Гербарий

      Какая неведомая и неукротимая сила заставила Кристину забыть морское счастье Перроса и погнала ее в Париж? Что заставило ее так бездумно сорваться, собрать вещи и, забыв обо всем на свете, сесть на поезд и отправиться не куда-нибудь, а к месье Деко. К ее преподавателю о котором она знала только то, что он не умел обуздывать свой несносный характер и что он был безмерно добр к ней.       Безумие? Чистой воды. Стыд жёг Кристину изнутри. Как она могла вывалить все свои жалкие проблемы на месье Деко? Взрослый, занятой мужчина, её преподаватель… А она пишет ему, как маленькая девочка, о своих ссорах с друзьями и семейных дрязгах. Ей было так неловко, что она буквально съёживалась на сиденье, чувствуя, как жар заливает её щёки.       И все-таки, несмотря на пугающее честолюбие, с которым он относился к их совместному проекту, Кристина понимала, что безвозвратно впуталась в дружбу с этим мрачным, отталкивающим человеком, который подхватил ее, когда она была готова упасть.       Она понимала, что никогда не сможет его забыть, что она переживает за него, как принято переживать за друзей. И свое горе она осмелилась доверить ему только от того, что знала, всегда знала, что он поймет ее, и не просто похлопает по плечу и скажет пару ободряющих фраз, а утешит, залечит ее израненную душу, а затем подарит ей крылья.       Кристине было стыдно, было страшно, и вместе с тем, она не могла принять какого-либо решения относительно мадам Валериус, Рауля, подруг. Она ощущала острою обиду, разочарование, желание скрыться, навсегда исчезнуть, раствориться. Вернуться в квартиру к маме, означало простить ее, а Кристина не могла снова довериться ей. Дать дельный совет мог только месье Деко, и тут снова, по какому-то адскому кругу, Кристина начинала чувствовать стыд из-за того, что выросла таким тепличным цветком. В то время как ее сверстницы уже жили взрослую жизнь, она только-только пыталась начать сепарироваться от мамы и ее властного влияния. И что хуже всего, не могла справиться без постороннего влияния.       “…знайте: мой дом — единственное место, где Вам не придется лгать, оправдываться или скрывать свои чувства. Здесь Вашу боль можно будет переплавить в силу, а не носить в себе непосильным бременем” – Кристина прокручивала в голове эти слова и никак не могла утолить ими свою жажду. Ее душа так исстрадалась по ласке и поддержке, что ухватиться за эту соломинку было попросту невозможно.       Когда с поезда Кристина пересела на метро и через полчаса вышла на знакомой станции, её охватила дикая паника. Ноги стали ватными. Она шла по вечерним улицам, и с каждым шагом голос разума становился всё настойчивее: «Что ты делаешь? Повернись и уйди. У тебя нет права вторгаться в его жизнь со своими проблемами».       Не помня себя, она дошла до его дома. Красный потрепанный и самый любимый рюкзак оттягивал плечи. У нужной парадной, Кристина замерла. Сердце колотилось так, будто хотело пробить в груди дыру. «Уйди, — шептала она сама себе. — Просто развернись и уйди. Он уже был добр, не стоит злоупотреблять».       Она сделала шаг назад, готовая бежать. Но тут в памяти всплыли его слова, его доброта к ней и участие. В этом была такая твердость, такое обещание безопасности, что её ноги сами понесли её вперёд.       Она зашла в парадную, и тишина здесь была оглушительной. Каждый её шаг по лестнице отдавался гулким эхом в мечущихся мыслях. Она поднялась на его этаж, и перед его дверью ее снова охватила нерешительность. Она развязала душивший ее шарф, вытерла ладонью предательски навернувшиеся слезы, сделала глубокий, дрожащий вдох и потянулась к звонку.       В этот момент за её спиной раздался спокойный, глубокий голос: — Мадемуазель Даэ?       Она вздрогнула и резко обернулась. Месье Деко стоял в нескольких шагах, его высокая, худая фигура казалась ещё более вытянутой в длинном тёмном плаще. В руках он держал портфель. Должно быть, месье только что вернулся из университета.       