Гербарий

      Эрик никогда не уповал на удачу. Он в нее не верил, потому что случай никогда не был к нему благосклонен. Все всегда приходилось делать самому и верить только в свои собственные силы и умения. Однако, утро вторника преподнесло ему по истине королевский сюрприз.       Проходя по коридору мимо сонных, зевающих и до невозможности бестолковых лиц, он вдруг обратил внимание на закадычную парочку – Мэг и Жамм, верных подружек Кристины. Самой Даэ подле них не было, что было странно. Девушки стояли возле двери аудитории, к которой он направлялся, и о чем-то оживленно, взволнованно разговаривали с щенком де Шаньи. Они были похожи на компашку заговорщиков, уж очень старательно девушки понижали голос, а розоволосая Жамм, главная беда месье Деко в этом семестре, и вовсе шмыгала носом, будто совсем недавно успела всплакнуть. Не из-за пары по проектированию, надо полагать!       Мгновенно смекнув, что его приближение прервет эту удивительную беседу, Эрик притормозил возле расписания, раскрыв ежедневник в обложке из черной кожи, старательно делая вид, что сверяет свой график. Но все расчетливое сознание месье Деко обратилось в слух. — Три дня?! — воскликнул де Шаньи, раскрыв рот в изумлении. — Тише! — шикнула на него Мэг сердито. — Да-да, извини, продолжай. — Кристина уехала, мадам Валериус сказала, что в Перрос, развеяться, побыть в одиночестве. — Что-то происходит с нашей Кристиной, — запричитала Жамм, — она сама не своя. На выходных исчезла из дома – нам мадам Валериус всем звонила по десять раз. Вчера сбежала с пар, а когда  мы стали звонить ей домой, трубку взяла ее мама. — А сама Кристина вам что-нибудь говорила? — в голосе Рауля была такая детская тревога, что Эрика чуть не стошнило. Несколько студентов, увидевших его перекошенное отвращением лицо, в испуге попятились от расписания. — Нет, мы вчера не успели поговорить. Она была в своих мыслях, отвечала невпопад… Что-то с ней происходит. Вдруг что-то страшное, Рауль! — Тише, Мэг. Я поеду за ней, узнаю, что случилось. Я ей как брат, она мне все рассказывает. — Даже не думай, мадам Валериус сказала нам по большому секрету, если ты поедешь… — Она моя подруга! Мы не можем так оставить все!       Больше месье Деко не слушал. Вытянувшись во весь непомерный рост, он прошествовал к двери аудитории, разогнав-таки беседовавших, и скрылся за ней. Он узнал все, что хотел, и этого было достаточно, чтобы прийти в бешенство.       Эрик еще от вчерашних новостей не отошел – Кристина отказалась идти на урок, бросила трубку, не отвечала на звонки и даже не написала ни единой крохотной СМС-ки в свое оправдание. А теперь он услышал от ее свиты, что она самовольно уехала. На паре ее не будет.       Она не просто ослушалась. Она убежала. Совершила не импульсивный побег от Рауля, сдуру решившего следить за ней, снова, как в детском саду, а спланированное, хладнокровное исчезновение. От матери, Рауля, даже от него, от ее учителя, которому она поклялась во всем его слушаться, и который поддерживал ее, защищал и обучал. Это было невозможно. Настолько невозможно, что Эрику захотелось ущипнуть себя побольнее, проснуться.       Но за леденящим душу изумлением тут же поднялась волна гнева. Она посмела выйти из игры. Посмела лишить его своего присутствия, своего голоса. Эта мысль жгла его изнутри. Ему захотелось тотчас пойти к начальству, бросить им на стол заявление на отпуск, на увольнение – хоть что-то, что могло освободить его от обязательств перед этим гадким заведением, и немедленно ехать в Перрос следом за птичкой, которая решила больно клюнуть его и вырваться на волю.       Эрик шумно отодвинул стул, достал из портфеля лист бумаги и черную ручку, бездумно нацарапал несколько корявых слов в заявлении и… И вдруг рука его заскользила по бумаге, запечатлев на ней, штрих за штрихом, портрет Кристины. Он рисовал, не задумываясь о том, что делает. Мысли его уплыли далеко-далеко, в поезд, в котором, должно быть, Кристина теперь ехала. Эрик рисовал ее печальной, одинокой в купе поезда, глядящей в окно, за которым бежали пейзажи. Как бы ему хотелось быть рядом с ней, утешить ее, успокоить, дать понять, что она не одна в этом мире, и что ему есть до нее дело, что он понимает ее, любит ее, как не поймет и не полюбит никто другой. Тут ему вдруг пришла блестящая, счастливейшая мысль.       Он не поедет за ней.       