Гербарий

ФИЛОСОФИЯ ЛЮБВИ

Ручьи сливаются с Рекою,

Река стремится в Океан;

Несется Ветер над Землею,

К нему ласкается Туман.

Все существа, как в дружбе тесной,

В союз любви заключены,

О, почему ж, мой друг прелестный,

С тобой мы слиться не должны? —

Смотри, уходят к Небу горы, А волны к Берегу бегут; Цветы, склоняя нежно взоры, Как брат к сестре, друг к другу льнут. Целует Ночь — морские струи, А Землю — блеск лучистый дня: Но что мне эти поцелуи, Коль не целуешь ты меня?

Перси Шелли

/ перевод К. Бальмонта/

      Сон, охвативший ее измученное, истощенное сознание, был таким теплым и мягким, что Кристина никак не желала расставаться с ним. Может быть ее вечно мятущаяся душа наконец нашла якорь, за который было не страшно держаться, а может быть дело было в настойке валерьяны, которую ей щедро накапала мама, когда Кристина вернулась домой утром и вдруг, неожиданно даже для себя самой, расплакалась у нее на груди.       После всех обид и ссор, Аделаида Валериус не решилась расспрашивать дочь и требовать откровенности, ей было страшно разрушить тот хрупкий мир, который воцарился между ними, поэтому убедившись, что ее Кристина цела и невредима, она дала ей успокоительных капель, ромашкового чаю с медом, а затем уложила в постель, сетуя на «дело молодое» и излишнюю чувствительность молодежи.       Итак, Кристина проспала до трех часов дня, не дрогнув ни на миг: позор на конкурсе, университет, прогул занятий, месье Деко с его признаниями, все осталось где-то далеко, и вообще было только сном. Ей хотелось думать, что все это сон, а в реальности все хорошо, она по-прежнему в прекрасных отношениях с Раулем, подругами, и ей не нужно ничего решать, не нужно ковыряться с настойчивой методичностью в своей душе, чтобы в глубокой признательности и симпатии найти любовь, которую от нее ждал месье Деко.       Увы, в мир яви ей пришлось вернуться слишком резко — зазвонил брошенный на стол мобильник. Не проснувшись толком, не соображая, где она и что происходит, Кристина вскочила и на подгибающихся ногах, еще не обретших крепость после глубокого забытья, подлетела к столу. Несколько секунд она бессмысленно смотрела на экран, ощущая, как острый тошнотворный страх пожирает ее изнутри — так всегда бывает, когда спишь днем, а потом пробуждаешься и не осознаешь ничего вокруг. Затем к горлу подкатил комок непонятно откуда взявшихся слез.       Звонил месье Деко.       Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, убедившись, что звонить Эрик не перестает, Кристина ответила на звонок и поднесла телефон к уху. Попутно она пыталась вспомнить, что было утром и который теперь час. Сердце все еще бешено колотилось, а кровь гудела в висках. — Доброго дня, Кристина, — поздоровался месье Деко преувеличенно сдержанно и деловито. — Я хотел узнать, все ли у вас в порядке? Уже полчаса от нашего урока прошло, а вас все нет, нет и сообщения, что вы задержитесь…       Урок! Вернувшись рано утром домой, она совсем забыла о том, что они договаривались встретиться и позаниматься, и что они перенесли занятие на пару часов раньше и ей следует поставить будильник. Впопыхах она согласилась на это условие, смутно соображая, что ей бы тоже не хотелось оставлять месье Деко одного на долго во взвинченном состоянии, но как только она оказалась в своей квартирке, все вылетело из головы напрочь. Она была так измучена, что ее хватило только на то, чтобы добраться до постели.       По чуть дрожащему голосу месье Деко, по тону, такому усиленно невозмутимому, Кристина интуитивно угадала его страх. За этим преподавательским формализмом стоял вовсе не интерес — будет ли сегодня урок музыки, или нет, а самый настоящий страх человека, который не ждал от жизни ничего кроме подлости. Вероятно, Эрик уже решил, что Кристина обманула его, испугалась, что она не придет и откажется от него после всех его неистовых признаний.       Острая жалость сжала сердце Кристины ледяной рукой. Она представила Эрика в его квартире, такого потерянного и одинокого, подготовившего музыкальную комнату, ждущего ее, опустошенного откровенностью, которую он себе никогда и ни с кем не позволял.       Она всегда предупреждала, если была хоть малейшая вероятность, что она задержится, и конечно же он привык к этому. Теперь, идеально выстроенный порядок оказался нарушен цепью событий, потянувших одно за другим, и для человека, который создал для себя иллюзию безопасности, эта утрата привычного уклада означала конец всему. Кристине сделалось дурно, так дурно, что она ухватилась за спинку стула, чтобы почувствовать хоть какую-то опору среди этого беспросветного кошмара, и ей вдруг захотелось снова увидеться, поскорее непременно увидеться, снова заговорить с ним, посмотреть в его глаза и увидеть, что это досадное недоразумение не ранило его, что она может загладить все, задобрить его.       Она провела ладонью по лицу, пытаясь мысленно взять себя в руки и проговорила в трубку: — Простите… Я проспала, забыла поставить будильник. Только проснулась, — она устало вздохнула, окинув взглядом кавардак в комнате, — через двадцать минут выезжаю.       