Гербарий

      В день конкурса, назначенного на девятнадцатое декабря, в квартире Эрика стояла мрачная, звенящая тишина, какая обыкновенно бывает перед особенно волнительными моментами.       Эрик, стоя перед зеркалом в строгом черном фраке, с глухим раздражением завязывал бабочку. Его длинные пальцы, обычно такие умелые за инструментом, казались неуклюжими и деревянными. Все в нем было напряжено, как струна — из-за конкурса, из-за Кристины, тревога которой передавалась и ему, из-за того, что их могли увидеть вместе и тогда Кристине придется столкнуться с самой нелицеприятной стороной общества, в котором они оба должны выживать.       Этот поток тревоги разорвал скрип двери гостевой комнаты, Эрик резко обернулся, ожидая увидеть Кристину заплаканной, встревоженной, не переодетой, потому что она передумала ехать. Но он замер, пораженный открывшимся ему зрелищем.       Три недели, Эрик с присущим ему садизмом, назначал репетиции каждый день, так что Кристине приходилось буквально с боем требовать свободные вечера, чтобы сходить на рождественскую ярмарку с мамой или съездить за подарками. Они проводили вместе почти каждую свободную секунду, пели, говорили, потом снова пели.       Это было похоже на сказку, на рождественское чудо. Кристина почти поселилась у него, и Эрику чудилось, что не за горами тот момент, когда она будет ходить по этой квартире не только как ученица, и когда он будет для нее не только педагогом. Кристина почти не стеснялась его, спокойно с ним говорила и теперь гораздо смелее спорила. После того вечера на крыше между ними завязалось по-настоящему дружеское общение, теплое, временами напряженное. Они были двумя одержимыми искусством людьми, и им было о чем говорить, о чем спорить.       Их беседы могли длиться часами, но Эрику все равно было мало. Одиночество, долгие годы точившее его душу, вырвалось на свободу и жадно требовало общества Кристины постоянно, каждое проклятое мгновение, и Эрик никак не мог насытиться тем, что ему доводилось получать. Она была его музой, его родственной душой, с каждым днем его любовь, жадность по отношению к ней только крепли.       И вот теперь, когда она вышла к нему, облаченная в серебряное, сверкающее платье, струящееся вдоль ее тела, словно жидкий лунный свет, с распущенными по плечам роскошной золотой волной волосами, Эрик почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Весь воздух будто вырвался из легких. Он не мог пошевелиться, не мог отвести пылающего взгляда от Кристины. Внутри него все трепетало — восторгом, благоговением и острой, почти физической болью от ее красоты. Она была воплощением всего, о чем он когда-либо мечтал. Она была чистотой, музыкой и светом. — Месье Деко? — ее голос прозвучал неуверенно, нарушая его оцепенение. — Все в порядке?       Он заставил себя сделать вдох, сглотнув комок в горле. Его собственный голос, когда он нашел в себе силы заговорить, прозвучал низко и сдержанно, скрывая бурю внутри. — Вы великолепны, — вздохнул он, и в этом вздохе было столько потаенного чувства, что у Кристины на несколько секунд точно замерло сердце.       Он видел, как по ее щекам разлился румянец. Медленно, словно боясь спугнуть мираж, он подошел к вешалке и снял ее простое шерстяное пальто, которое казалось теперь непростительно уродливым рядом с этим ослепительным сиянием. — Позвольте, — он мягко накинул пальто ей на плечи, его пальцы на мгновение коснулись тонкой ткани платья. Прикосновение было мимолетным, но оно обожгло его, как электрический разряд. Он почувствовал, как ощутив его пальцы, Кристина вздрогнула, и отступил, дав ей пространство, но его взгляд по-прежнему был прикован к ней. — Благодарю, — тихонько сказала она, все еще смущенная. — Все будет хорошо, не волнуйтесь, — пробормотал Эрик, тоже смущаясь, — я буду с вами.       Кристина кивнула, но по ее виду и плотно сжатым губам, Эрик видел, что его слова ничего не значили. Пустые утешения, которые не имели за собой ничего только потому, что в нем и его педагогическом таланте Даэ и так была уверена, она сомневалась в себе.       В эти минуты, когда в ее глазах читалась робость, неуверенность, Эрик ненавидел мадам Валериус, которая без сомнения и заронила в душе девушки все эти ужасные переживания. У Кристины от природы был прекрасной красоты голос, возможность без лишних усилий порхать на высоких нотах, мелодичность, хрустальная звонкость. При должной огранке, этот голос мог обрести такую силу, что и помыслить без дрожи нельзя. Педагога, открывшего и воспитавшего такой талант ждал бы успех не меньший, чем самого ученика.       Но пока все усилия Эрика меркли под гнетом несовершенства общества, в котором они жили. И Кристине, хочет она или нет, придется ходить на конкурсы, участвовать в концертах, постоянно выступать, чтобы побороть в себе страх сцены и мысли, будто бы она маленькая глупая ромашка, не способная ни на что. Он безумно хотел защитить ее от этого ужасного, гнилого мира, он бы хотел и теперь никуда ее не везти, разрешить остаться дома, пойти на поводу у ее страхов. Пусть поет себе дома, для души, пусть берет уроки, чтобы красиво петь для себя и для близких, в этом нет ничего дурного в конце концов. Но это был путь в никуда. Самым заветным желанием Кристины было, есть и будет выступать на оперной сцене, даже если сама мадемуазель частенько забывает об этом. Эрик не мог позволить ей отступить, струсить, дать разрушить свои мечты до основания, ровно как и не мог за нее преодолеть страх и неуверенность. Кристина должна была пройти через все это самостоятельно.       К машине они шли, как на казнь. Кристина упорно смотрела под ноги и молчала, стараясь сохранить хоть какие-то крупицы внутреннего равновесия, попробовать настроиться, Эрик не смел ничего говорить, боясь спугнуть ее решимость. Утром, когда Кристина только приехала к нему, у нее был нервный срыв и она пыталась отказаться выступать, убеждала его и себя, что к следующему конкурсу она будет готова лучше, а этот стоит пропустить. На силу Эрик ее уговорил. В состоянии паники Кристина отказывалась слушать даже его вкрадчивые уверения. Случилось, должно быть, чудо, что она передумала. И вот на этой робкой решимости строился их путь до концертного зала, в котором и проводился конкурс.       