Пусть! Пусть едет этот глупый мальчишка. Пусть он все испортит, даст Кристине понять, что она не может доверять своей матери, которая все разболтала подругам Даэ, а те, в свою очередь, постарались донести информацию до Рауля. Это же проще пареной репы! Какой счастливый случай! Какая удача, что он этим утром услышал этот разговор! Кристина никогда не простит им этого. Все ее секреты, все ее желания, все окажется снова преданным, осмеянным. К кому тогда она побежит плакаться? Кто защитит ее нежное сердечко от ужасного мира?       Тонкие губы месье Деко искривились в самодовольной улыбке.       “К кому же ты побежишь, Кристина?”       До пары оставалось еще двадцать минут, их Эрик решил провести на улице, просчитывая свой план вдали от любопытных лиц его студентов.       Дверь из аудитории захлопнулась за ним с таким оглушительным треском, что по коридору пробежала дрожь. Эрик шел, не видя ничего вокруг, сжимая в кармане пиджака листок с ее портретом. Счастливая идея жгла его сознание, раздувая внутри него холодный, беззвучный огонь. Он не видел бегущего навстречу студента, пока тот не врезался в него плечом, отчаянно пытаясь проскочить мимо. Из рук студента выпала папка, по грязному полу тут же разлетелись затертые от исправлений листы с чертежами — Эй, смотри куда пр…- начал было студент, но подняв голову и увидев в кого он только что вписался, резко осекся.       Эрик тут же узнал его. Несчастным оказался Жозеф Бюке, жалкий бездарь, пришедший на занятия во время лишь единожды за семестр, не сдавший ни единой работы, постоянный посетитель пересдач. Тот самый Жозеф Бюке, который о маникюре заботился больше, чем о завтрашнем дне. — Бюке, — голос месье Деко прозвучал глухо, почти шепотом, но от него по спине у всех присутствующих побежали мурашки. — Я, признаться, поражен.       Он сделал маленькую паузу, давая словам набрать вес. — Впервые за семестр я вижу, что вы вообще способны развивать скорость, достаточную для столкновения. Жаль, что вектор вашего движения по-прежнему оставляет желать лучшего.       Эрик наклонился, и его длинные, бледные пальцы, подняли один из чертежей. Он взглянул на него с брезгливостью. — Любопытно, — продолжил он, и в его голосе зазвучала ядовитая, острая как бритва насмешка. — Этот «проект» ларька для мороженого… Он преднамеренно лишен каких-либо признаков несущей конструкции? Или это ваша смелая художественная задумка — изобразить момент его мгновенного обрушения?       Жозеф покраснел до корней крашеных в пурпурный цвет волос. — Я… я исправлю, месье Деко. — Не утруждайте себя, — Эрик бросил лист обратно на пол, словно испачкавшись. — Некоторые творения лучше оставлять в том небытии, для которого они и были рождены. Продолжайте в том же духе. Ваше упорство в отрицании основ архитектуры поистине… вдохновляет.

***

      На вокзале Монпарнас она затерялась в толпе. Она была просто одной из многих молодых девушек, куда-то спешащих с рюкзаком. Никто не смотрел на нее с ожиданием или упреком, никто не давал подробную инструкцию о том, как ей поступить.       Когда поезд тронулся, и огни Парижа поплыли за окном, Кристина сняла очки, положила их на столик перед собой и закрыла глаза. Не было ни радости, ни страха. Было лишь огромное, всепоглощающее облегчение. Она сбежала. Ненадолго. Всего на несколько дней. Но эти дни принадлежали только ей.       Она представляла, как проведет эти прекрасные дни, что будет делать, о чем будет думать, и душа ее трепетала от восторга и предвкушения. Это было лучше девичника, это было лучше, чем остаться на все выходные одной дома, потому что это было свидание с самой собой.       Поездка была с двумя пересадками – сперва на станции Генган на поезд до Ланьона, затем на автобус от Ланьона до Перроса. На протяжении всего пути, Кристина не переставала предаваться воспоминаниям, которые мягко, но настойчиво осаждали ее сознание. В Перросе она проводила почти каждое лето, и каждый год был счастливым.       Кристина прижалась лбом к холодному стеклу. Перед глазами замелькали картины прошлого: вот она, семилетняя, вертится на сиденье, а ее отец, ласково улыбаясь, гладит ее по белокурым волосам. «Скоро, Кристина, скоро увидишь!» И вот он — настоящий запах моря. Даже не в самом Перросе, а еще в вагоне, когда окна были едва-едва приоткрыты — соленый, влажный, пахнущий бесконечным приключением. Запах свободы, которая теперь была недоступна ей.       А потом — Рауль. Мальчик с такими же светлыми, как у нее, волосами, выгоревшими на солнце до цвета льна. Они были неразлучны с самого детства, с самого первого лета, когда познакомились в Перросе во время прогулки на пляже. Кристина была с отцом, Рауль со старшим братом. Много ли нужно детям, чтобы подружиться?       