Он смотрел на неё, и в его взгляде, который она с трудом различала в полумраке лестничной площадки, не было ни удивления, ни раздражения. Была лишь привычная, напряжённая внимательность. Но где-то в глубине, в едва уловимом изгибе губ, пряталось что-то, что было похоже на… удовлетворение. — Я… я не знаю, что я здесь делаю, — прошептала Кристина, и голос её снова предательски дрогнул. — Похоже, вы именно там, где должны быть, — ответил он чуть хрипло и его золотые глаза на мгновение затуманились какой-то напряженной мыслью. Он мягко отстранил Кристину, чтобы подойти к двери. — Проходите. Незачем топтаться у порога. Вы, должно быть, замерзли. Сегодня очень ветрено.       Он открыл дверь, и на Кристину обрушился поток тёплого воздуха, пахнущего кофе, старыми книгами, пылью. Девушка замерла на пороге, все еще осмысляя безумие происходящего. Должна ли она прямо сейчас сделать этот шаг?       Эрик, уже переступив порог, обернулся и увидел её неподвижную фигуру, её глаза, полные смятения и страха. — Кристина, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не преподавательская сухость, а тихая, но не допускающая возражений настойчивость, так он говорил с ней на уроках пения. — Входите. Не заставляйте меня просить вас дважды.       Кристина покорно, как овечка, вошла следом за его мрачной фигурой, не понимая, как это она вдруг решилась, во сне она или под гипнозом. Дверь захлопнулась за ней с грохотом, отделившим это пристанище музыки и искусства от мира простых смертных.       Дождавшись, пока Кристина снимет пальто, обувь, вымоет руки, Эрик провел ее в кухню и молча указал на место за столом, где она всегда сидела прежде, если им случалось вместе ужинать после урока и где она сидела в прошлый раз, во время своего побега из дома.       Эрик не стал тратить время и переодеваться в домашний костюм, лишь скинул пиджак в гостиной и закатал рукава белоснежной рубашки, обнажив тонкие бледные руки, которые теперь мелькали то тут, то там, приготовляя чай. Шумел чайник. В углу, в поддоне от аквариума мирно жевал капустный лист Амадей. Было немного душно, ароматно пахло травами. Все в этой сцене на кухне казалось таким странно-умиротворяющим, сказочным, и разомлевшая от тепла Кристина в конце-концов перестала понимать, сон это или явь.       Все, что касалось месье Деко часто казалось нереальным, эфемерным и фантастическим. Разве может хоть один человек на земле столь бескорыстно помогать другому, чужому человеку? Может принимать такое живое участие в чужой судьбе? На мгновение сердце Кристины пропустило болезненный удар, она вдруг подумала, что все это как-то странно, как-то неправильно странно. Почему этот человек так заботится о ней?       Но эти здравые мысли рассеялись как предрассветный туман, когда месье Деко вдруг стал напевать себе под нос. На плите стояла кастрюля с водой, становилось душнее, и Кристина, утомленная переживаниями, дорогой в Париж, снова потеряла нить размышлений. Ее увлекла мелодия, которая звучала теперь в тихой квартире, и которая напоминала ей какие-то давние, прекрасные времена, когда все в ее жизни было светло и спокойно.       Из этого морока воспоминаний Даэ вырвала опустившаяся перед ней на стол кружка из которой поднимался нежный пар, пахнущий ромашкой и чем-то еще, чем-то горьковатым и диким. — Зверобой, — пояснил месье Деко, уловив ее вопрошающий взгляд. — Лекарство для нервов.       Он не давил на нее, не торопил, даже не стал садиться напротив, а занялся приготовлением ужина. Эрик и сам сейчас был не уверен, что сможет держать лицо, что не выдаст случайно своего торжества и удовлетворения. Все складывалось как нельзя лучше, именно так, как он и предполагал, его Кристина, вновь разочаровавшись в своем окружении, вернулась к нему, потому что он был единственным, кто мог разделить переживания ее нежной трепетной души. И как же он мечтал их разделять. Если бы она только смогла догадаться, понять…       Он пока не знал, как ему действовать дальше. Невозможно было и дальше быть только лишь учителем. В своих смелых мечтах, которых Эрик сам боялся, он становился для Кристины куда большим по значимости, чем просто наставник. Но нельзя было спешить, нельзя было действовать на эмоциях, неаккуратно. Он все еще был ее преподавателем в университете, а она его студенткой. Малейшая оплошность могла привести к катастрофе, причем не только в общественной жизни, но и между ними. Если не подвести Кристину аккуратно, не подготовить почву для его смелого признания, все будет безвозвратно испорчено.       Поэтому он занялся ужином и поставил вариться пасту. Уж в маленьком удовольствии отужинать с ней, Кристина ему не откажет. А там будет видно, как действовать.       