Пока они ехали, Эрик напряженно обдумывал, как бы им поскорее попасть в здание, да так, чтобы на улице их не заметил вместе никто из знакомых. Риск был просто безумен. Только обманчиво кажется, будто в Париже легко затеряться, но на самом деле вероятность встретить кого-нибудь из коллег или учеников просто огромна. Они уже однажды чуть не попались вездесущей мадам Гонсалес. Эти тревожные мысли составляли какую-то чудовищную какофонию со сладкими, трепетными грезами о самой Кристине, которая как небесная звезда освещала полумрак его машины. Он украдкой поглядывал на нее в зеркало и гадал, что все-таки уготовил им этот вечер. — Скорее бы уже завтра, — словно вторя его мыслям, произнесла Кристина печально. Ее голубые, ясные глаза поймали его взгляд в отражении. Холод, омрачивший их, поразил Эрика. — Вы так спешите жить, — криво улыбнулся он, заворачивая на площадь Шарля де Голля. — Нет, не спешу, просто… — казалось, на эти слова уходит вся ее жизненная энергия, настолько усталым и отрешенным было выражение ее лица, — такие стрессовые моменты хочется поскорее миновать. — Это пока вы так говорите, — деловито заметил Эрик, — потом будете с конкурса на конкурс порхать, не оттащить будет. Сцена очень быстро вызывает привыкание. — Вот бы это «быстро» случилось поскорее…       Не смотря на то, что до конкурса оставалось еще два с половиной часа, у входа было довольно много народу, и всё конкурсанты со своими наставниками и кучей сумок в придачу, а кто-то умудрялся еще и тащить чехлы с платьями. Глядя на эту галдящую, пеструю толпу молодежи, Эрик брезгливо поморщился, но делать было нечего, нужно было продвигаться, поэтому он, прикрывая своим телом Кристину, принялся раздвигать людей. От его всевидящего взора не укрылось, как некоторые барышни злобно зыркали друг на друга и на Кристину. На его Кристину!       Ему было противно и гадко находиться среди всех этих людишек, завистливых и мелочных, ненавидящих друг друга заочно, хотя их даже хоть сколь-нибудь серьезными конкурентами назвать было нельзя. Но моральный облик вокалистов волновал его меньше всего. Первым предметом его забот была Кристина, которая не должна была ни при каких обстоятельствах столкнуться с дурным обращением.       В здание Концертного зала Плейель они попали совсем запыхавшиеся и немного помятые. Кристина с несчастным видом озиралась по сторонам, угадывая в архитектуре мотивы Ар-деко. Была в этом какая-то жутковатая ирония — этот художественный стиль преследовал ее повсюду на ее творческом пути, и скрыться от него было невозможно. Сперва месье Деко и интерьер его квартиры, в которой так много было прожито и пережито, теперь это — место ее погибели. — Слушайте меня внимательно, — строго сказал месье Деко, когда они добрались до гардероба, — я сейчас сдам нашу верхнюю одежду, после мы пойдем в репетиционный зал, у вас будет возможность распеться и повторить материал.       Кристина с покорностью овечки кивнула и принялась стаскивать с себя пальто, которое, казалось, стало весить целую тонну и тянуть ее к земле. — Кристина, если вам плохо, лучше скажите сейчас, — резким тоном потребовал Эрик, но в этой интонации угадывалось плохо скрываемое беспокойство. — Все в порядке, — откликнулась она слабым голосом, — просто ноги подкашиваются.       Всучив их верхнюю одежду опешившей гардеробщице, Эрик схватил Кристину за запястье, впившись в нее своими цепкими ледяными пальцами и потащил ее наверх по каменной лестнице, к репетиционным комнатам и гримерным. Этот грубый порыв испугал девушку, и она, как только они оказались в одной из репетиционных, высвободилась и обняла себя за плечи, выстраивая хоть какую-то хрупкую защиту перед собой. — Послушайте, — сипло сказал месье Деко, усаживаясь за инструмент, простенькое пианино, обреченное до скончания веков стоять в этой пыльной и мрачной комнатушке, — я буду с вами на сцене, буду вам аккомпанировать. Вы же помните, мы договаривались? Вам нечего бояться, смотрите на меня и все у вас получится. — Но разве, — робко начала Кристина, подходя поближе, — разве не снижают оценку за то, что не смотришь в зал и не стоишь как положено? — Снизят обязательно, — сварливо отозвался Эрик, — но нас с вами это не интересует. У нас другая цель.       Он быстро распахнул крышку пианино и пальцы его пробежали по клавишам, высвобождая простенькую гамму — простое упражнение, которое они ни раз пели во время уроков. Эрик посчитал, что привычное занятие вернет Кристине силу духа и правильный настрой.       Он редко ошибался, врожденная интуиция и великолепное чувство логики помогали ему в этом, но, увы, не в этот раз. Кристина стояла рядом, за его плечом, он чувствовал ее дыхание, но казалось, её душа пребывала где-то за пределами и этой комнаты, и вообще Парижа. Она механически повторяла слоги, но её голос звучал тонко, сдавленно, будто его из Кристины выжимали. Голос дрожал на верхних нотах, превращаясь в едва слышный писк. Он пытался распеть ее в середине и на низах, но там ноты звучали завалено и глухо. — Диафрагма! — взорвался Эрик, когда после третей попытки пропеть одно и то же, Кристина продолжила фальшивить. — Вы дышите как испуганная птичка, а не как певица. Снова. Снова поем «ля»! И будем петь, пока я не услышу хоть какой-нибудь пристойный звук.       Она кивнула, губы её задрожали. Она сделала вдох, но в груди всё сжалось спазмом. Звук снова не вышел. Вместо этого из её глаз брызнули слезы отчаяния и злости на саму себя. — Я не могу! — выдохнула она, отворачиваясь и смахивая слёзы дрожащей рукой, стараясь не испортить макияж. — Всё пропало, месье Деко. Я не справлюсь. Я подведу и вас, и себя.       Эрик с силой ударил по клавишам, и безобразный страшный звук брызнул из-под них. В нём всё клокотало от раздражения. Они так долго шли к этому. Он в неё вложил всё. И теперь она пасует, когда в руках у нее все карты. Ему хотелось как следует встряхнуть её за плечи. Но он видел, как Кристина вся сжалась, как дрожит её подбородок. Если он сорвётся сейчас, он сломает её окончательно перед самым выходом.       Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли, чтобы обуздать свой нрав. Затем сделал глубокий, медленный вдох, заставляя свой голос звучать ровнее, хотя в нём всё ещё звенела сталь. — Кристина, ради всего святого, — произнёс он тише. — эти истерики недостойны вас. Все умения, все навыки в вас уже вложены, и голос у вас безупречный. Репертуар на сегодня простенький. На вашем месте, я бы вообще не беспокоился.       Она нехотя повернула к нему заплаканное лицо. — Или, быть может, вы считаете, что я плохо научил вас? Нет? Тогда утрите слезы и подойдите сюда, куда вы все время пятитесь? Я не укушу.       Он повернулся к пианино и взял несколько мягких аккордов, тихих и проникновенных. — Забудьте о зале. Забудьте о конкурсе. Спойте для этого пыльного потолка. Спойте для меня. Как в тот день, когда вы впервые пришли ко мне на урок. Помните? Я сказал вам, чтобы вы пели для друга. Пойте.       Его слова, неожиданно лишённые привычной едкости, обрушились на неё, как сладчайший нектар, как противоядие от всех ее страхов. Сглотнув комок в горле, Кристина закрыла глаза, пытаясь отгородиться от давящих стен и боязни сцены. — Ма-а-а… — её голос снова сорвался. — Не торопитесь, — прошептал месье Деко, едва касаясь пальцами клавиш. — Отпустите дыхание.       Кристина снова попыталась. На этот раз звук, хоть и неуверенный, пробился сквозь зажим. Потом ещё один. Потом чистая, хрустальная нота, наполнившая маленькую комнату, заставила сердце Эрика ёкнуть. Это был не идеальный звук, но он был живой, трепетный. Это было в миллион раз лучше, чем все прежние мертвые попытки пропеть упражнения. В этом звуке уже слышался настоящий голос Кристины Даэ — испуганный, но непобеждённый. — Вот, — выдохнул Эрик, и в его собственном голосе впервые за вечер прозвучало облегчение. — Вот он. Теперь просто не отпускайте его. Держитесь за него, и он не даст вам упасть.       За дверью послышался голос распорядителя: «Кристина Даэ, на выход через пять минут!»       Они переглянулись. Паника в глазах Кристины никуда не делась, но больше не управляла ей. Месье Деко кивнул, вставая из-за пианино. — Надо поторопиться, вы готовы?       Кристина рассеяно кивнула, взволнованно улыбнулась, а потом вдруг, словно опомнившись, встрепенулась: — Боже мой, я наверное ужасно выгляжу. Я даже не привела себя в порядок.       Она было кинулась к пыльному зеркалу, висящему на безликой стене, аккурат между портретами Моцарта и Шуберта, купленными, судя по их блеклому виду и плохо выкрашенным золотым рамкам, в каком-то дешевом киоске. Эрик, не моргнув и глазом, поймал Кристину за плечо. — Вы выглядите прекрасно, Кристина. То, что нужно для вашего сценического образа. Ничего не меняйте.       За кулисами творился настоящий переполох — выступившие участники толпились, мешая движению, почти у края сцены, слушая выступающих и пытаясь прикинуть, есть ли у кого шанс переплюнуть их. Тут же неподалеку шушукались и их педагоги, совершенно не обращая внимание на то, что своей болтовней мешают готовящимся к выступлению ребятам. Под ногами валялись провода, брошенные рабочими сцены.       Месье Деко, за которым боязливо семенила Кристина, церемониться ни с кем не стал. Сперва он подошел к преподавателям: — Любезные дамы, извольте перенести ваше, несомненно, ценное обсуждение подальше отсюда. Вы мешаете.       Спорить и ругаться с долговязым и мрачным господином никто не посмел. И пока дамы возмущенно охали, покидая свой уютный уголок, Эрик одним взглядом осадил их ученичков. Кристина, наблюдавшая всю эту картину, почувствовала не привычные испуг и неловкость, а какую-то затаенную теплоту, безопасность. С месье Деко ей было нечего бояться. С ним было по-настоящему безопасно.       Из-за кулис донеслись аплодисменты для предыдущего участника — ровные, вежливые, не выражающие ровным счетом ничего. Настала ее очередь. — Все хорошо, смотрите только на меня, — снова повторил месье Деко, на мгновение сжав ее холодные пальцы в безотчётном жесте поддержки. — Даэ, на выход, — прозвучал голос, пробежавшего мимо распорядителя.       Кристина, подобрав влажными руками шуршащий подол платья, шагнула вперед. Занавес со скрипом раздвинулся, и ее ударило в лицо слепящим белым светом софитов. Большой зал тонул во мраке, безликом и бездонном. Где-то там, в первых рядах, сидели судьи. Разглядеть их было почти невозможно, особенно теперь, когда очки остались в кармане пальто. Видела Кристина только мрачную угловатую фигуру своего учителя, которая нарочито медленно, приковывая к себе усталое внимание судей, опустилась за инструмент.       Присутствие месье Деко было единственной реальностью в этом ослепительном кошмаре. Было объявление ее фамилии, звучали какие-то слова, Кристина не слышала ничего, она в упор смотрела на месье Деко, губы ее дрожали, а в горле стоял предательский комок.       Эрик, одарив Кристину тяжелым, уверенным взглядом, взял первые аккорды вступления к «Вальсу Джульетты» из оперы Гуно. Эту музыка, которую они не одну сотню раз повторили за несколько недель подготовки к конкурсу, была знакома Кристине как ее собственное дыхание. Трепет, волнение первого выступления вдруг вылились в юношеское ожидание чуда — нужный настрой для исполнения этой партии.       Кристина закрыла глаза на секунду, пытаясь выровнять дыхание, рвущееся наружу. Этого мгновения внутренней тишины оказалось достаточно.       Первый же звук, чистый и серебристый, как колокольчик, заставил вздрогнуть даже самых скептически настроенных судей. «Je veux vivre dans ce rêve qui m’enivre…» — «Я хочу жить в этом опьяняющем сне…»       Полился ее голос, который он, Эрик, выпестовал из робкого девичьего тембра, над которым бился часами, выжимая вместе со слезами совершенство. Каждая колоратура была безупречна, каждая фраза дышала той самой «чистотой», о которой он когда-то говорил. Сердце у него сжалось так, что он едва перевел дыхание. Это было не просто пение. Это было его творение. Его любовь, облеченная в звук.       Кристина была великолепна. Она сияла так, окруженная ослепительным блеском рассыпавшегося по плечам золота волос, что, казалось, зал преобразился. Эрик, на которого она смотрела, едва держал на лице должное выражение, которое пристало держать всякому педагогу, гордому своим учеником. Но больше всего на свете ему вдруг захотелось плакать.       