На той стороне провода раздался выдох облегчения, который тут же был тщательно замаскирован строгой фразой: — Хорошо, я буду ждать. — Еще раз изви… — на том конце повесили трубку.       Несколько секунд Кристина ошеломленно смотрела на экран телефона, осмысляя и эту странную беседу, и явную грубость месье Деко в конце. Внутри все вдруг протестующе заклокотало. Почему это она должна теперь чувствовать вину? Ведь это просто случайность, она проспала, что неудивительно, учитывая события накануне. Но внутренний голос подсказывал, что он не винит ее, не обижается, он просто слишком сильно переволновался.       Бегая по комнате, наскоро собираясь, Кристина подхватила со спинки стула свитер, который сбросила утром. На рукаве проступало бордовое, уже подсохшее пятно от вина, которое они с Эриком пили ночью. Это было материальное доказательство слез, откровений. Доказательство того, что она видела его настоящего, и что он сказал ей…       Она выпрямилась, ощущая странную внутреннюю дрожь, вызванную переизбытком чувств, для которых у нее не было названия. Губы ее вспыхнули вчерашним неистовым, хищным поцелуем, который он вырвал у нее в порыве гнева и страсти. — Боже мой, — вырвалось у Кристины вслух, и она снова забегала по комнате, словно надеясь в этой порывистости найти хоть какое-то успокоение для перепуганной души.       В последние дни она редко бывала дома — приходила поздно вечером, уходила рано утром, поэтому некогда уютное, светлое девичье гнездышко теперь было не узнать. На стуле и в ногах кровати валялась одежда, сброшенная второпях и не убранная, на рабочем столе и на комоде собралась туча пыли, мимо которой приходилось летать на цыпочках, чтобы случайно не взметнуть ее в воздух. Поклявшись самой себе, что завтра все будет отмыто до блеска, Кристина благоразумно решила не растрачивать попусту время на самокопание.       Она одевалась с какой-то удивительной тщательностью, внутренне стремясь подчеркнуть красоту внешности и одновременно с этим, удивляясь себе. Для чего это тщеславное стремление? Откуда оно в ней взялось? Кристина не могла или боялась ответить себе на эти вопросы, но все же причесалась и заколола волосы, позволив им ниспадать на плечи красивой золотой волной, вместо того, чтобы заплести их в обыкновенную косу. Она достала из шкафа бордовое бархатное платье, которое надевала каждый год перед Рождеством, если они выходили гулять с подругами или собирались с мамой на какую-нибудь выставку. Времени оставалось немного, его можно было потратить на чашку кофе и пару печенюшек вместо обеда, но Кристина потянулась к косметичке, заброшенной на подоконник.       Когда макияж был нанесен, не давая стыду завладеть ей в полной мере, Кристина поспешила на выход — накинула пальто, шарф, шапку, схватила рюкзак, и крикнув маме, что уходит, поспешила к единственному человеку, которого ей хотелось видеть сейчас больше всего.       Оказавшись теперь на улицах Парижа, Кристина впервые за целый месяц зимы обратила внимание на то, как преобразился город. Витрины магазинчиков, кафе и ресторанов мерцали зазывным теплым светом и тысячами разноцветных переливов, отовсюду играла рождественская музыка. Двери многих заведений были украшены ароматными ветками нобилиса, на площадях красовались разодетые ели. Люди куда-то спешили, нагруженные огромными пакетами и коробками. До Рождества оставалось три дня, и мысль об этом казалась настолько ошеломительной и невероятной, что Кристине хотелось ущипнуть себя. Как это она умудрилась пропустить всю предпраздничную суету? Как это она не успела настроиться, добавить в свой плейлист побольше атмосферных песен, пересмотреть любимые фильмы? А еще они не испекли с мамой рождественские пряники, которые пекли каждый год, не особенно умея это делать, но с большой охотой, потому что эта маленькая традиция наполняла их дом теплом хотя бы ненадолго.       Она смутно припоминала, что выезжала с матушкой за подарками, выбрала примирительные подарки для Мэг и Жамм, и, кажется, даже купила подарок для месье Деко. Но все это казалось такой давностью… Словно декабрь с его хлопотами был уже прожит и отброшен.       На фоне всеобщей, почти лихорадочной предпраздничной суеты ее мысли снова и снова возвращались к нему. К его темной, безмолвной квартире. К человеку, который, наверное, даже и не подумал купить себе хотя бы крошечную веточку ели. Как он будет праздновать? С кем будет делить ужин в Сочельник? С призраками минувшей боли и горечью воспоминаний? Скорее всего, он просто проигнорирует этот день, как игнорирует все, что лежит за пределами интересов, которые отвлекают его от счастья, которое ему не досталось.       