Рауль принимал участие во всех ее играх и приключениях, он умудрялся играть  даже в кукол, если рядом не было брата, защищал ее от вымышленных ею самой монстров, пауков и разбитых коленок, и сам же дразнил за то, что она была влюблена в Филиппа.       Одно воспоминание было особенно дорого Кристине. Рауль, загорелый и веснушчатый, в мятых шортах, тащил ее за руку к самой кромке прибоя, громко рассказывая о затонувших в этих местах кладах, слова его подхватывал и уносил ветер.       Они строили замки из песка на пляже Трестрау, а потом сидели на теплых камнях набережной, болтая босыми ногами, и ели бретонские вафли, карамель с которых капала на коленки. Его смех тогда был просто смехом, без тени упрека или подозрения.       От Ланьона автобус шел почти до самого побережья, размытые акварели полей и оголенных лесов постепенно сменились полосой прибрежных скал, а затем из за них показался свинцовый простор моря. Она приехала.       В это время года туристов было почти не видать, так что на остановке Кристина сошла с автобуса в компании какого-то старика, который тут же суетливо двинулся в сторону городка, пока Кристина подставляла лицо чистому, соленому и тяжелому бризу, насквозь пропитанному запахом соли и водорослей. Он был холодным, колючим, пронизывающим до костей, от того особенно близким ее северному духу.       Плотное одеяло облаков нависало над городком, стирая границу между небом и морем. Свет был рассеянным, серебристо-серым, отчего белые стены домов и яркие ставни казались приглушенными, словно припудренными временем. Конец ноября отнял у Бретани все ее летние краски, но подарил ей суровое, первозданное очарование. Улицы были почти пусты. Изредка проезжала машина, да одинокий прохожий, закутавшись в пальто, спешил по своим делам. Тишину нарушал лишь непрекращающийся гул ветра и далекий, низкий гудок маяка.       Впереди было три дня отдыха в этой печальной сказке. Ни университета, ни подруг и друзей, ни мамы, ни даже месье Деко с его вездесущим контролем и полным отсутствием самоконтроля.       Кристина поплотнее закуталась в пальто, поправила шарф и двинулась в сторону отеля Résidence L'Archipel Pierre & Vacances. Отель этот был не слишком симпатичным, зато окна его выходили сразу на море, да и цены были приятно невысокими, особенно теперь, с приходом заморозков.       В планах у нее было заселение, ужин в каком-нибудь близлежащем кафе и затем отдых в номере – кино, поедание шоколада с чаем, все как когда-то в детстве, но теперь в одиночестве. Уже завтра можно будет думать о прогулках, а пока ей нужен отдых после долгой дороги и крепкий сон.       Получив ключ на ресепшене, Кристина быстро отправила матери свои координаты на всякий случай и поднялась на третий этаж.       Номер оказался небольшим, чистым и почти что безликим. Деревянная мебель, небольшой диван, крохотный кухонный закуток. Но что с лихвой компенсировало убогость апартаментов, так это вид из огромного окна. Прямо перед ней, за узкой полосой берега, простиралось море. Не лазурное и дружелюбное, каким она помнила его с детства из летних поездок, а величественное, гневное. Оно, казалось, отвечало ее внутреннему состоянию бунта и ярости, которые продолжали гореть в ней еще со вчера.       Огромные свинцовые волны с белыми гребешками пены с рокотом накатывали на берег, а ветер гнал по небу рваные, стремительные облака.       Кристина бросила рюкзак на пол и подошла к окну, обнимая себя за плечи. Дрожь, наконец, утихла, сменилась странной, глубокой усталостью. Здесь не было ничьих ожиданий. Не было Рауля с его чрезмерной опекой, мадам Валериус с ее планами, не было пронизывающего взгляда месье Деко. Был только рев ветра и вечный гул Атлантики.       Она сделала глубокий вдох, полный морской соли и свободы. Она все-таки вырвалась. И теперь этот холодный, серый, прекрасный мир принадлежал только ей.       Вечер наступил рано, набежав на побережье мрачными кучерявыми тучами, из которых в одиннадцатом часу хлынул холодный, упругий дождь. Кристина, успевшая к этому времени отужинать в небольшом рыбном кафе, сидела теперь на широком подоконнике своего номера, завернувшись в плед, и смотрела в темноту. В окне отражалась она сама — бледная, с огромными глазами, и этот хрупкий силуэт накладывался на яростную картину ночи за стеклом. Вспышки далекого маяка ритмично прорезали мрак, на мгновение освещая вздыбленные гребни волн. Она не включала свет, позволяя шторму стать частью ее уединения.       