Голос Кристины летел свободно и легко, наполняя зал удивительной свежестью и наивной страстью юной Джульетты. Она не пела для судей, не пела и ради победы. Все ее существо было устремлено лишь к нему одному, она пела для своего учителя и вдохновителя. Ее взгляд был прикован к его сгорбленной спине, к нервному изгибу его пальцев на клавишах. Месье Деко был ее камертоном, ее якорем, ее единственной опорой и ангелом хранителем. Пока она смотрела на него, она была в безопасности, потому что он так сказал, а месье Деко всегда выполнял свои обещания. И раз он сказал, Кристина была той самой Джульеттой, верящей в любовь и чудеса.       Но тут, на самой высокой, парящей ноте, в ее сознании вдруг мелькнула предательская, тревожная мысль: «А что они думают?»       Ее глаза рефлекторно, против воли, оторвались от месье Деко и метнулись в черноту зала, пытаясь разглядеть лица судей. И она увидела неподвижные профили, холодный блеск очков, карандаш, замерший над бумагой. Вполне вероятно, что Кристине лишь показалось, будто она видит все это, все-таки плохо настроенный прожектор бил ей прямо в глаза, она была близорука, но всего лишь один взгляд на первый ряд партера уничтожил все очарование ее выступления.       Следующая фраза вышла сдавленной, скомканной, бездушной. Кристина сбилась с ритма, опоздала на долю секунды со вступлением. Эрик за роялем мгновенно подстроился, его аккомпанемент стал чуть настойчивее, громче, пытаясь вести ее, как слепую.       Напрасно Эрик пытался поймать ее взгляд. Кристина, не отрываясь, смотрела в зал, и все ее хрупкое существо сжималось от страха и застенчивости. И этот проклятый страх чудовищно уродовал красоту и полетность ее голоса.       Паника теперь полностью овладела ею, она ее и вела. Кристина увидела, как один из судей слегка нахмурился. Еще один зевнул, совсем как в дурацких фильмах. Ее слух, обостренный ужасом, уловил в собственном голосе фальшь на переходе — тончайшую, но для профессионала убийственную ошибку. Она попыталась спастись, взять следующую ноту чисто, но голос, предательски дрогнув, сорвался в какой-то жалкий писк.       Месье Деко ударил по клавишам с силой, пытаясь звуком, мощью аккомпанемента прикрыть ее провал, вернуть ее к себе, под свою опеку, но было поздно, их волшебная связь порвалась. Кристина стояла одиноко в центре огромной сцены, а ее чудесный, сказочный сон разбивался о каменные лица незнакомцев, превращаясь в жалкое, неумелое пение испуганной девочки. И в глазах месье Деко, полных отчаяния и ярости, она прочитала не желание поддержать и успокоить, а подтверждение ее краха.       Кристина совершенно не помнила, как все закончилось и как месье Деко уводил ее со сцены, словно заблудившегося ребенка. Все смешалось в одну мрачную и безрадостную картину, ее испуг, первые слезы. Она пришла в себя уже за кулисами, когда она с позором разрыдалась, а руки ее учителя внезапно с силой притянули ее и прижали к его груди. Это объятие длилось всего пару секунд, но для Кристины в это мгновение время остановилось.       В бесконечной и беспросветной пучине отчаяния, куда она провалилась после ослепительного выхода, именно руки месье Деко, его худая и костлявая грудь, в которой быстро билось сердце, дарили ей точку опоры. — Тише, тише, все кончилось. Не плачьте сейчас. Идемте в машину, потерпите до дома. Потерпите.       В машине лучше не стало, но Кристина погрузилось в какое-то удушающее молчание, в убийственное самосозерцание. Она подвела всех — его, себя. Опозорилась и в очередной раз подтвердила слова мамы о том, что петь не сцене не для нее. Жалкая посредственность, дилетантка — вот кто она.       Она сидела, окруженная сверкающей серебристой тканью своей юбки и ей казалось, что это не платье, а лохмотья, грязная мешковина. И сама она облита помоями с ног до головы. Как можно было так низко пасть и так постыдно выступить? А месье Деко? Что он скажет ей дома, когда они приедут? Уж верно, что видеть ее он больше не хочет, что она, получая от него уроки бесплатно, могла бы по меньшей мере не так явно позорить его.       Она жестоко корила себя, унижала и мало по малу ярость ее утихала, уступая место тяжелому и кислому чувству стыда. С дрожью Кристина вспоминала самый пик своего падения, своего жестокого унижения и взгляд месье Деко там на сцене — в этом взгляде она прочитала тогда себе приговор, а сейчас по воспоминаниям видела еще и разочарование.       Она обняла себя руками, сжимая до боли свои худые плечи, но это не помогло ей сдержать нового потока подступивших слез. Кристина прислонилась головой к холодному окну машины, закрыла глаза, позволив слезам струиться по щекам и стекать за шиворот. На улице хлопьями валил мокрый снег, словно поддерживая настроение юной, неопытной певицы так горько разочаровавшейся в себе. — Тише, тише, мы уже скоро будем дома, скоро, — вкрадчиво обещал месье Деко, и Кристина не могла понять, ей он это говорит или себе.       Когда его машина наконец завернула на нужную улицу, Кристина почувствовала себя совсем гадко. Через пять минут решится ее судьба, и после серьезного разговора, к которому месье Деко обязательно прибегнет, она потеряет все. Уроки музыки, надежду на будущее, в котором будет ее любимое занятие, его общество.       Да, только теперь, на грани потери всего этого, она вдруг с ужасающим изумлением осознала, насколько сильно привязалась к месье Деко, к его постоянному обществу, к его ворчанию, бесконечным замечаниям и к их умным, интересным беседам. Никто и никогда с ней так не говорил, и не поговорит теперь. Таких людей, увлеченных и деятельных встретить не так просто.       Она позволила ему вести себя за руку по лестнице парадной и даже не глядела под ноги. Ей было все равно, ну споткнется она, пересчитает ступеньки носом, и что? Единственное, чего касалось ее внимание — ее учитель. Она пыталась понять по напряжению его руки, сжимавшей рукав ее пальто, по его плотно стиснутым губам и взлохмаченным волосам, что он думает? Что месье Деко собирается сделать с ней?       Когда они, наконец, добрались до заветной двери, в душе у Кристины уже было пусто, словно все чудеса, все сказки, что в ней жили, выжгло стыдом и разочарованием. — Заходите, — коротко бросил месье Деко, проталкивая Кристину в прихожую и запирая за собой дверь.       