Сама виновница этих тяжелых дум, поддавшись размеренности момента, вдруг заговорила. Слова потекли сами, сначала робко, а потом все стремительнее. Кристина рассказывала о Перросе, но не о том, холодном и мятежном, который она только что покинула, а о летнем, наполненном солнцем. О том, как она с отцом гуляла по пляжу, елa устриц с лимоном, а папа рассказывал ей старые бретонские легенды. Как они вместе поднимались к маяку, и он говорил, что ее голос призван стать светом, который сможет провести любого сквозь самую густую тьму. Рассказывала, как они ходили с отцом в церковь и он рассказывал ей о Боге. В этих воспоминаниях было столько тепла и уюта, что она на мгновение забылась, улыбнувшись. Эта улыбка так преобразила ее бледное, прекрасное лицо, что Эрик, забывшись, залюбовался светом, который, казалось, коснулся его черного сердца.       Увы, этот момент был недолог, лицо Кристины снова помрачнело. Она перешла к самой неприятной части — к предательству матери, к внезапному появлению Рауля, к ощущению, что в ее личное пространство, в ее последнее убежище, так грубо и бесцеремонно вторглись. — Я понимаю, — прошептала она, глядя на свои руки, сжатые вокруг теплой кружки. — Что все это… проблемы глупые, детские. Кому-то негде жить, у кого-то нет куска хлеба на ужин. Но почему-то мне так трудно… так трудно отделиться от всего этого. Сказать «нет». Поступить так, как хочу я. Мои сверстницы все уже давно живут свою жизнь, смогли сепарироваться от родителей. А я… Возможно, мне стоило найти работу, съехать или что-то вроде того.       Эрик внимательно слушал, его неподвижное лицо было подобно маске, за которой невозможно было различить его мыслей и эмоций. Когда она замолчала, он мягко, почти вкрадчиво, произнес: — Это неудивительно, Кристина. У вас не было времени, чтобы прожить этот важный этап. Когда ваши сверстницы проходили его, вам было не до того. Вы были поглощены вашим горем.       Его слова повисли в воздухе, тихие и безжалостные. Они пробили ту тонкую хрупкую стену, что все эти годы скрывала самую страшную, самую глубокую рану в сердце, которая так и не затянулась, лишь подернулась дымкой времени.       Воспоминания хлынули на Кристину такой мощной волной, что ее хрупкий стан сотрясла крупная дрожь. Запах больницы. Белые стены. Голос врача. Невыносимая, всепоглощающая пустота, в которую она провалилась. Она снова почувствовала то самое сжатие в груди, тот удар, что лишил ее дыхания тогда.       Крупная, предательская слеза скатилась по щеке и упала в чашку. Потом другая. Она не могла говорить. Она могла только сидеть и дрожать, снова переживая тот ужас, ту свою беспомощность, когда ей сказали, что она больше никогда не сможет обнять своего папу. Никогда не услышит его голос, он больше не посмеется над ее шутками, не погладит ее ласково по голове. Она была одна, совсем одна в тот чудовищный миг. И ни Рауль с Филиппом, ни мадам Валериус не могли унять боль, которая рвала ее на части.       Эрик наблюдал за этой бурей, не шелохнувшись. Он видел, как слово, которое он только что по какой-то немыслимой случайности произнес, медленно делает свое дело, как Кристина проживает страшные мгновения заново. Он гадал, может быть именно это и было нужно сейчас? Может быть, чтобы исцелиться, прийти к свету, ей нужно закончить с былой болью? Оставить после нее в душе светлую печаль, и никогда больше не лелеять отчаяние.       Эрик подождал, пока первая, самая острая волна отступит, затем встал, подошел к шкафу и достал оттуда бутылку красного вина. Он налил Кристине полный бокал и поставил перед ней. — Выпейте, — сказал он, и его голос вновь обрел твердость, став маяком в ее бушующем море отчаяния. — Вы очень сильная. Вы справитесь со всем, что угодно. Потому что вы уже справились с самым страшным, что только может случиться с человеком. Быть может, вам кажется, что жизнь и обстоятельства сломали вас, но это не так. Поверьте моим сединам, я вижу перед собой молодую, смелую и сильную девушку, для которой настало время понять и принять, что никакие досадные помехи на ее пути, не смогут ей навредить. Потому что вы пережили гибель части себя. Ваше горе закалило вашу душу и сердце. Внутри у вас стальной стержень, иначе как бы вы отважились пойти против желаний вашей матери, согласились бы брать у меня уроки. Вы ослеплены своей болью и не видите, сколько всего вы уже сделали и пережили.       