Она заварила ромашковый чай, единственное, что привезла сюда из продуктов из Парижа, и простой ритуал — кипячение воды, звон ложки о кружку, показался ей невероятно значимым. Никто не требовал отчета, никто не ждал от нее ни красивого жеста, ни умной фразы. Она была просто девушкой с чашкой чая, слушающей, как завывает ветер в щелях здания. Она попыталась читать, но слова расплывались перед глазами, не в силах соперничать с гулкой симфонией моря. Вместо этого она просто слушала. И понемногу ледяной комок тревоги в ее груди начал таять, сменяясь странной, пустой усталостью. Она легла спать под этот шум, и ему не нужен был аккомпанемент в виде чьего-либо голоса.       Кристина опасалась, что ей будет страшно одной в такой дали от всех близких, что она запаникует, испугается темноты. Но усталость, нервное изнеможение ее были столь сильны, что она ни на миг не вспомнила о страхах. Едва ее голова коснулась подушки, пахнущей чистотой и морем, сон сразу сморил Кристину.

      Утро пришло тихо, словно бы украдкой. Впервые за долгие годы Кристина проснулась не от будильника, а от того, что в комнате стало светлее.       Сладко потянувшись всем телом, Кристина медленно сползла с кровати и подошла к окну. Дождь кончился и сквозь серые облака ласково забрезжило солнце. Море, еще не утихомирившееся после ночного гнева, было цвета зеленоватого свинца и молочной пены. Небо, промытое ливнем, светилось ровным фарфорово-белым светом. Воздух, даже сквозь стекло, казался кристально чистым.       На сборы Кристина потратила не больше двадцати минут, так ей хотелось поскорее очутиться на улице. Она умылась, заплела волосы в толстую косу, нашла очки, забытые ей накануне на тумбочке в прихожей, натянула темно-синий мягкий свитер, шерстяную теплую юбку, кроссовки, поверх всего – пальто, и вышла.       Пляж Трестрау в девятом часу утра был безлюден. В конце ноября, да еще и после шторма никто не желал мерзнуть и мокнуть, разве что рыбаки-экстремалы, но, впрочем, и их не было видно.       Влажный ветер трепал косу Кристины, норовил распахнуть пальто, но Даэ упрямо шла вдоль берега, дыша полной грудью. Воздух пах озоном, йодом, мокрыми камнями и песком. Она шла, не думая ни о чем, просто впитывая пространство и свободу. И ничто не могло разрушить этого хрупкого тихого счастья тишины и безмерного покоя.       Она зашла в маленькую булочную в порту, где пахло свежим хлебом и маслянистыми круассанами. Купила кофе и еще теплую, недавно испечённую булку и села на холодную гранитную парапетную стенку набережной, не боясь, что ее кто-то увидит, осудит или окликнет.       Кристина провела несколько часов, просто гуляя по пустынным улочкам, забредая в местные книжные, антикварные лавочки, где владельцы, едва сводящие концы с концами, стоило окончиться туристическому сезону, радушно ее привечали. В какой-то момент ноги сами привели ее в Церковь Святого Жака.        Когда она была маленькой, они с отцом каждый день лета бывали в этой церквушке. Отец ее был человеком глубоко верующим, и дочь воспитывал в вере пока был жив. Потом мадам Валериус не стала заморачиваться этим, да и Кристина забыла обо всем на свете, погрузившись в пучину горя. Ей как-то и в голову не приходило, что со своим горем ей стоило обратиться именно к Богу. И только теперь, словно очнувшись от забытья, она исповедалась, посетила Мессу и отдала Богу все, что было у нее на душе. Это принесло ей такое невероятное облегчение, чувство безграничной благодарности и любви, что она перестала чувствовать себя одинокой в борьбе со всеми невзгодами. Бог все это время был с ней и всегда будет.       На пляже Трестринель, еще более уединенном, чем Трестрау, Кристина оказалась почти случайно. После церкви она зашла пообедать, затем снова отправилась гулять, двигаясь на шум моря. Мысли ее были о том, что этот холодный, соленый, серый день был самым дорогим подарком, который она могла себе сделать.       Стоя на валуне у самой кромки воды, она наблюдала, как волны с шипением растекаются по темному песку, оставляя кружевную пену. В груди была непривычная, хрустальная пустота, и она почти чувствовала себя свободной. Но именно в эту минуту тишины, словно назло, в сознании всплыл его голос. Голос Месье Деко.       Он ничего не требовал, не спрашивал. Кристина просто вспомнила его звучание, как музыку, навеянную морским грезами и ветрами. Но эти мысли неизбежно повлекли за собой всю ту вереницу неприятных мыслей, от которых она старалась сбежать.       Она проигнорировала все его звонки, все сообщения, которые позавчера вечером сыпались как снег одно за одним, становясь все тревожнее и тревожнее. Последнее сообщение он отправил глубокой ночью: «Кристина, Вы в безопасности?».       