Мрак квартиры мгновенно поглотил все, и ее, и ее страдания. Тишина и темнота дали передышку, которая длилась всего пару коротких секунд, которых не хватило бы и на то, чтобы сделать спасительный вдох. Позабыв о том, что на ней теплое пальто, Кристина обернулась к своему наставнику, собираясь сказать что-нибудь в свое оправдание, как-нибудь упрекнуть себя или пообещать, что в следующий раз у нее точно выйдет лучше.       В этот момент Эрик включил свет, тьма рассеялась, и над Кристиной, во всей ее устрашающей холодности, нависла его мрачная фигура. Не в силах выносить его тяжелого взгляда, который жег ее как адское пламя, Кристина расплакалась, на сей раз горько, как ребенок, который плохо поступил, но только сейчас, перед угрозой наказания осознал свою ошибку. — Простите, простите меня, я так виновата, я подвела вас, я…       И снова над ее головой, как тогда за кулисами, только много крепче, сомкнулись его объятия.       Кристина никогда раньше не думала об этом, месье Деко представлялся ей человеком нетактильным, чуждым всяким проявлениям теплоты и нежности, он часто держал себя холодно и презрительно по отношению к другим, но сейчас он обнимал ее, крепко прижимая к своей груди, и это объятие было очень теплым. Оно согревало ее ледяную пустошь внутри. — Тише, мой ангел, успокойтесь, — прошептал месье Деко, и его ладонь опустилась на голову Кристины, — вы меня не подвели. — Но как же… — вскинулась Даэ с какой-то новой и саморазрушительной силой, отстраняясь от него к его вящему неудовольствию, — я ведь все испортила, это даже пением назвать нельзя, это кошмар. Мне так стыдно… Мама была права на счет меня. — Замолчите, — прервал ее Эрик сердито и поморщился, словно от головной боли, — замолчите, иначе я рассержусь. Снимайте пальто и идите в гостиную, я сейчас подойду.       Кристина смущенно и испуганно умолкла и подчинилась. Через несколько минут Эрик, чувствуя, как внутри у него все закипает от жгучего гнева, пришел к ней с полным бокалом вина. Он вовсе не собирался ее спаивать, но как-то так выходило, что вино хорошо успокаивает нервы, а у Кристины нервы были на редкость беспокойными. Прямо как у него.       Даэ сидела на диванчике сжавшись в почти что в клубок, и вид у нее был самый что ни на есть жалкий, как у бездомного котенка. Хотя всего час назад она вышла на сцену и сверкала как никогда ни один в мире бриллиант не сверкал. — Выпейте, — приказал Эрик, поставив бокал перед ней на журнальный столик, и отвернулся, чтобы унять свою злость до последней капли.       Он теперь совершенно ясно видел как глубоко в душу Кристины пустили корни гадкие сорняки, посеянные ее доброй матушкой, которая ведь почти наверняка «хотела как лучше» для своей приемной дочки. Но ведь дело было не только в этом. Сама Кристина позволяла этим мыслям возвращаться, она не боролась, а все время крутила их у себя в голове, как бы сильно он ни старался вытравить их из нее. — Неужели вы полагаете, — начал он вкрадчивым голосом, в котором без труда угадывалось раздражение, — что я ждал вашей победы? Что она нужна мне, нужна вам? А для чего, собственно? Поставить галочку в списке достижений? Похвастаться перед друзьями и доказать кому-то что-то? Сделаем скидку на девичью память, и мою, и вашу, и вспомним хотя бы теперь, что вообще-то у вас была одна цель — выступить на конкурсе, хоть как-нибудь. Даже если бы вы стояли там и не могли выдавить из себя ни звука, вы бы все равно достигли нашей цели. Потому что я хотел для вас одного — чтобы вы вышли туда, как будете выходить еще много и много раз, и чтобы вы поняли, что это обычное дело для певицы.       Эрик обернулся к ней и его золотые глаза теперь метали молнии. Сложив руки на груди поверх пиджака, он продолжил, нарезая круги вокруг Кристины: — Да, я заставил вас сегодня выйти. Да, я не разрешил вам испугаться, остаться дома. А знаете ли вы почему я так поступил?       Кристина, испуганно притихшая, качнула головой. — Потому что если бы вы не выступили, вы бы сегодня не смогли уснуть ночью и гадали: «а что было бы, если я все-таки вышла, ой, зачем я испугалась». И вы бы боялись следующего раза, следующего выхода. Я вырвал вас из этого кошмара, который бы зациклился и из которого вы бы самостоятельно не пожелали сделать необходимый шаг. Вам недоставало решительности, я подарил вам свою.       С этими словами месье Деко подал Кристине руку, приглашая ее подняться. И когда она вложила свою влажную дрожащую ладонь в его ледяную и длинную, он рывком поднял ее с дивана и повел за собой прочь из гостиной, прямиком в музыкальный класс. — Вы ослушались меня, вы отвели взгляд, когда я приказал вам смотреть только на меня, — холодно заявил он, подводя Кристину к большому зеркалу, перед которым он часто ставил ее и распекал, чтобы она видела свою зажатость. — Вы позволили панике овладеть вами, хотя я дал вам четкую инструкцию как следует поступить. Стойте и смотрите теперь в свои бесстыжие глаза.       Кристина закрыла лицо руками, не в силах выносить еще и это яростное унижение. Не теперь, когда она и так достаточно себя наказала сама, и когда он подарил ей такое успокоение всего пять минут назад. — Я знаю, я не хотела, чтобы так случилось. — Молчите, — отрезал он, и в его тоне зазвучало нетерпение. Он сделал шаг ближе. — Вы думаете, я не видел, как вы пели в начале, когда смотрели на меня и не думали о всяких глупостях? Вы были настоящей Джульеттой, вы не играли роль, не жеманничали, не кривлялись, вы были. Всего на пару минут вы погрузили и меня, и судий в райское блаженство, вознесли нас на небеса своим голосом, а потом… Потом вы решили предаться глупости и разрушить все очарование. Детская, наивная глупость.       Он наклонился, и теперь его лицо было близко к ее опущенной голове. Его дыхание, горячее и неровное, коснулось ее щеки. — Вы не имеете права так поступать. Не после всего. Не после тех сил, что я в вас вложил. Не после той боли, что вы уже перенесли. Этот провал — ничто. Пыль. Понимаете? Ничто!       