Мысль о его одиночестве в это время семейного тепла, остро кольнула ее отзывчиво сердце. Он был одинок, и он любил ее. Любил…       Это прекрасное, волшебное слово, казалось, пока чужеродным в их странных взаимоотношениях, но оно так приятно грело сердце, так томило его, и оно же придало Кристине утром желания принарядиться, распустить волосы, и оно погнало ее снова на урок по холоду, когда можно было остаться дома заворачивать подарки.       Эрик любил ее, а значит… Значит в ее силах порадовать его в этот праздник. Он, конечно, не решится сделать первый шаг, не сумеет предложить ей провести Рождество вместе, наверняка он уверен, что у нее в ее мире «нормальных людей», как он уже однажды изволил высказаться, уже есть планы. Поэтому преодолевать смущение, которое теперь будет витать между ними, придется ей.       Но что ему предложить? Напрашиваться к нему она постесняется, можно, конечно, позвать его к себе, но мама может вернуться домой в любой момент, да и Эрику будет не слишком комфортно в их девичьем царстве, которое, к тому же, молило о генеральнейшей уборке. На мгновение Кристина представила, как месье Деко сидит на их диване в гостиной, не зная, как вытянуть длинные ноги, чтобы о них никто не спотыкался. Да… Этот вариант тоже никуда не годился.       Так и не придумав ничего путного, Кристина позвонила в домофон.       Эрик вышел встретить Кристину на лестничную площадку как обычно, чтобы проконтролировать, что по пути в его квартиру с ней ничего не случилось. Обычный урок, обычный день, но от чего же так колотилось сердце? Утром они попрощались и не виделись всего несколько часов за которые он, сгорая от любви, от неизвестности, от неистовой надежды, чуть не сошел с ума. Какая жестокость с его стороны — требовать ответа, и с ее — не дать его.       Эрик надеялся, что, выспавшись, немного переварив все его слова, все его клятвы и заверения, Кристина вернется к нему и он увидит в ее глазах если не ответную нежность, то хотя бы ее зарождение.       Но вот показалась Кристина, такая прекрасная и нежная, раскрасневшаяся после улицы, и Эрик забыл обо всех своих чаяниях. Все его жалкое, уродливое существо устремилось к единственному источнику света в его мире — к ней.       Он пытался поймать ее взгляд, ждал увидеть в нем ответ на его отчаянную мольбу, приговор. Хотя бы призрачный намек на чувства или их отсутствие. Но Кристина встретила его взгляд, поправила сползшую на лоб шапку и так лучезарно улыбнулась, словно между ними не произошло ровным счетом ничего, будто она не видела его безобразного лица, будто он не целовал ее.       Ему захотелось совершить глупость, броситься к ней как вчера, упасть на колени, умолять, требовать, заставить ее раз и навсегда решить его судьбу. И он бы сделал это, не смог бы сдержаться, если бы так сильно не боялся услышать правду.       Эрик слишком хорошо понимал, что у него почти нет шансов, что есть только одна хрупкая, трепетная, как крыло бабочки, надежда, которая скорее всего не оправдается. В его жизни никогда прежде не случалось чудес, чего-то хорошего или сколь-нибудь радостного, если не считать знакомство с Кристиной, поэтому он заранее настраивал себя на самое плохое и безрадостное, чтобы потом не испытывать мучительной боли разочарования.       Этому великодушно научил его приемный отец, который запомнился Эрику только двумя вещами — тем, что вечно попрекал его куском хлеба, и этими ужасными, бессердечными советами, которые должны были, несомненно, причинить как можно больше боли мальчику, у которого не было лица.       Как и все дети Эрик много мечтал, отчаянно надеялся на то, что все его чаяния сбудутся. Он мечтал о конструкторе, о настоящем фортепьяно, о походе в кино, о прогулке по пестрому от осени парку, и чтобы он непременно мог пошуршать листьями, чтобы мама похвалила его за победу в школьному конкурсе, но всегда, на все его робкие вопросы, просьбы, он слышал неизменное: «И не мечтай, даже и не надейся, усвой сейчас, что мы тебе ничего не должны. Крыша и хлеб есть, будь благодарен. А эту твою дурь выброси из головы». Он должен был быть никем, ребенком без лица, которому ничего не нужно, который благодарен за крохи. Повзрослев, влюбившись впервые, Эрик, впитавший в себя мысль о том, что никто ему ничего не должен и надеяться ему не на что, не сильно ранился, когда его отвергли и осмеяли. Он понимал, что он урод, что лицо и тело его омерзительны, и нежелание людей связываться с ним, дружить, проявлять хоть каплю тепла — вполне закономерны.       С появлением в его жизни Кристины, и вместе с ней, отчаянной, вышедшей из-под контроля любви, в нем воскресла надежда, невероятная, отчаянная надежда, что все может быть иначе. Ведь она такая светлая, такая нежная душа. Она, с ее чуткостью, не могла не внять его страданию, не могла проигнорировать его. Кроме того, ей была нужна музыка, а он был олицетворением этой музыки. Он понимал ее как никто другой, только он был готов поддержать ее, дать ей крылья, когда весь мир отвернулся. Они были так похожи в своем одиночестве среди людей, говорили на одном языке…       И в то же время, между ними была такая чудовищная пропасть, что надеяться на взаимную любовь, казалось, постыдной нелепостью, и Эрик трепетал, угнетённый невозможностью добиться желаемого. — Простите пожалуйста, — выдохнула Кристина, поднявшись, наконец, к его квартире, — я спешила как могла. Не думала, что забуду поставить будильник. Никогда такого не было. — Забудем, — отрезал Эрик, глядя на нее с нетерпением, — неужто мадемуазель Даэ опять витает в облаках?       