Досада, острая и едкая, подступила к горлу. Почему он не может просто оставить ее в покое? Почему даже здесь, за сотни километров, его тень находит ее? Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, желая выжечь эту мысль, как навязчивый мотив. Ее отдых, ее хрупкий мир, только что построенный из шума прибоя и соленого ветра, дал трещину.       И вместе с досадой пришло глубокое чувство вины. Ведь он… он действительно многое для нее сделал. Он открыл ей дверь в мир музыки, когда все остальные двери были захлопнуты. Его голос, терпеливый и требовательный, вытачивал ее собственный, превращал его из робкого ручейка в сильный, уверенный поток. Он посвящал ей время, которого, как она знала, ни у кого больше не было. Он приютил и отогрел ее истерзанную душу. Игнорировать его после всего этого было чудовищной неблагодарностью, низостью, на которую она, как оказалось, была способна. Эта поразительная, тяжелая мысль пронзила Кристину острой болью.       Она снова посмотрела на море, но теперь уже не видела его величия. Она видела лишь отражение собственной запутанности и беспомощности. Сбежать от его контроля было одним. Но сбежать от собственной признательности, от элементарных человеческих обязательств - было уже совсем другим.       Кристина вздохнула, спрыгнула с камня и медленно пустилась в обратный путь к отелю. Безмятежность дня была безнадежно утрачена. Теперь ее уединение было не спасением, а новой клеткой, где ее терзали собственные мысли.       В номере она выложила на стол телефон из кармана. Он был ледяным после улицы, но жег ее руку, как напоминание о ее проступке. Она понимала, что будет ужасно совсем ничего не ответить человеку, который так много для нее сделал. Но мысль о том, чтобы связать с ним, после всего, заставляла ее содрогаться от странной смеси страха и чего-то еще, в чем она пока не могла разобраться.       Кристина смотрела на телефон так долго и так напряженно, словно бы устройство само должно было принять за нее решение. Что она могла написать теперь, что ответить? Любое сообщение будет сущим кощунством, насмешкой…       Мысль о звонке заставила ее сердце встрепенуться испуганной птицей. Голос. Его голос. Услышать сейчас этот ровный, властный баритон, который мог проникать прямо в душу, было бы настоящим испытанием. Он мог быть холодным, разгневанным, а мог… мог быть мягким, полным такой трепетной заботы, что иной раз сердце ее сжималось от сладостной боли.       Не факт, что он вообще захочет с ней разговаривать после ее побега. Он вполне может проигнорировать ее в ответ на ее молчание, а может согласиться поговорить только для того, чтобы раз и навсегда поставить точку в их странных взаимоотношениях. И он будет иметь на это право.       К грубости, к новой боли Кристина не была готова, но она понимала, интуитивно и безоговорочно, что в такой ситуации только голос, живой и неуловимый, может что-то исправить.       Когда она молилась там, в церкви сегодня днем, она уже знала, как ей следует поступить. Она знала, что должна позвонить, а не писать. Но идея эта была такой жуткой, что Кристина еще несколько часов вынашивала ее прежде, чем окончательно смириться.       Медленно, будто против собственной воли, Кристина потянулась к телефону. Пальцы дрожали, когда она разблокировала экран и открыла чат с месье Деко. Десятки непрочитанных сообщений. Она не стала в них вчитываться, не решилась. Взгляд Кристины затуманился. Она сделала глубокий, рваный вдох и начала печатать, выводя на экране единственную, робкую фразу, которая была и вопросом, и просьбой о пощаде, и шагом к примирению.       «Добрый вечер, месье... можно, я вам позвоню?»       Она послала сообщение тут же, не дав себе ни шанса передумать, и отшвырнула телефон на диван, словно он ударил ее током. Теперь оставалось только ждать. И от его ответа на эти несколько слов, зависело все — и ее спокойствие, и хрупкая свобода, и будущее их странных отношений.       Сообщение застало Эрика врасплох. Всего одна строка, возникшая на экране после гнетущих двух дней молчания.        «Добрый вечер, месье...  можно, я вам позвоню?»       Сначала он просто смотрел на нее, не до конца осознав произошедшее. А потом по его лицу, скрытому под плотным безупречным слоем грима, медленно поползла торжествующая улыбка. Она была горькой и несколько напряженной, но улыбкой. Он знал. Знал, что в этой изощренной игре он еще не проиграл. Ее побег был не финалом, а лишь паузой, новым витком.       