Последнее слово он выкрикнул почти яростно, и Кристина вздрогнула, подняв на него глаза. И в его взгляде, горевшем в сантиметре от нее, она увидела не злорадство, не разочарование, а дикую, неистовую веру. И что-то еще… что-то сокрушительно нежное, пробивающееся сквозь все его яростные маски. — Я приказываю, понимаете, приказываю, чтобы впредь вы слушались меня и ни на мгновение, ни на одну чертову секунду не решались самовольничать. Это вам ясно? — Месье Деко… — прошептала Кристина, и в ее голосе снова задрожали слезы. — Эрик, — поправил он сдавленно. — В этих стенах, после сегодняшнего… зовите меня Эрик.       Он выпрямился, отвернулся, провел рукой по лицу, будто смахивая усталость. Потом снова повернулся к ней. Его движения потеряли резкость. Он медленно наклонился к Кристине, чтобы быть с ней на одном уровне. Это было так неожиданно, так непривычно для его гордой, вытянутой осанки, что у нее перехватило дыхание. — Вы пели как ангел, пока были со мной, — сказал он уже совсем тихо, и его голос обрел странную, хриплую мягкость. Его рука поднялась, и длинные, нервные пальцы, еще недавно яростно выбивавшие аккорды, невероятно бережно отодвинули с ее лба непослушную прядь волос. — И вы будете петь так снова. Я заставлю вас. Я научу вас не бояться. Я… я не позволю этому миру сломать вас.       Что-то в его позе, в его взгляде, ласкающем и жалящем одновременно, во вкрадчивом звуке его голоса, в повелительной нежности, с которой он держал себя перед Кристиной, вскружило ей голову. Изможденная переживаниями, отчаянием, жгучим стыдом и раскаянием, она впитывала его слова, как нектар жизни, как самую трепетную надежду. И в этой небывалой экзальтации она приблизила свое лицо к его лицу.       Эта близость, ее теплое дыхание, сладковатый аромат ее нежных цветочных духов, слезинки, застывшие на ее светлых ресницах — все перемешалось в голове у Эрика. Он, так долго выстраивавший защиту, чтобы случайно ничем себя не выдать, чтобы сдержать любой порыв своего необузданного нрава, сломался, маска учителя разлетелась на тысячу осколков. Он пытался собрать остатки сознания, прийти в себя, опомниться, но близость его любимой Кристины, ее доверчивый жест, ее нежность, недели страданий по ней, воспоминание о ее божественном пении, ее истерика, его гнев, все это вдруг разом смело всю его выдержку, и он в каком-то яростном порыве отчаяния прижался к ее нежным теплым губам своими.       Он бессчетное количество раз представлял себе как это будет, мечтал, как поцелует ее, как будет целовать раз за разом. Но реальность оказалась прекрасней всех его нелепых грёз. Их поцелуй был горячим, соленым от ее слез и безумно пугающим, потому что отныне больше не было никаких препятствий, никаких границ между ними. Этот поцелуй уравнял их. Но самое великолепное в этом было то, что Кристина ответила. Эрик был готов поклясться всем чем угодно и провалиться тут же на этом месте, если ему показалось, будто ее губы послушно приоткрылись, стоило ему углубить напор. А ему хотелось это сделать, ему хотелось отдать ей все его накопленное отчаяние, всю его страсть и нежность, всю радость от осознания, что Кристина была здесь, в его руках, трепещущая и покорная.       И в этот миг, под давлением неловкого, страстного движения, когда Эрик попытался еще сильнее углубить поцелуй, словно собираясь съесть Кристину, клей и несколько слоев грима, магниты, на которых держался протез его носа, подвели. Кристина почувствовала неожиданный, жутковатый сдвиг, странную податливость, а затем — легкий щелчок.       Протез соскользнул и упал с тихим шлепком на паркет между ними.       Кристина, вынырнувшая из забытья, все еще разомлевшая от поцелуя, инстинктивно отпрянула, ее глаза широко распахнулись, но не от ужаса перед тем, что она увидела — обезображенную, запавшую переносицу и полное отсутствие носа, а от того, что во время поцелуя, ее поцелуя с месье Деко, у него отвалился нос, от самой нелепости этой ситуации. Она даже не успела осознать уродство, как ее захлестнула волна реакции Эрика.       Он замер на долю секунды, ледяной ужас сковал его. Он увидел в ее глазах не отвращение, а ошеломление, но для него все было равно. Кристина увидела его уродство, увидела его уязвимость, узнала его самый страшный секрет. Звериный рев, полный стыда, ярости и бесконечной боли, вырвался из его груди. — НЕТ!       Эрик отшвырнул Кристину от себя с такой силой, что она едва удержалась на ногах, споткнувшись о подол юбки. — Вон! — проревел он, его искаженное, теперь по-настоящему чудовищное лицо было обращено к ней. Голос не был человеческим. — Убирайся! Исчезни! Ты видела! Ты ВИДЕЛА!       Он взмахнул рукой и одним резким движением скинул с фортепьяно все, что лежало на его крышке. Ноты закружились в воздухе в каком-то чудовищном хороводе. За ними на пол полетела ваза и пустая бутылка из-под вина, служившая подсвечником.       И тогда ничего не понимающая Кристина, под звуки бьющегося стекла, бросилась к двери, распахнула ее и вырвалась в коридор, в спасительный полумрак и тишину. Она успела добежать до прихожей, миновав гостиную. Схватив пальто с вешалки, она взялась за ручку входной двери, намереваясь сбежать, одуматься где-нибудь на улице, в такси, где угодно, только не в этом ужасе. Но месье Деко опередил все ее планы.       Его рука сомкнулась на ее запястье в тот самый миг, когда она поворачивала ключ. — Куда?! Я еще не отпускал тебя! — прогремел он, отбирая у Кристины пальто и отбрасывая его в сторону.       Он держал ее, и теперь Кристина видела все: сведенные судорогой мышцы на безобразном лице, безумие в глазах, смешанное с невыразимой мукой. Следы грима вокруг искаженного носа были размазаны. Он был монстром из самых страшных снов, его неконтролируемая ярость довершила этот образ. Но в его хватке, парадоксально, не было желания причинить боль. Он держал Кристину осторожно, как хрупкий цветок, цепляясь за нее, как утопающий.       Кристина больше не пыталась вырваться. Она смотрела на него, и сквозь свой собственный испуг вдруг увидела не чудовище, а того самого преподавателя, который вдохнул в нее новую жизнь и силу, который подарил ее голосу полет, и который только что целовал ее с неистовой нежностью и страстью. Она ничего не понимала, разум, казалось, отказался участвовать во всем этом безумии, но сердцем Кристина почувствовала, что больше ей нечего бояться. — Месье Деко… — выдохнула она, и голос ее дрогнул не от отвращения, а от жалости.       