И тут в ней что-то перевернулось. Весь этот клубок — запреты мамы, тайные уроки, подозрения Рауля, властная опека учителя — вдруг показался невыносимым. Она задыхалась. Ей отчаянно, до слез, захотелось чего-то простого. Чашки горячего шоколада в людном кафе. Возможности просто сидеть и не скрываться. — Нет, — сказала она в трубку, и ее собственный голос прозвучал хрупко, но твердо. — Сегодня меня не будет.       Отключив телефон, она совершила первый в своей жизни по-настоящему независимый поступок. Дрожь, которая пробежала по ее телу, была не только от страха. В ней была горькая, пьянящая сладость свободы.       Была ли она неблагодарной? Безусловно. Но ведь месье Деко помогал ей по доброте душевной и из личного честолюбия. Ему хотелось быть учителем будущей звезды… Ведь так? Ведь только это служит ему мотивацией?       Он много сделал и делает для нее, и она ценила это. Но послушаться сейчас не могла, ей было гадко и плохо, ей нужен был воздух, отдых.

      В своей квартире Эрик замер, сжимая в руке безмолвный телефон. Тишина, которую он так лелеял — тишина его квартиры, его уютного убежища, внезапно стала звенящей и враждебной.       Первой пришла ярость. Ослепляющая, как вспышка. Он представил ее — маленькую, бледную, такую хрупкую на вид, осмелившуюся перечить ему. Ему, который вытащил ее голос из небытия, который создал для нее единственное место, где она могла быть собой. Гнев был жарким и требовал действия: найти, вернуть, заставить понять, кто здесь задает правила этой тайной игры.       Он прошелся по гостиной, его длинные пальцы нервно перебирали край манжеты. Его взгляд упал на стол, на котором лежали листы с музыкой, которую он сочинял для нее, и ярость начала медленно отступать, сменяясь чем-то более сложным и острым.       Восхищением.       Уголки его губ под слоем грима дрогнули в намеке на улыбку. Его план — опутать ее нежной заботой, стать для нее всем миром дал сбой. Но это не было поражением. Это делало игру интереснее. Его птичка пыталась выпорхнуть из клетки. Что ж. Он всегда ценил сложные задачи.       Чувствуя безумное, жгучее давление от преследования, от обстоятельств, лжи, Кристина задыхалась. Она разрывалась между привычным миром – мамой, братьями де Шаньи, подругами, которые так яростно пытались проникнуть в ее новый мир – мир, созданный усилиями месье Деко.       Ей было гадко от того, что Рауль выслеживал ее и точно так же гадко от того ловкого плана, который ей приказал исполнить месье Деко. Да… Он не просто сказал, предложил, он потребовал немедленного исполнения, беспрекословного послушания. А она… Она взяла и ослушалась, потому что впервые в жизни смогла. Она сделала ровно то, чему учил ее месье Деко – стояла за себя и давала отпор.       Кристина обещала делать все, что он скажет, чтобы иметь возможность заниматься музыкой. И вот она впервые ослушалась его, впервые пошла против, и не просто сказала “нет”, она проигнорировала его приказ, отказалась идти на урок и выключила телефон. Что ж, если после этого он не простит ее, откажется давать уроки, поделом ей.       Она издевалась над собой, осыпала себя упреками, кляла за глупость, неосторожность. Безутешно плакала, оставив безнадежно остывший горячий шоколад нетронутым. И вдруг ей пришла в голову идея. Такая прекрасная и ясная идея – ей нужно уехать. Хотя бы на время.       Дрожь наконец отступила, сменившись леденящей, кристальной ясностью. Суета кафе, гул голосов, звон посуды — все это доносилось до нее как сквозь воду. Она была внутри своего собственного, внезапно возникшего решения, и оно было таким тихим и твердым, что не оставляло места панике.       Она больше не могла так жить. Этот побег от Рауля стал последней каплей. Она чувствовала себя загнанным зверьком, за которым одновременно охотятся и мама, и сам месье Деко со своей удушающей тайной. И если перетягивание между ними Кристина еще выдерживала, то когда к ним присоединился Рауль со своей навязчивой опекой, она поняла, что еще немного и точно сломается.       Ей нужно было исчезнуть. Ненадолго. Просто чтобы перевести дух. Чтобы подумать, не чувствуя на себе пристальных взглядов.       Она включила телефон. Он тут же завибрировал, вспыхнув десятком пропущенных вызовов и сообщений от месье Деко. Она решила проигнорировать их до поры до времени и открыла браузер. Билет на поезд она взяла без лишних колебаний, удивляясь самой себе.       Ничего же не случится, если она пропустит пару-тройку дней в университете? Вон и мама ей с утра предлагала отдохнуть, прогулять… Чудеса, не иначе. Как в воду глядела. Тяжело поднявшись, Кристина вышла на улицу. Ветер уже не казался таким колючим. Он был свежим, наполненным запахом свободы и дороги. Она поехала домой, быстро собрала небольшой рюкзак — самое необходимое, блокнот, карандаши, книгу. Она не брала нот. Ей нужно было услышать тишину, в которой не будет его голоса.       Когда вещи были собраны, она поспешила в гостиную, где Аделаида Валериус смотрела сериал после тяжелого рабочего дня.       Снова уезжать в неизвестность, бросать маму Кристина не собиралась. Нет, она решила сделать ее своей сообщницей. — Мам, мне нужна твоя помощь… - начала Кристина несколько неловко, она и не помнила, когда в последний раз обращалась с просьбой к ней.       Но азарт побега, жажда свободы взяли свое и она увлеченно пересказала свой план, рассказала матери, что хочет провести несколько дней вдали от рутины, хочет развеяться, очистить мысли и подумать о жизни, и попросила ее не рассказывать никому, куда она едет.       На лице Аделаиды Валериус отразилось беспокойство. Она смутно ощущала, что что-то не так, что что-то беспокоит ее дочь, что-то мучает, но поскольку Кристина не сбегала в этот раз и была с ней откровенна, женщина сделала вывод, что дело не в ее строгости. На сей раз. Но и допрашивать она не могла, слишком была велика опасность случайно порвать эту хрупкую ниточку доверия между ними. — Одна? Кристина, одну я тебя не могу отпустить. Это так далеко. Случись что, как я буду тебя искать. Возьми с собой Рауля, он всегда рад съездить с тобой в… — Нет, мама, - прервала ее Кристина твердым голосом, — мне нужно побыть одной. Рауль сегодня тайно преследовал меня после учебы, я не хочу сейчас с ним разговаривать. — Преследовал? Почему? Но, дорогая, ты же не в опасности? – голос матери прозвучал так испуганно, что Кристина сама вздрогнула, представив себя на месте женщины – страх за дочь, которая могла быть в какой угодно беде, был ужасен. — Нет, мамочка, клянусь. Никакой опасности, все хорошо, просто мне нужно время и пространство.       Кристина стала ластиться к матери, утешать ее и успокаивать с такой убедительностью, что Аделаида Валериус в конце концов сдалась под натиском ее нежности. — Дело, случаем, не в парне? – вдруг спросила она, вспомнив какой-то эпизод из сериала, который она смотрела сейчас.       Абсурдная догадка, которая, тем не менее, чем-то зацепила внимание Кристины. Но чем, она пока не понимала.