Он отодвинулся в сторону пропуская Кристину в квартиру галантным жестом: — Вы обедали?       Кристина, было стаскивавшая с себя пальто, неуклюже замерла посреди его прихожей, и Эрик испугался, что его натянутые до предела нервы не выдержат, и он бросится к ее ногам, вот сейчас… Сейчас. — Нет, я… Я только проснуться успела, — сказала Кристина кротко, обернувшись к нему с неловкой улыбкой — такая обычно появлялась на лицах тех студентов, работы которых он только-только начал распекать.       Она заметила, что месье Деко окинул ее взглядом, в котором читалось: «Я вижу, что ты успела и нарядиться», и покраснела до корней волос, проклиная эту дурацкое тщеславие, это внезапно проснувшееся в ней кокетство. — Тогда не разувайтесь, я вернусь через минуту, и мы поедем обедать.       Изумление Кристины прорвалось наружу с такой стремительностью, что прежде, чем она успела как следует обдумать свои слова, она встала перед месье Деко и воскликнула: — Нет!       Эрик уставился на нее, потрясенный этим резким протестом. Застенчивая, вечно робкая и неуверенная Кристина могла, конечно, проявить характер, когда обстоятельства вынуждали ее, но чтобы она реагировала столь необычно на простую заботу — в этом было что-то новое. — Нет? — переспросил он, и против его воли в его словах проскользнул яд.       Это была горечь всей его измученной души, это был позорный, чудовищный страх ожидания катастрофы, которая окончательно разобьет его сердце.       Снова болезненно краснея, Кристина пробормотала: — Мы не можем появляться вместе в людных местах, вы же знаете, какой это риск, к тому же… — Не говорите глупости, в тех местах, где обедаю я, нас никто не застанет, — мрачно оборвал ее Эрик, снова делая попытку шагнуть в гостиную за свитером, и Кристина снова его остановила. — Пожалуйста, прошу, я не хочу… Не хочу никуда ехать. Я устала, я ничего не понимаю, — она обхватила себя руками, и дрожа с ног до головы опустилась на ближайший пуфик.       Сердце Эрика и без того разрывавшееся на куски, болезненно сжалось где-то у него в горле. Перед глазами заплясали белые искры. Вот сейчас, сейчас она скажет ему «нет», вот сейчас прозвучат ее извинения, отказ брать уроки. Он ждал этого, он знал, что так будет. Это должно было произойти.       Как во сне он двинулся к ней, нависая над ее светлой головкой грозовой, мрачной тучей, предвещающей ураган. — Кристина, успокойтесь, — воззвал к ней он, касаясь ее плеча своими длинными ледяными пальцами, — не хотите ехать, пойдемте в гостиную, я сделаю вам чай, вы согреетесь, и мы поговорим.       Он сам не понимал, что говорит. Слова вылетали из его рта, как какой-то жалкий, неуемный поток глупостей, которые должны были задержать наступление грозы. Чай? «Сдался ей этот треклятый чай, бедняжку колотит от одного твоего омерзительного вида» — думал он с самоотвращением.       Эрик все-таки опустился перед ней на колено, но не чтобы умолять, а чтобы помочь ей разуться, потому как сама Кристина продолжала дрожать и, похоже, боролась с подступающими слезами.       Какая злая судьба. В этой квартире постоянно лились слезы. То он не мог держать себя в руках и давал волю постыдной слабости, то бедная Кристина приходила с очередной горькой мыслью.       Деко хотел было помочь Кристине подняться, подал ей обе руки, опасаясь, что она отшатнется от него, как от ядовитого паука, но мадемуазель Даэ, будто бы за секунду вновь овладела собой, и смущенно взявшись за ладонь Эрика, встала на ноги. — Извините меня, — прошептала она, позволяя ему теперь пройти в гостиную и увлечь туда и ее, — столько всего случилось, у меня в голове все смешалось в одну кучу, я ничего не понимаю. Так хочется отдохнуть.       Эрик, едва дыша, жестом приказал ей сесть на диван, а сам вышел в кухню. Ему срочно нужно было взять себя в руки, собрать остатки воли, еще не до конца уничтоженной этой безжалостной девочкой, и что-то решить, разговорить ее. Утром, когда она собиралась домой, ничто не предвещало беды, и она так заверяла его, что вернется, настаивала, что ему нужно поспать, и была так убедительна, что он чуть не потерял бдительность. Разве что спать не лег, и то потому, что перед глазами у него стоял ее прекрасный образ, и образ этот дразнил его, манил и терзал.       Пока кипел чайник, Эрик прислушивался к звукам в гостиной, и тишина, висевшая в доме, пугала его до ужаса. А ведь всего пару дней назад Кристина ходила за ним хвостиком по всему дому, и они беседовали обо всем не переставая. Тогда их общение еще не было осквернено его жалким признанием и этим подобием лица.       