Его имя, произнесенное тихо, будто обожгло его. Его пальцы ослабили хватку. Он отшатнулся, поднял руки, как бы пытаясь закрыть свое лицо от нее, и издал звук, похожий на сдавленный стон. Вся его ярость иссякла, оставив после себя лишь голое, беззащитное страдание. Перед Кристиной остался только ее одинокий и странный учитель, сломленный и уничтоженный.       Движимая бесконечным состраданием и болью за него, она осторожно приблизилась, не решаясь коснуться его согнутой спины. — Месье Деко, все в порядке, это ничего… Все в порядке, ничего страшного не произошло. Это лишь… — Ничего, говоришь? — прошипел он и вдруг жутко рассмеялся. — Какое интересное «ничего». Ты видела это «ничего» и видела, что я сделал с тобой. Я набросился на тебя. Я схватил тебя. Почему же ты еще здесь? Почему не убежала, хотя сейчас я не держу тебя? — Я не знаю, — честно призналась Кристина, стараясь сдержать подступающую панику. Если еще и у нее начнется истерика, страшно представить, что будет с ними. — Но я не хочу уходить. Не гоните меня. Мне больно видеть как вы страдаете, я не могу оставить вас в таком состоянии. — Бросьте вашу глупую жалость, она не нужна мне, — резко отозвался Эрик, как подкошенный опускаясь на диван; Кристина и не заметила, как они перекочевали в гостиную, — неужели вы не видите? Для меня все кончено теперь, я потерял все, и теперь мне незачем жить. Вы увидели все, а я ведь так люблю вас…       Слова, которые он хранил в самом темном и самом святом уголке своей души, вырвались наружу вместе с рыданием, против его воли, как последняя исповедь перед казнью. Он не закончил, осознав, что только что прозвучало в этой комнате.       Эрик вывернул наизнанку свою незащищенную душу перед той, кого боялся потерять больше всего. Теперь-то уж точно… теперь она увидит всю глубину его уродства — и внешнего, и душевного. Это был конец.       Его тело согнулось пополам. Что-то неистовое и отчаянное, немыслимо страшное вырвалось наружу. Эрик уже не рыдал — он задыхался, ловя ртом воздух короткими, судорожными всхлипами, его трясло в мучительных спазмах. Он не мог заплакать, а ведь слезы бы помогли ему, успокоили бы эту разрушительную истерику. Он пытался что-то сказать, вроде бы даже просить прощения, но из его рта выходили только обрывки слов, тонущие в хрипах. Он выставил напоказ ту самую любовь, что была его единственным светом, и теперь этот свет должен был навсегда погаснуть, оставив его одного.       Все его планы, все его ухищрения, все робкие надежды, все рухнуло в один чудовищный миг, когда счастье было так близко. И какое бы объяснение он сейчас ни дал, все было кончено. Больше не было обходных, окольных путей, некуда было отступать, нечем было крыть. Он был загнан в угол, как безумное животное, и из последних сил рвался куда-то. Он хватал ртом воздух и не мог вдохнуть, горло его сжимал болезненный спазм. В мыслях не осталось ничего, кроме страшного осознания, что теперь Кристина уйдет, уйдет навсегда и как бы он ни молил ее, как бы ни уговаривал, не поможет ничего. Слишком рано с его губ сорвались заветные слова, которые, он был уверен, она поймет не так. Она обязательно решит, что вся его доброта к ней, все его внимание было одним сплошным корыстным планом. Но это было не так.       Не так отчасти. Ведь когда он предложил Кристине уроки, им двигало желание помочь таланту вырваться из грязи, куда его загнали обстоятельства. Он и сам не ожидал, что его собственное сердце, с которым он когда-то договорился о жизни без сентиментальных глупостей, так его подведет. Кто знал, что то, что он окрестил «сентиментальными глупостями», лишь бы не чувствовать себя изгоем, лишенным человеческого участия, окажется таким благословением.       Кристина, видя страдание месье Деко, видя, как он задыхается в своей истерике, не раздумывая бросилась в кухню за стаканом воды. Ее сердце болело за него так сильно, как никогда не болело за себя. Она не понимала, что произошло, не понимала, что происходит прямо сейчас. В голове смешалось все — конкурс, ее страх и позор на сцене, теплые объятия месье Деко, этот поцелуй и… вся эта безобразная сцена после. Неужели это все происходит в один день? Неужели наяву?       Усталость, неделями копившаяся в ней, теперь разом навалилась всем своим тяжким бременем. Но Кристина, вопреки всему, открыла шкаф с посудой, схватила из деревянного стакана возле плиты лопатку и дотянулась с ее помощью до кружки, которую месье Деко хранил на верхней полке. Кристина набрала воды и несколько секунд стояла и смотрела на кружку у нее в руке, и на то, как из нее выплескивается на пол вода, потому что рука ее неимоверно трясется. Она не чувствовала страха, зато каждая клеточка ее тела изнывала от него.       И это был ее учитель? Этот насмешливый, язвительный, жутко раздражительный, но вместе с тем, ничем не пробиваемый месье Деко? Да она скорее была готова поверить в пасхального кролика, чем в то, что это был месье Деко. Но это был он. Этот несчастный, задыхающийся человек в гостиной, был месье Деко. И у него не было носа, и он рыдал перед ней, и он признался ей в любви.       Боже, Боже…       Кристина выронила кружку на пол, и схватилась было собирать осколки, но только порезалась и бросила все на полу как есть. Достала другую чашку, снова набрала воды, но на этот раз не стала задерживаться и сразу бросилась в гостиную.       Руку саднило, но она не обращала на эту боль никакого внимания, направив всю свою волю и заботу на своего учителя, на своего месье Деко. — Пейте. Маленькими глотками, — мягко, но настойчиво она поднесла кружку к его перекошенным, дрожащим губам.       Эрик машинально повиновался, и первый глоток холодной воды обжег его горло. Он сделал еще один, и еще, а Кристина в это время, движениями удивительно нежными, гладила его по спине.       Когда кружка опустела, Эрик рискнул поднять на нее взгляд. Его глаза, полные отчаянной надежды и ужаса, искали ответ в глазах Кристины. — Почему? — спросил он сдавленным шепотом, впервые в жизни не зная, как управиться с собственным голосом.       