Но за торжеством тут же поднялась другая, темная и липкая волна - тревога. Кристина одна. В чужом городе. А если с ней что-то случилось? Если она пишет, потому что ей нужна помощь? Страх, казалось, пронзил его сердце насквозь. Работа, которой Эрик занял вечер, была забыта. Его пальцы резко вывели ответ: «Да. Звоните.»       Он встал у окна, сжимая телефон в длинных пальцах, и ждал, следя, как за стеклом сгущаются сумерки. Звонок раздался почти мгновенно, и он, сделав глубокий вдох, поднес трубку к уху. — Алло? — его голос прозвучал ровно, без единой нотки волнения, хотя внутри у Эрика все разрывалось от ужаса.       Что должно было случиться с робкой и болезненно-застенчивой Кристиной, чтобы она решилась звонить ему? Она точно попала в беду. — Месье Деко... — ее голос был тихим, застенчивым, но не испуганным. От этого стало чуть легче. Он услышал, как она вздыхает, собираясь с духом. — Я... я хочу извиниться. За то, что не пришла на занятие. За то, что не отвечала на ваши звонки и сообщения. Мне... мне стало нехорошо. Очень. И я не могла найти в себе сил ответить. Слишком много всего навалилось.       Он позволил паузе повиснуть, давая ей прочувствовать вес своего молчания. — Я понимаю, — продолжила Кристина, и ее голос дрогнул. — что после моего поступка вы, наверное, не захотите больше со мной заниматься. И я не прошу вас об этом. Мне просто хотелось поступить честно и извиниться.       Эрик фыркнул. Звук был коротким, сухим и в какой-то степени злобным. — Как это мы больше не будем заниматься? — его тон выражал театральное недоумение. — Неужели вы всерьез полагаете, что я позволю вам впустую потратить все те силы, все то время, что я в вас вложил? Ваш голос, мадемуазель, — это не ваша личная прихоть. Это проект. И я не из тех, кто бросает проекты на полпути.       Он помолчал, давая ей осознать жестокость и беспощадность его слов, а затем смягчил интонацию, сделав ее почти отеческой. — Вам не за что извиняться. Я вполне понимаю... эмоциональные бури могут одолевать юную, впечатлительную и творческую натуру. Меня огорчило лишь одно — вы не сочли нужным хотя бы коротким сообщением уведомить, что благополучно добрались до дома. Это было бы проявлением элементарной вежливости. Я, между прочим, тоже могу волноваться. Вы хоть представляете, что я должен был думать? — Простите, — тут же, смущенно, прозвучало в трубке. — Я... я не подумала. — Да, не подумали, — отрезал он, снова фыркнув. Потом, резко меняя тему, спросил с деловой безучастностью, — Итак, когда вы будете готовы приступить к занятиям? У меня весьма плотный график.       Он с наслаждением отмечал про себя ее замешательство и робость. Он ни единым словом не обмолвился о том, что знает о ее побеге в Бретань. План его все еще был в процессе осуществления. — Ч-через три дня, — после паузы ответила Кристина. — Я буду готова. — Прекрасно. До связи, мадемуазель. А, и учтите, что я буду вынужден назначить вам штрафные задания.       Он положил трубку, не дожидаясь ее прощания. В квартире вновь воцарилась тишина, но теперь она была сладкой. Он подошел к фортепьяно и нажав на одну клавишу, извлек высокую ноту.       Вернулась.       Его птичка сделала круг и теперь летела обратно, к нему в руки. Игра продолжалась.       Был ли в этом счастливом обстоятельстве замешан мальчишка де Шаньи? Эрик прошелся взад-вперед по комнате. Вряд ли. Если бы Кристина испытала очередное неприятное потрясение, голос бы ее звучал совершенно иначе. И, вероятно, она уже бы стояла на пороге его скромной обители.       Но тут какое-то гадкое, противное сомнение шевельнулось в его груди. Что если он переоценил свою гениальность? Что если приезд Рауля в Бретань не был таким уже неприятным потрясением для Кристины? Что если этот юнец вскружил ей голову, что, если украл ее сердце, которое он, Эрик, уже присвоил по умолчанию себе?       Он глухо застонал, опускаясь в кресло, как подкошенный. Злая и глухая ревность вырвалась и одолела Эрика с такой силой, что он боялся пошевелиться, не зная наверняка, не причинит ли лишнее движение ему еще большей боли.       Его любовь была преступной, неправильной, беспощадной, она была тьмой, но все же она была любовью. А значит была и правильной, и заботливой, была и светом в непроглядной тьме. И эта любовь убивала его, терзала день ото дня, а теперь к ней присоединилась ревность.       Ведь в сущности, что он может? Если Кристина обратит свое внимание на этого щенка, ему останется только уйти в тень, отступить и смириться. И это будет подобно смерти.       Три дня. Господи, три дня невыносимой неизвестности. Как это вынести?