Он не предлагал пустых утешений, не пытался успокоить ее, он констатировал факт, очевидный для него и недоступный Кристине. Он говорил медленно, вкрадчиво, стараясь, чтобы слова проникли в сознание девушки. По капле он вливал в нее силу, которую он сам в себе воспитывал с детства. Ему было отказано в тепле, в участии, человеческом отношении, всю жизнь он был предоставлен сам себе, и теперь ему нужно было любой правдой и неправдой передать свой опыт, закаленный его страданием, Кристине.       И, действительно, в его словах, в этой жестокой, почти беспощадной вере в нее, Кристина нашла опору, которой ей так не хватало. Она дрожащей рукой подняла бокал и сделала большой глоток. Вино обожгло горло, но этот жар помог прогнать ледяной холод, сковавший ее изнутри. Дрожь понемногу отступила, она смогла дышать спокойнее, не срываясь на всхлипы. Кристина подняла глаза на месье Деко, на этого странного, загадочного человека, и чувствовала, как между ними натягивается новая, незримая нить – нить понимания, доверия и тепла, которая может протянуться только между близкими людьми.       Кристине пришлось выйти ненадолго, чтобы умыться, привести себя в порядок. Эрик остался на кухне один. И воцарившаяся тишина заставила его вновь задуматься о жизни Кристины, о ее одиночестве, о мире, который не понимал и не принимал ее, пытаясь сломать по своим правилам.       «И я… я не лучше их», — похолодел он от собственной мысли. Все эти дни. Все его хитрые, подлые планы, эти невидимые нити, которые он так старательно плел, чтобы привязать ее к себе. Он оправдывал это любовью. Отчаянной, всепоглощающей, единственной в его жизни. Это чувство должно было быть его спасением, его светом. Оно должно было подарить безопасность, счастье и Кристине в том числе. По крайней мере, он в это верил. Но вместо этого оно превратило его в монстра. В паука, который в погоне за счастьем готов был заманить бабочку в свою смертоносную паутину. Он перешел черту. И теперь, видя всю глубину боли и нежного доверия, с какими Кристина пришла к нему, он с еще большим, чем обычно, отвращением смотрел на себя. Он добился расположения Кристины, но какой ценой… Если его подлость когда-нибудь вскроется, она никогда не простит его, сколь сильно он бы ни раскаивался и как бы сильно не молил ее о прощении. Даже у ее жалости и ласки есть предел. И Эрик не мог сказать точно, в какой именно момент он зашел за него.       Он пользовался ее болью и одиночеством, чтобы привязать ее к себе. Он наблюдал за ее слезами и в глубине души ликовал, потому что они приближали ее к нему. Он вспомнил все свои планы, все продуманные фразы, все расчетливые жесты «поддержки».       Нет, конечно, сперва у него не было таких чудовищных мыслей. Кристина просто растрогала его, заинтересовала, и он решил помочь ей, потому что почувствовал в ее слезах, в ее злости на него что-то родственное его душе. Ее преданность настоящему искусству была такой искренней и неподдельной, что он не смог пройти мимо ее страдания. Но теперь все его слова, поступки, направленные на нее, происходили от того, что он любил ее. Отчаянно, безумно, безвозвратно. Ему нужна была ее нежность, ее доброе участие. Ему хотелось говорить с ней, слушать ее рассуждения. Уже не раз он представлял себе, как Кристина ходила бы по его квартире как хозяйка, а не как ученица, зашедшая к педагогу на урок. Он бы заботился о ней со всей любовью и преданностью, на какие было способно несчастное, всю жизнь лишенное тепла существо. Кристина была бы его музой, его женой, которую он бы одаривал всем, если бы только она позволила. Эта картина так прочно впечаталась в его мозг, что он уже не мог расстаться с ней. Его любовь должна была стать его искуплением, его светом. Но вместо этого она превратила его в монстра, который в погоне за счастьем переступил все мыслимые границы. Он понимал, что у него был только один шанс и он должен был приложить все усилия, чтобы этот шанс привел его к успеху.       