Кристина, наконец пришедшая в себя после минутной паники, почувствовала себя еще более гадко, чем до этого. Она не понимала, как допустила очередной всплеск эмоций, когда не ей, а Эрику нужна была ее поддержка. Она собиралась поговорить с ним, предложить вместе провести праздник, подыскивала подходящие слова. Но он вдруг заговорил о ресторане, и эта душная прихожая… Она представила, как будет нервничать, окруженная роскошными интерьерами, в своем простеньком платье, сидя перед ним и говоря о совместных празднованиях. Это даже представлять было волнительно, а если бы Эрик и в самом деле настоял на своем?       Тяжело вздохнув, Кристина поднялась с дивана и направилась в кухню. Ею двигала одна только мысль — хоть как-нибудь, словом, одним взглядом дать месье Деко понять, что ему не о чем волноваться, что она не сделает ему больно.       Она видела, как испуганно он замер, какая мертвенная бледность разлилась по его лицу, стоило ей выразить протест против ресторана, и вот теперь он смотрел на нее затравленным зверем из угла кухни, помешивая сахар в ее чашке.       Его душевное равновесие, его уверенность — всё это теперь зависело от таких простых, бытовых вещей, как её будильник или неосторожный взгляд, который мог быть растолкован не так. Она обладала над ним властью, которая рождала в ней острое, всепоглощающее чувство ответственности, нежности и трепета. — Месье, я… — Кристина замерла в арочном проеме, схватившись на косяк, как за спасительную соломинку, не дававшую ее ногам подкоситься, — я хотела вас спросить, если позволите.       Эрик кивнул, не в силах произнести ни слова, боясь, какое еще опасное, губительное признание сорвется с его губ, стоит ему открыть рот.       Кристина переступила с ноги на ногу, взялась за кончик пояса платья дрожащими пальцами и, наконец, произнесла: — Пока я шла сюда, я все думала и не знала, как спросить. Вы не говорили, как планируете отмечать Рождество и отмечаете ли, но, если у вас нет компании на это время, я хотела вам предложить присоединиться ко мне. Мама будет отмечать с коллегами в их офисе, а я хотела бы сходить на службу в храм…       Сперва Эрик никак не мог понять, к чему она клонит. Ее слова, исполненные волнения, доносились до него как сквозь густой шум его мыслей и отчаяния. Он только видел ее дрожащие руки, перебиравшие проклятый пояс, видел, как она избегает смотреть ему в глаза. Но постепенно смысл ее предложения стал доходить до него, и вместе со смыслом, его изорванное страданиями сердце, захлестнула волна немыслимого, сокрушительного счастья.       Она предлагала ему рождественский подарок, о котором он и не смел мечтать — свою компанию. Она хотела избавить его от одиночества, провести с ним время. Боже, Боже… Значило ли это.? Да! Да, это точно значило, что она не отвергает его.       И тут же, следом за этой сладостной мыслью, в его воспаленном мозгу возникла другая, едкая, которая мгновенно отравила счастье, заставила Эрика задрожать с новой силой — Кристина всего лишь пожалела его, урода, оставшегося без компании на праздник. Деко откашлялся и отвернулся к кухонному гарнитуру, чтобы в третий раз протереть столешницу от невидимой лужи. — Мадемуазель, вам ведь прекрасно известно, что я думаю о вашей жалости? — с усилием спросил он, сжимая в руке тряпку.       Он стоял спиной к Кристине, но видел в отражении на стальном боку кастрюли ее бледное лицо, на котором застыло выражение отчаяния и муки. Эрик уже проклинал себя и свой длинный язык, который ему никогда не удавалось держать в узде. — Простите, — наконец пробормотал он, — я не привык получать приглашения. Сами знаете, мою компанию трудно назвать желанной. Но если вы не боитесь, что я испорчу вам праздник, то я принимаю ваше предложение.       И прежде, чем он успел обронить еще одну самоуничижительною реплику, Кристина с детской стремительностью преодолела то ничтожное расстояние кухни, что их разделяло, и обняла его.       Это было робкое, тревожное объятие, словно Кристина не была до конца уверена, что месье Деко не оттолкнет ее, снова не нагрубит ей. В этой нежной ласке не было любви или страсти, только безотчётное желание поделиться теплом с тем, кто всегда был лишен его и думал, что он недостоин.       Но даже так, это объятие для Эрика было слаще меда. Опомнившись от потрясения, он опустил обе свои ледяные ладони на ее талию и прижал к себе так крепко, словно собирался впитать в себя Кристину целиком. Удерживая ее в своих руках, он чувствовал как каждая клетка его дрянного тела, долгие недели пребывавшая в напряжении и боли, теперь растворялась в невыносимом блаженстве. Он ощущал тепло ее тела, пробирающееся теперь под его рубашку, слышал ее сердцебиение (или это его собственное сердце колотилось так оглушительно?), аромат ее цветочных духов кружил ему голову, заставлял кровь в жилах бурлить от одной мысли, от одного желания усадить Кристину сейчас к себе на колени и целовать, целовать, целовать, пока у нее не закружится голова, пока она не попросит пощады. И от невозможности воплотить это прямо сейчас, он изнемогал, и старался вложить в эти объятия всю ярость своего чувства. — Вы ничего не можете испортить, — произнесла Кристина наконец, отстранившись на несколько сантиметров, чтобы посмотреть ему в лицо, — никогда не думайте так. Мне очень хорошо в вашем обществе.       