***

      Облегчение, сладкое и теплое, разливалось по жилам Кристины после разговора с месье Деко. Он понял. Он не стал отвергать ее, не разгневался. Мир, казалось, снова обрел хоть какую-то опору. Решив отметить это маленькое примирение, Кристина надела пальто и вышла, настроившись найти уютный ресторанчик с видом на море.       Но едва она сделала несколько шагов от ворот отеля, как ее окликнул знакомый голос. — Кристина!       Она замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Медленно, внутренне подобравшись, она обернулась. У фонаря, закутавшись в куртку, стоял Рауль. Его светлые волосы были растрепаны соленым ветром, а на лице застыла смесь облегчения и беспокойства.       Потрясение было таким сильным, что у нее перехватило дыхание. Она не чувствовала радости. Только ледяную волну возмущения, которая смыла все ее недавнее умиротворение. Он преследовал ее. Снова. — Что ты здесь делаешь? — выдохнула она, и ее голос прозвучал чужим, сдавленным. — Я… я волновался, — он сделал шаг к ней, но она инстинктивно отступила. Эта реакция, казалось, ранила его. — Ты не рада меня видеть? Мы снова здесь, как в детстве... — Рада видеть? — ее голос внезапно сорвался на крик, и она сама испугалась этой силы, этого гнева, вырвавшегося наружу. Ее начало трясти. — Я уехала, чтобы отдохнуть от всего и от всех. Как ты меня нашел?! — Я спросил у твоих подруг, — растерянно ответил Рауль. — И у твоей мамы. Все были вне себя от беспокойства.       Осознание приходило медленно, как яд, просачивавшийся в кровь. Подруги. Мама. Она же просила маму никому не говорить. А та… та сообщила всем. Обсудила ее побег с подругами, а те, конечно, побежали к Раулю. Ее личная жизнь, ее отчаянная попытка спастись, стала предметом обсуждения и беспокойства. В очередной раз. — Предатели, — прошептала она, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалась боль и неверие. — Все вы… предатели. Ты душишь меня своей опекой, Рауль! Я устала! Я взрослый человек, а вынуждена плясать под дудку мамы, твою, университета! Я даже не могу уехать на несколько дней одна, чтобы меня не начали искать, как потерянную вещь! Всем от меня что-то постоянно нужно!       Она повернулась и пошла прочь по набережной, не в силах больше на него смотреть. Рауль бросился за ней. — Я просто волновался! Твое поведение в последнее время… оно вызывает беспокойство, Кристина! Ты скрытничаешь, пропадаешь, а теперь вот сбегаешь в другой город одна! — Он пытался идти с ней в ногу. — Скажи честно, ты не ввязалась в какое-нибудь нехорошее дело? Может, кто-то… какой-то человек на тебя влияет? Недостойный человек? Ты молодая юная девушка, могла попасть в какую-нибудь передрягу или под чье-нибудь влияние. Это мужчина?       Она вспыхнула так, будто он плеснул в нее бензином. В ее сознании всплыл образ месье Деко — его безупречные манеры, его голос, его поддержка, его забота. Он был единственной родственной душой, которая не предала ее, он был единственным, кто понимал ее и заботился, кто показал свет во тьме. И как она могла бежать от него? — Это тебя не касается! — вскрикнула Кристина, останавливаясь и поворачиваясь к Раулю. По ее лицу текли слезы гнева и беспомощности. — Как ты вообще можешь думать обо мне такое? Ты, который провел со мной рядом почти всю жизнь.       Она видела, как бледнеет его лицо, как боль искажает его черты, но ее собственная боль была сильнее. Она чувствовала себя загнанной в угол всем миром. Мать, подруги, Рауль — все они, даже из лучших побуждений, стали тюремщиками ее души. А она устала, так бесконечно устала от того, что даже элементарные ее просьбы не бывают услышаны. — Кристина, подожди…       Но она уже шла прочь, быстрыми, сбивчивыми шагами, не оглядываясь. Буря ярости и обиды бушевала в ней, оставляя после себя ледяное, тоскливое опустошение. Ее предали самые близкие. И ей некуда было теперь деться. Рауль нашел ее тут, в ее пристанище. Дома ее ждет мама, которой она доверилась один единственный раз и это доверие аукнулось ей. А в университете подруги, которые хоть и были всегда к ней добры и всегда поддерживали ее, не нашли ничего лучше, кроме как поделиться подробностями ее жизни с Раулем.       