Эрик не слышал, как вернулась Кристина. Она застала его стоящим на том же месте, спиной к комнате, его плечи были неестественно напряжены, а вся осанка выражала такую усталость, что у нее сжалось сердце. Когда он медленно обернулся, она увидела, что взгляд его, обычно такой острый и живой, потух. Он казался не просто грустным — он выглядел разбитым. — Месье? — тихо позвала она, подходя ближе. — Вы... вы в порядке? Простите, это все я со своими историями…       Он медленно перевел на нее взгляд, и в его глазах она увидела такое отчаяние и отрешенность, что ей стало не по себе. Еще никогда она не видела месье Деко таким. — Вы тут ни при чем, Кристина, — его голос был глухим и безжизненным. — Это мои собственные демоны.       Она заколебалась, но неистовая жалость и та нежность, что он в ней пробудил, доверие, легшее между ними, пересилили робость. Она осторожно, почти неслышно, шагнула к нему. — Что... что случилось? — прошептала она. — Могу я чем-то помочь?       Он криво улыбнулся, не глядя на нее. — Вряд ли. Я просто осознал, что прожил недостойную жизнь.       В ее сердце что-то дрогнуло. Вся ее собственная боль, обида и смятение вдруг отступили перед этим внезапным видом его страдания. Ею овладело острое, щемящее чувство жалости и нежности. Такой сильный, невозмутимый, всемогущий месье Деко и вдруг прожил “недостойную жизнь”? У него должны были быть очень веские причины так заявлять. Он был не из тех, кто бросает пустые слова на ветер.       Не раздумывая, повинуясь какому-то безумному порыву, Кристина сделала шаг вперед и легонько, почти невесомо, коснулась тыльной стороной ладони его руки, лежавшей на столешнице. Это было мимолетное, едва заметное прикосновение. Для нее это было проявлением чистой, безотчетной жалости. Но для Эрика, который за всю свою жизнь знал так мало нежности, этот легкий, теплый жест стал подобен удару молнии. Он вздрогнул, как от удара, и его взгляд наконец сфокусировался на ее руке, а затем на ее лице, полном искреннего участия.       Он был потрясен до глубины души. В его мире, где он был чудовищем, монстром, пауком, нашлось место для такого простого, такого бескорыстного жеста. Его пылающий взгляд встретился с ее полными тревоги глазами. В них не было отвращения, не было испуга, только искреннее беспокойство за него.       Медленно, почти с благоговением, словно боясь спугнуть хрупкую птицу, он взял ее тонкие пальцы в свои. Он смотрел на них, на эти маленькие, изящные руки, способные на столько прекрасного, а затем, не в силах сдержать порыв, склонил голову и прикоснулся губами к ее костяшкам. Это был не страстный поцелуй, а жест старомодный, почти рыцарский, полный безмолвной благодарности.       Кристина застыла, ошеломленная. Она чувствовала сухую прохладу его губ на своей коже, непривычную шероховатость его пальцев. Смущение залило ее щеки жарким румянцем, но отдернуть руку она не смела. Вместо этого она молча стояла, ощущая, как ее сердце, еще недавно полное боли, странно и горячо сжалось, а затем забилось часто-часто, словно пытаясь вырваться из груди. Мир сузился до прикосновения его рук, губ и тишины, повисшей между ними.       Это странное мгновение длилось вечность, и могло бы длиться еще столько же, если бы Кристина не опомнилась, подумав о том, что преподаватели обычно не целуют руки своим студенткам. Это было так странно, так невообразимо выбивалось из всех рамок приличий и субординации. Месье Деко и целует ей руку? Такое могло привидеться только в горячечном бреду.       Ее рука невольно дрогнула, выдавая смятение Кристины, и это едва уловимое движение вернуло Эрика к реальности.       Он медленно, почти нехотя, отпустил ее пальцы, и его взгляд снова стал отстраненным. — Прошу прощения, — его голос прозвучал хрипло. — Это было... неуместно.       Чтобы разрядить невыносимую напряженность, он сделал шаг к плите. — Вы, должно быть, голодны. Позвольте предложить вам ужин. И... вернемся к нашей беседе. Что вы планируете делать дальше, Кристина?       Кристина, не успевшая опомниться от потрясения, замерла на месте испуганным кроликом.       Впервые с начала семестра, с того самого дня, когда она впервые увидела месье Деко, Кристине показалось, что она видит его насквозь. У нее была врожденная, глубокая эмпатия, которая частенько погружала девушку в пучины чужих горестей и печалей, но почему-то эта способность никогда не помогала ей в общении с ее наставником. Его настроение было невозможно предсказать, невозможно было быть уверенной, как он отреагирует на ту или иную реплику или жест, в какую секунду с его уст слетит очередная колкость или когда он одарит скупой похвалой.       