При этих словах она залилась густым румянцем и окончательно разорвала объятия. Ее маленькая фигурка тут же прошмыгнула за стол, на свое привычное и безопасное место.       Кристина с трудом могла поверить, что она только что проявила такую смелость, сердце все еще бешено колотилось и приятно, томительно сжималось, в висках стучала кровь. Она подняла глаза на месье Деко, посылая ему немой сигнал о помощи, просьбу продолжить беседу, заговорить о чем-нибудь, о каких-нибудь пустяках, лишь бы заполнить это неловкое молчание. И он понял ее.       Заварив себе в чашке крепкий кофе, чтобы хоть немного обуздать полыхающий внутри пожар, Эрик спросил осторожно: — Может быть, тогда, обсудим план вечера? Храм, а потом сюда?       Кристина благодарно улыбнулась ему, и сделала глоток ароматного травяного чая, который он всегда с таким вниманием смешивал для нее.       Как и следовало ожидать, Эрик хотел отделаться скромно, без каких-либо новых для него мероприятий, активностей, и вообще рассчитывал на обычный вечер, главное, чтобы вечер этот проходил в обществе Кристины. Возможно, он просто не знал, как отмечают Рождество — Кристина, у которой до сих пор перед глазами стояли картины его безрадостного детства, винила в его сопротивлении всем активностям его тяжелое прошлое.        На все самые осторожные и робкие идеи Кристины он реагировал ворчанием или взглядом, который красноречиво сообщал благодетельнице, что он обо всем этом думает, при этом Кристина стала замечать, что месье Деко старается держаться мягче, не раздражаться, и даже предпринимает что-то вроде попыток прийти к компромиссу, подавляя в себе привычку всем руководить и повелевать. Если он замечал, тень печали на лице Кристины, тут же соглашался на все, лишь бы только порадовать ее.       Он согласился принести домой букет из еловых веток, разрешил Кристине украсить гостиную, не забыв при этом добавить, что как преподаватель, будет следить, чтобы дизайн получился безукоризненным и отвечал стилистике комнаты. Они согласовали угощения и Эрик даже дал добро Кристине испечь пирог на его кухне — сопротивлялся он недолго и только для виду, на самом же деле он страсть как хотел увидеть, как Кристина будет хозяйничать на его территории.       Времени на организацию посиделок было немного, два дня пролетели как одно мгновение, и как это обычно бывает, в самый неудачный момент, месье Деко позвонили из офиса строительной фирмы. Прежде он старался не заниматься рабочими делами в присутствии Кристины, и, если случалось так, что кровь из носу нужно было ответить на звонок, уходил в другую комнату, чтобы не разрушать хрупкой, изысканной атмосферы музыки и взаимопонимания, которая царила между ними, но в этот вечер он был так увлечен спором с Кристиной о рецепте брусничного соуса, который та намеревалась сварить к мясу, что ответил на звонок, даже не глянув на экран телефона. — Да, — произнес он лениво и с легкой досадой, несколько секунд он просто слушал, затем резко поднялся с кресла. — Когда?       Голос его завибрировал тревогой и нарастающим гневом.       Кристина замерла, инстинктивно перестав листать сайт с рецептами на своем телефоне. Она смотрела на его профиль, на то, как под кожей на скуле дрогнула мышца. — Шаньи? — это имя он выдохнул с таким презрительным изумлением, что Кристина вздрогнула. — Это надутое ничтожество? Он осмелился… Прелестно. И как это он успел так быстро подсуетиться?       В комнате, еще секунду назад наполненной теплом и запахом чая, вдруг стало холодно. Эрик повернулся спиной к Кристине, его свободная рука сжалась в кулак так, что костяшки побелели. А Кристина, на которую до боли знакомая фамилия произвела впечатление, заерзала на своем месте в нетерпении и ужасе. Она гадала, что же все-таки произошло и одновременно думала о том, как аккуратно уточнить у месье Деко детали, чтобы он не пришел в еще большее неистовство. — Слушайте внимательно, — голос Эрика понизился до опасного, шипящего шепота. — Я не позволю этому выскочке все испортить. Отложите все, что есть. Подвиньте в графике всех мелких клиентов, пусть отдел продаж придумает как с ними объясниться. Этот конкурс — приоритет номер один. Я хочу, чтобы проект был закончен и сегодня же лежал у меня на почте. В офис я подъехать смогу только завтра утром, но проверю все сегодня. А на завтра поставьте мне встречу с Гийомом. Все, больше меня не беспокойте. Жду проект на почту.       Он бросил телефон в кресло так, что тот отскочил. Несколько секунд Деко просто стоял, уставившись в окно, дыша тяжело и неровно, как после спринта. Вся его фигура излучала такую концентрированную, ледяную ярость, что Кристина не решалась пошевелиться.       