Кристина не ответила сразу. Лицо ее было непроницаемо и бледно после пережитых потрясений. Она отставила кружку в сторону, на столик, к бокалу, в который месье Деко налил ей вина, чтобы унять ее истерику. Затем она села рядом с Эриком на диван и опустила дрожащие руки на колени, поверх красивой серебряной юбки. — Потому что вы мой наставник, потому что вы были добры ко мне, потому что вы плакали и… потому, что вы сказали, что любите.       Она не сказала ему, что любит его, она не знала своих чувств и не понимала, особенно теперь, когда за один день произошло столько немыслимого. Но даже эти слова, казалось, лишили ее остатков сил. Конкурс и случившаяся там неприятность померкли в сравнении с произошедшим после.       И больше всего Кристину поразило не отсутствие носа у месье Деко, а то, что такой великан, титан в один миг оказался разбит, сломлен. Она видела, как он плачет, видела его беззащитным. Это немыслимое зрелище что-то перевернуло в ней безвозвратно. — У тебя кровь, — из пучины собственных мыслей ее вырвал голос месье Деко. — Так, порезалась случайно, — отмахнулась Кристина, пряча окровавленную ладонь в складках безнадежно испорченной юбки.       Глупо было думать, что этот жест остановит его. Эрик, будто бы на мгновение вернувшись к своей сути, поднялся, достал с верхней полки стеллажа коробку с узором из снежинок и одним махом откинул крышку. Это была аптечка. Он выудил из нее все необходимое и снова сел на диван, бесцеремонно положив ладонь Кристины к себе на колени.       Пока он не занялся оказанием ей помощи, Кристина и не подозревала, что порез глубже, чем ей показалось сначала. К тому же, внутрь попал осколок, который месье Деко ловко вынул пинцетом. — Сидите смирно, — потребовал он сердито, когда она дернулась и всхлипнула, — вы же не хотите, чтобы началось воспаление? Нет? Вот и сидите. Не больно ведь, нужно только немножко обработать, перехватить бинтом и…       Больно было, и еще как, но под успокаивающим голосом месье Деко все отступало куда-то далеко. — Спасибо, — прошептала Кристина, когда с порезом было закончено.       Повисло неловкое молчание — неизбежный спутник всех громких сцен. Кристина не знала, что ей сказать или сделать, поэтому решила снова проявить заботу: — Вам бы отдохнуть теперь, после всего, — сказала она застенчиво, отворачиваясь от пристального взгляда месье Деко.       Эти слова подействовали на него как красная тряпка на быка. Только было успокоившийся, он вскочил, засуетился, затем опустился на колени перед Кристиной, взял ее руки и в этом отчаянном жесте взмолился: — Не уходи. Не уходи сегодня, не оставляй меня.       Кристина с новым приступом жалости и удивления взглянула на Эрика, и вдруг поняла — он боится оставаться один. Боится, что она уйдет и не вернется. А ведь она могла… Вернее, любая другая могла бы, и ушла бы, и отчислилась бы из университета. И, может быть, это было бы разумно. Но Кристина знала, что разуму подвластно не все, и не все решения принимать ему. Знала она и то, что она уйти не сможет, поскольку ее собственное сердце разрывалось не меньше, чем его. — Я не уйду. Но мне нужно позвонить маме и придумать что-нибудь… Ой, и завтра у меня и у вас пары. Между прочим, две пары с вами, — встрепенулась она, и голос ее зазвучал так буднично, что им обоим показалось, что ничего не случилось. — Прогуляем, все прогуляем, — кривая улыбка тронула губы Эрика, стоило обещанию счастья прозвучать из уст Кристины. — Не волнуйтесь, никто не догадается, что мы прогуливаем вместе.       Пока Кристина звонила матери и пыталась состряпать какую-нибудь убедительную ложь, Эрик, вернув себе самообладание, но все еще потрясенный тем, что случилось, метнулся в спальню и вернул на место свой нос. Пригладил растрепавшийся парик и кое как напустил на себя привычный вид. Ему не хотелось обдумывать произошедшее, только не сейчас. Нужно было вернуться к Кристине, нужно было увидеть ее лицо, убедиться, что она не исчезнет, что она еще будет брать у него уроки, что он не потерял ее навсегда.             Мысленно он составлял план действий — приготовить ужин, накормить Кристину, постелить ей в гостевой спальне...       План этот распался в ничто, потому что когда он вышел в кухню, Кристина уже была там и уже готовила что-то. Готовила на его кухне! Она переоделась в скромное повседневное платье, в котором была до конкурса и подобрала волосы в неряшливый пучок, надела очки. Вид у нее был такой деловитый и спокойный, словно она не первый раз хозяйничала тут.       Ошеломленный этим прекрасным видением, Эрик сел за стол, не зная куда себя приткнуть. — Вы же не против, если сегодня я приготовлю что-нибудь на ужин? — спросила Кристина устало. — Очень даже против. Вы валитесь с ног и у вас больная рука. Усадите, пожалуйста, себя за стол, я сейчас что-нибудь закажу.       Они просидели на кухне до рассвета. Пустая бутылка из-под красного вина замерцала в первых лучах, пробивающихся сквозь высокое окно. Тени отступили, и в холодном утреннем свете лицо месье Деко казалось изможденным, печальным, но не страшным, не смотря на размазанный грим и наличие накладного носа, четкая граница которого теперь явственно виднелась, не тронутая клеем и прочими средствами.       Эрик говорил тихим, монотонным голосом, глядя не на Кристину, а в темное пятно вина на дне своего бокала. Говорил отрывисто, не все, только то, что мог произнести, не содрогаясь от внутренней боли. О том, что родился таким, о детстве. О насмешках, об одиночестве, о побеге в музыку как в единственную вселенную, где он мог не прятаться. Он рассказал о том, как жадно учился всему, чтобы стать независимым от людей и жить наедине с собой. Поделился и тем, что не знал прежде, до встречи с Кристиной, что ему так было нужно тепло и участие, и что ему тоже хочется быть любимым.       Под утро Эрик окончательно выдохся, его голос сел. Он просто сидел, уставившись в окно, где небо светлело до перламутрового цвета. — Ты должна ненавидеть меня, — прошептал он. — Как я могу? — удивилась Кристина. — И за что? За ваше страдание? За вашу… За любовь?       Свет разлился по кухне, розовый и холодный. Эрик встал, чтобы задвинуть штору, и его тень на мгновение накрыла Кристину целиком. — За надежду. Безумную надежду на то, что ты сможешь полюбить меня.