Но теперь что-то изменилось. Что-то неуловимое. Защитная броня, которой он себя окружил, дала трещину, и Кристина вдруг увидела, что месье Деко всего-лишь человек. Не несокрушимый титан, не грозный маэстро, не мэтр архитектуры, не зловредный профессор, а человек, способный на чисто человеческие переживания. И сейчас этот человек старался развеять воцарившуюся между ними неловкость, нервничал и раздражался от собственного бессилия.       Ей захотелось отвлечь его, рассеять это напряжение, протянуть ему ниточку простого человеческого общения. — Я… Я не знаю, — ответила она, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу и вернуться к их беседе, — вообще-то, выбора особого у меня нет. Я должна вернуться к маме, должна продолжить жить как ни в чем ни бывало, но впредь, — глаза ее сверкнули холодным, металлическим блеском, — я больше не доверю ей своих секретов. После того моего побега из дома мне показалось, будто между нами может быть дружеское общение, как у мамы с дочерью, но, видимо, это не наш случай. — Не будьте так строги к вашей матери, — заметил месье Деко, охотно включаясь в обсуждение, — у вас, в силу вашей юности, наблюдается привычка делить мир на черное и белое. Но мир многогранен, и у вашей матери были причины поступить так, как поступила она. Встаньте на ее место, вы бы тоже беспокоились за вашу дочь, если бы она внезапно сообщила вам, что уезжает незнамо куда и вернется незнамо когда, и вдобавок попросила бы не беспокоить ее.       Кристина смотрела на Эрика с каким-то странным выражением, какого он у нее еще не видел – смесью восхищения, уважения и неожиданного открытия. Он и сам был готов смотреть на себя так, ведь, кажется, впервые, он высказался честно ради Кристины, а не ради себя или своих желаний. — Да, конечно, вы правы, — пробормотала девушка, пока Эрик накрывал на стол и разливал вино по бокалам. — Я знаю, что мои родные только из любви ко мне так поступают. — Не все, — сварливо отозвался мужчина, — этот ваш дружочек, между прочим, ведет себя весьма эгоистично, и на вашем месте я бы тысячу раз подумал, стоит ли вам общаться с ним и дальше. Наплевав на ваши желания, он притащился за вами через не одну сотню километров, чтобы только потешить свое эго: “ах, какой я хороший мальчик, повел себя как настоящий рыцарь”. Тошно. — Наверное… — протянула Кристина неуверенно, и Эрик почувствовал, что слегка пережал, и она не хочет продолжать эту тему.       Как бы там ни было, он снова встал на скользкую дорожку. Вел себя честно и порядочно целых… Пять минут? Похвальная выдержка, хоть в Книгу Рекордов вноси. Просто смешно, какое же он ничтожество. Чтобы заполучить любимую женщину, ему приходится идти на такие низости.       Но как иначе он может нейтрализовать этого вездесущего и навязчивого мальчишку? Быть может, у Кристины действительно нет к нему чувств, быть может и у мальчишки к ней ничего, кроме братской привязанности. Вот только все равно он остается досадной помехой для него, Эрика. Братскую любовь нельзя недооценивать, она способна на все. И очень может статься так, что в один прекрасный момент Рауль разрушит все, что Эрик с такой тщательность выстраивал.       Чтобы хоть как-то переменить тему, Эрик, усаживаясь за стол, объявил со свойственной ему спонтанностью: — Я, кстати говоря, взял на себя смелость и зарегистрировал вас на вокальный конкурс. Через три недели. — Вы что?! — Кристина так испугалась, что недонесла вилку до рта, и так и замерла, уставившись на месье Деко шокированным взглядом. — И что это за реакция? — мгновенно взвился Эрик, снова возвращаясь к своему амплуа педагога. — Я же не банк ограбить вам предлагаю, всего лишь конкурс, каких сейчас много, и в коих вам необходимо участвовать, если вы хотите поступить в Консерваторию.       На мгновение у Кристины закружилось в голове, от вина ли или от убийственного спокойствия с каким месье Деко сообщил все это ей. Конкурс! Петь перед кучей людей! Да она в жизни не справится.       