Эрик резко обернулся. Его взгляд, острый и невидящий, на мгновение скользнул по ней, прежде чем в его глазах появилось осознание — где он и кто перед ним. Ярость в них не погасла, но на мгновение ее заслонила досада. Он провел рукой по лбу, снова превращаясь в того человека, с которым Кристина только что спорила о рождественском столе. — Кристина, — его голос звучал хрипло, он откашлялся. — Мне… придется съездить завтра утром в офис. У меня только один комплект ключей, так что приезжайте пораньше, я впущу вас и уеду, пока вы начнете подготовку. Наше Рождество это, разумеется, не отменит. Просто добавлю себе немного работы перед праздником.       Кристина собиралась ответить согласием, не решаясь поинтересоваться случившимся, но не успела произнести ни слова, потому что месье Деко вдруг рассмеялся, так страшно и так не к месту, что она почувствовала, как вся смелость и силы покидают ее. — Ваш драгоценный дружочек Шаньи нарисовался, — объявил он, отсмеявшись утерев воображаемые слезы. — Вернее, его старший брат. Ничего личного, моя дорогая, но придется поставить его на место, чтобы в будущем не возникало подобных… недоразумений. А то, видите ли, решил конкурировать с нами. Прошлого раза ему показалось мало, ну так я добавлю, от всей своей щедрой души.       Лицо Эрика озарилось пугающей азартной улыбкой. — Воображаемый архитектор с воображаемым талантом. Наверняка опять натыкал везде колонн, куполов. Бедняга до сих пор путает архитектуру с украшением торта. Вот к чему приводит валяние дурака в университете… Какое счастье, что в мэрии не совсем дураки сидят, и не одобряют подобные, кхм, идеи. Ох, простите, моя душа, я вас расстроил…       Он говорил это с напыщенной, комической торжественностью, но Кристина чувствовала за его словами злую ревность, раздражение, и все еще помнила безобразную сцену, которую месье Деко устроил ей, когда увидел ее в компании Филиппа. Но на этот раз возмущения в ней не возникло, что удивило ее саму. Она подумала, что это не ее дело и Филипп сам разберется со своими проблемами, тем более что скорее всего сам навлек их на себя, поскольку всегда любил лезть на рожон. А месье Деко… На Эрика навалилась дополнительная работа перед самым праздником, когда он готовился отмечать Рождество впервые в жизни, это ли не возмутительно?       Еще одна мысль тяготила Кристину, и мысль эта была о Рауле, с которым они так и не помирились. И что поразительно, раньше бы она впала в апатию, наверняка бы плакала… Но сейчас она почему-то не чувствовала в себе этих порывов, будто бы ее сердце разом зачерствело, и за это Кристине даже было совестно… Почти. Раньше Рауль был для нее самым близким человеком, разделявшим все ее переживания, все радости и печали, однако сейчас его фигура брата, защитника и лучшего друга, отошла на второй план, потому что все ее мысли теперь разделял другой человек, далеко не такой жизнерадостный как Рауль, но совершенно удивительный, понимавший ее душу лучше нее самой.       Следующим утром Эрик с яростным раздражением метался по комнатам, собирая бумаги, которые нужны были в офисе. Два противоречивых чувства разрывали его и без того воспаленный мозг, и он никак не мог понять, какое из них ему проживать — радоваться внезапному счастью, совместному празднованию Рождества с Кристиной, этим небесным ангелом, который снизошел до него, или клясть последними словами Филиппа де Шаньи, который столь не во время, словно знал, решил проявить свою предпринимательскую жилку — творческой там даже и не пахло.       С одной стороны, проблема с конкурсом была лишь досадным осложнением, которое не стоило нервов, Эрик мог бы и в офис не ездить, все равно фирме «ШАНталь» ничего не светило. Однако, поскольку это огромное «досадное осложнение» по фамилии Шаньи, было старшим братом того самого близкого друга Кристины, который вызывал ревнивые опасения, Эрик не мог не беситься и не мог отказать себе в удовольствии лично поучаствовать в уничтожении конкурента. К тому же, эта история бросала сумрачную тень на его выстраданное счастье, на день, который он должен был провести с Кристиной… А уж это было поистине непростительно.       Кристина, как и обещала, пришла пораньше. Когда Эрик пропускал ее в прихожую, на ее шапке еще не растаяли снежинки, а щечки пламенели от мороза. Она выглядела немного уставшей, под глазами были заметны тени, но прекраснее, чем в этот момент, Эрик ее еще не видел, потому что она улыбалась. Улыбалась ему, озлобленному, неуравновешенному монстру, да при том такой светлой, ласковой улыбкой, что него ком встал в горле от нахлынувших ощущений. — Вы уже уходите? — спросила она, стаскивая шапку. — Через полчаса… — пробормотал Эрик, отчего-то вдруг заливаясь краской. — Хорошо, тогда отнесите, пожалуйста, на кухню, — Кристина спустила с плеча красный рюкзак и расстегнув его, извлекла из него большой крафтовый пакет, — это продукты, почти все нужно в холодильник положить.       