И тогда, как пронзительный луч в кромешной тьме, в ее сознании всплыла теплая, нежная мысль. Месье Деко. Он не предавал. Он не выспрашивал. Он понимал. Он ждал. И в этом море всеобщего непонимания и давления, лишь он один казался тем тихим портом, где ее душа могла укрыться от бури.       Да, он был немного… пугающим. Он был строгим, требовательным, но все же он был добр к ней, он был внимателен и чуток.       Она не помнила, как добралась до своего номера. Дверь захлопнулась за ней, и Кристина, вся дрожа, прислонилась к ней спиной, будто отгораживаясь от всего мира. Возмущение, кипевшее в ней на улице, сменилось леденящим отчаянием. Предательство матери и подруг, яростный спор с Раулем — все это кружилось в голове вихрем, выбивая почву из-под ног. Ей было невыносимо одиноко.       И в этой кромешной тьме единственным теплым лучом, единственным пристанищем казался он. Месье Деко. Его спокойный голос в трубке, его понимание, его странная, но такая нужная сейчас поддержка. Прежде чем разум успел остановить ее, пальцы сами потянулись к телефону. Сквозь слезы, с трудом попадая по клавишам, она написала ему.       Она изливала все: как она уехала, как Рауль нашел ее, как мать и подруги предали ее доверие, как она задыхается от этой опеки, как устала от лжи и давления. Она отправляла это длинное, сбивчивое, эмоциональное сообщение, движимая порывом отчаянной благодарности и потребности быть услышанной.       И тут же, секундой позже, на нее обрушилась вся тяжесть содеянного. Она отшвырнула телефон на кровать, с ужасом глядя на него.       “Что я наделала?” — пронеслось в голове. — “Какое ему дело до моих истерик? До моих ссор с друзьями? Он мой преподаватель, взрослый, посторонний мужчина. Я взвалила на него свои глупые, почти подростковые проблемы. Боже, зачем я только обременила его этим”.       Волна стыда и унижения накатила с такой силой, что она согнулась пополам, рыдая. Она плакала от беспомощности, от обиды на всех, кто ее окружал, и от жестокого стыда за свою слабость перед месье Деко. Она испортила все. Их хрупкое примирение, его хорошее мнение о ней. Теперь он ее возненавидит.       Она уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить рыдания, когда телефон внезапно завибрировал, издав тихий, но оглушительный в тишине комнаты звук.       Сердце ее провалилось. Она боялась взглянуть. Медленно, с трудом заставляя себя дышать, Кристина потянулась к устройству.       На экране горело его имя.       Сообщение было достаточно длинным.       «Ваше доверие для меня дороже любых неудобств. Эти люди — слепцы, которые пытаются посадить в клетку птицу, не понимая, что тем самым лишают ее права на полет. Их мир скуден и бледен. Не позволяйте им сломать Ваш дух.       Вы сказали, что вернетесь через три дня. Я не стану Вас торопить. Но знайте: мой дом — единственное место, где Вам не придется лгать, оправдываться или скрывать свои чувства. Здесь Вашу боль можно будет переплавить в силу, а не носить в себе непосильным бременем. Если Вам потребуется говорить — я буду слушать. Если Вы изволите молчать — мы займемся музыкой. Музыка, в отличие от людей, никогда не предает.»       И заключительная фраза, которая стала тихим, но непререкаемым приказом для ее сердца:       «Подумайте об этом. И, если почувствуете, что готовы говорить не через экран, дверь моей квартиры для Вас открыта. В любое время.»       Кристина прижала телефон к груди. Поток стыда и отчаяния отступил, сменившись новым, трепетным и острым чувством. Ей захотелось, захотелось всем существом оказаться в той самой квартире, где пахло старыми книгами и кофе. Где его присутствие было одновременно вызовом и успокоением. Где он один мог понять ту бурю, что бушевала в ее душе.       Три дня вдруг показались вечностью. Мысль, робкая и соблазнительная, зашептала: “а что, если вернуться раньше?” Он же сказал — «в любое время». Он ждал. И впервые за долгое время у нее появилось место, куда она действительно хотела бежать.