Словно угадав ее мысли, месье Деко еще больше рассердился: — Вы должны, иначе у вас не будет никаких шансов на поступление. Кроме того, как вы собираетесь становиться певицей, если вы сцены боитесь? Или, по-вашему, я вас готовлю петь перед зеркалом в ванной? — Нет, конечно, нет, — вспыхнув под его гневным взглядом, прошептала Кристина.       Эрик видел, как она сцепила под столом дрожащие руки, руки, которые он десять минут назад целовал, потому что они приласкали его, коснулись его кровоточащего сердца. Кристина была бледна, в глазах у нее снова блестели слезы. И зачем он решил брякнуть о конкурсе именно сегодня? Эта новость вполне могла подождать до завтра, когда Кристина пришла бы к нему на урок. А он разволновал ее раньше времени. Как-то поразительно много промашек с его стороны этим вечером. Он совершенно разучился держать себя в узде. — Кристина, прошу вас, — с ласковым нажимом произнес он, вынуждая девушку поднять на него удивленные глаза, — я буду с вами. Я буду аккомпанировать вам, и ничего плохого с вами не случится. Вы просто споете так же, как поете здесь, со мной на занятии. Все будет хорошо, обещаю вам.       Он говорил порывисто, настойчиво, словно пытался уговорить ее, упросить петь, тогда как на самом деле у нее выбора не было. Она не могла отказаться выступать, подвести его, себя, свои мечты. Кристине нужно было преодолеть свой страх, волнение, и Эрик пытался сделать это за нее.       Потекли тревожные дни занятий в университете и вечерних репетиций. Волнительное ожидание неминуемого так томило Кристину, что она стала рассеянной до безобразия. Сперва Эрик выговаривал ей со всей беспощадностью, на какую был способен, затем перестал, понимая, что это только усугубляет ее состояние, потому что она начинает разочаровываться в себе и своих силах. Льстить он не умел и не мог, это было противно его натуре, поэтому он молча, стиснув зубы терпел ее потерянность во времени и пространстве.       Она могла забыться и вступить не во время или вовсе не вступить, ему приходилось играть сначала и так до бесконечности. Она опаздывала на уроки, забывала слова, путала мотив. И он все терпел, надеясь, что скоро барышня придет в себя.       Но что он точно не мог терпеть, так это самовольство. Он был педагогом, педантом, уверенным в себе и своих умениях, поэтому когда Кристина за две недели до конкурса вдруг начала спорить с ним касательно репертуара, Эрик не стал утруждать себя мнимой сдержанностью. — При  подаче заявки я указал, что петь вы будете “Вальс Джульетты”, уже ничего не изменить, и к тому же не за чем, вы прекрасно продемонстрируете возможности вашего голоса именно с этим материалом. — Но мы только начали его разбирать, а “Куплеты Зибеля” я уже месяц пою, — возразила Кристина, стойко выдержав пристальный мрачный взгляд своего наставника. — "Зибеля" я вам разрешил петь только в образовательных целях, потому что я так захотел, но выступать с ним вы не можете, потому что он не для вашего голоса написан? и жюри обязательно обратит на это внимание. Они учитывают подбор материала. — Тогда я вообще выступать не буду! Скажу, что заболела и останусь дома.       Наклеенные брови Эрика выразительно поползли вверх. — Я не ослышался? Вы мне ультиматум ставите? — голос его рассерженно заклокотал. — Нет, — тут же стушевалась Кристина. — Тогда что это за капризы? Вроде взрослая девица, а ведете себя, как… — каким-то немыслимым усилием он заставил себя оборвать эту фразу на полуслове, боясь наговорить лишнего.       Между ними повисла напряженная пауза. Кристина перебирала пальцами край нотного листа, превращая его в мочалку, Эрик напряженно думал, глядя в окно. Дыхание у него сбилось от возмущения, которое наконец, спустя неделю терзаний, нашло выход. Он, конечно, мог понять Кристину, нервы у нее расшатались немало. Но ведь и у него дела обстояли не лучше! Его нервам конец настал еще десяток лет назад, а эта красавица решила добить их окончательно. — Нам нужно сделать перерыв, — заключил он, одарив Даэ мрачным взглядом. — Иначе к концу недели мы загрызем друг друга.       Кристина нервно хихикнула, но тут же притихла, стоило Эрику вновь обернуться к ней. — Сегодня занятия не будет. — Но… — Я сказал, занятия не будет, — повторил месье Деко громче, — не испытывайте моего терпения, Кристина. Оно и так не ангельское, вам ли не знать. Давайте прогуляемся.       Кристина посмотрела на него как на умалишенного, чем вызвала очередную вспышку раздражения. — Или, быть может, вы хотите продолжить наш замечательный урок? Только учтите, что пока вы мне не пропоете все от начала и до конца идеально, домой не пойдете.       Месье Деко никогда ничего не обещал просто так, и если он и грозил чем-нибудь, то непременно притворял свои слова в жизнь. Кристина хорошо усвоила этот урок пару дней назад, когда Эрик вот так вот прилично ее задержал, а ей потом пришлось придумывать отмазку для мамы. В тот раз ей еле удалось успокоить мадам Валериус, но в следующий, если он вдруг случится, ее посадят под домашний арест.       Она облизала пересохшие губы и осторожно поинтересовалась: — Как же нам идти гулять, если нас могут заметить вместе? Что, если кто-то из университета…       Месье Деко криво усмехнулся, а затем поднялся со стула. Его длинная тощая фигура вытянулась над головой Кристины угрожающей тенью. — Вместе? — повторил его голос с ледяным спокойствием. — О, дитя мое, вам нечего бояться этого. Я все предусмотрел.       Он протянул ей руку, приглашая подняться. Кристина колебалась несколько секунд, не решаясь вложить свою ладонь в его. Ей вдруг вспомнилось, как месье Деко целовал ее руку, и у нее перехватило дыхание от призрачного ощущения прикосновения его губ. — Хорошо, идемте, — наконец отозвалась она, стараясь придать голосу твердость.       Ее ладонь мягко опустилась на его пальцы, и Эрик крепко сжал ее руку, словно бы стараясь передать своей ученице уверенность и силу.       Они прошли в прихожую. — Оденьтесь потеплее, там будет холодно, — бросил месье Деко, придирчиво оглядывая Кристину с ног до головы.       Решив, что его ученица очень халатно относится к своему здоровью, Эрик, недолго думая, замотал ее в свой широкий, пушистый шарф, который он обычно носил зимой, если случалось выходить надолго. Кристина что-то возмущенно-удивленно пискнула, но ему не было дела до ее возмущений – их он за неделю наслушался будь здоров.       Прихватив ключи от чердака, Эрик взял Кристину за локоть и повел за собой в парадную.       Они поднимались вверх по спирали лестницы, все выше и выше, оставляя позади квартиру, превратившуюся из убежища в камеру пыток, чертов вокальный конкурс, все страхи, волнения. Одну только любовь Эрику не удалось оставить там, она шла с ним, в нем и подле него, душила его и давала ему дыхание.       На самом верху, Эрик притормозил Кристину, поставил ее позади себя, приказал ей держаться за него и твердо стоять на ногах, чтобы не оступиться. Он не стал включать свет, тяжелая дверь поддалась ему так, хотя он не открывал ее давненько.       Ветер, холодный и свежий, ударил им в лица, смывая усталость и раздражение минувших дней. И перед Эриком с Кристиной, как пестрый ковер, раскинулся ночной Париж.       Кристина ахнула, выпустив руку месье Деко и делая неуверенный шаг вперед. С этой высоты город был не хаотичным лабиринтом улиц, не гудящим муравейником, а живой, прекрасной картиной. Огни Эйфелевой башни сверкали вдали, как брошенное в небо бриллиантовое ожерелье. Бесчисленные огоньки окон, фонарей и машин сливались в золотистые реки, текущие по проспектам. Воздух был чистым и ледяным, пахнущим высотой и свободой. — Боже мой... — прошептала она, и ее голос, еще недавно дрожащий от непролитых слез, снова обрел чистоту и звонкость. — Это... великолепно.       Она обернулась к Эрику, и на ее лице, впервые за долгие дни, расцвела настоящая, безудержная улыбка, озаренная отблесками городских огней. Вся злость, вся усталость — все унеслось прочь порывом вечернего ветра. — Спасибо вам, — сказала она со слезами счастья в глазах, — спасибо. Я чувствую себя свободной. Так, словно никаких проблем, никаких переживаний в жизни больше нет.       Ветер трепал ее белокурые волосы, сдувал полы ее пальто, и Эрик, не в силах противиться прекрасному видению, счастью, которое, должно быть, передалось ему от Кристины через ее улыбку, через ее слезы, в один шаг преодолел расстояние между ними.       Руки его сами собой нашли края ее пальто и свели их вместе, застегнув на пуговицы. — Их нет, Кристина. Никаких проблем, никаких переживаний. Нет и не будет, если вы просто доверитесь мне, — сказал он таким вкрадчивым голосом, словно пытался ее загипнотизировать. — Вам только нужно довериться.