Молча схватив пакет, Эрик ушел с ним на кухню. Разобрать его он не успел, пришла Кристина, успевшая оперативно вымыть руки, и тут же принялась за дело — убрала в холодильник все скоропортящееся, затем пододвинула к шкафу табуретку, забралась на нее и достала с верхней полки миску, пачку муки. Эрику только и оставалось что, хлопая глазами, наблюдать, как она кружится по кухне в своем нежно-голубом платье с трогательной улыбкой на лице.       Эта картина казалась такой… Нормальной. Такой ненормальной. Разум месье Деко был пуст, а сердце переполнено. Когда-то он жил в глухом одиночестве, самовольно отрезав себя от всего мирского, чтобы не бередить незаживающие раны, чтобы лишний раз не напоминать себе о том, что у простых смертных всегда было, есть и будет все, что недоступно ему. А теперь, с появлением в его жизни Кристины, он не мог представить, как будет жить без нее, что с ним случится, если она отвергнет его любовь, если скажет, что больше не хочет его видеть.       Кухня Эрика, обычно стерильная и неживая, наполнилась теплым ароматом цитрусовых — Кристина начала счищать цедру с апельсина. — Может вы успеете выпить кофе? — робко поинтересовалась она, на миг обернувшись к нему и выдернув Эрика из пучины собственного разума. — Нет, нет, благодарю, — торопливо бросил он, — мне нужно собираться. Тут он окинул ее хмурым взглядом, и прежде чем Кристина успела задать вопрос, прошел за ее спину, наклонился к выдвижному ящику и выудил из него большой, черный фартук. — Погодите минуту, вы все платье испачкаете, — его голос, прозвучавший прямо у нее над ухом, был тише обычного.       Руки Кристины сами собой сжали терку и несчастный апельсин.       Прежде чем она успела обернуться, через ее голову перекинулась темная полоска ткани. Его фартук из грубого льна был ей велик, и даже слишком, но, казалось, месье Деко это не волновало. Его длинные пальцы ловко завязывали бант, с неожиданной, почти церемонной аккуратностью. Его дыхание касалось ее затылка, ровное и теплое. Она чувствовала легкое прикосновение его костяшек к своей спине через тонкую ткань платья, и от этого по коже пробежала странная, сладкая дрожь. — Вот, — выдохнул он, затянув бант, и его тяжелые руки на мгновение легли ей на плечи. — теперь можете продолжать.       Он отступил на шаг, давая ей пространство, но его взгляд, который она чувствовала спиной — прожигал ее насквозь. В этом обыденном жесте, в том, что он надел на нее фартук, была странная, бережная забота.       Когда Кристина заперла за месье Деко входную дверь, она ощутила неимоверное облегчение несмотря на то, что была не у себя дома, а на чужой, по сути, территории. Все-таки борьба со смущением, со страхом, девичьей стыдливостью, давалась ей тяжело. И если раньше, не зная о чувствах месье Деко по отношению к ней, она списывала его тяжелые, пронзительные взгляды, странные жесты и порывы на его сумасбродство, то теперь, когда пазл оказался собран, она стала робеть пуще прежнего, потому что вдруг оказалось, что ее наставник смотрит на нее не только как на глупого музыкального несмышленыша, но и как на женщину. И следуя какой-то странной, беспощадной природе, она не могла противиться своим собственным мыслям о нем, не могла перестать замечать все эти мимолетные взгляды и поступки.       Все-таки, ей повезло, что у месье Деко появилась работа. Эта небольшая передышка им обоим пойдет на пользу, а у нее будет время сделать ему сюрприз и украсить гостиную.       Офис «L'Aspect Caché»* находился на последнем этаже стеклянной башни в Дефансе. Когда Эрик вошел через автоматическую дверь с зеркальной поверхностью, от него веяло таким лютым холодом, что секретарша, до этого вальяжно раскинувшаяся за столом и увлеченно набиравшая сообщение в телефоне, инстинктивно выпрямилась и вжалась в свое кресло.       Эрик прошел к себе, не глядя по сторонам. Меньше всего ему сейчас хотелось отчитывать кого-то или лицезреть подобострастный страх в глазах подчиненных. Он безумно устал от всего этого. Дома его ждало прекрасная, нежная Кристина, которая прямо сейчас пекла на его кухне пирог, совсем как жена… Настоящая жена. Ему отчаянно хотелось сосредоточиться на этой мысли, на сладком ощущении, которое дрожало где-то в его груди, завалиться в его черное кожаное кресло перед окном, поставить перед собой чашку крепкого кофе и мечтать, представлять Кристину рядом с собой не как покорную ученицу, запутавшуюся в своих чувствах, а как законную супругу, которая осознанно выбрала его всем своим чистым сердцем.       Увы, реальность беспощадна. Через десять минут в кабинете собралась его команда — три ведущих инженера и менеджер проекта. Они сидели перед ним как осужденные, боясь поднять глаза, и этим, сами того не ведая, чрезвычайно раздражали Деко. Все взрослые люди, у которых уже были взрослые дети, а все одно — боялись его, будто он монстр какой.       Эрик стоял у панорамного окна, за его спиной лежал весь Париж, но он не видел его красоты. Он видел позади себя кучку трусов, которые оказались в его команде благодаря своим талантам и, в некоторой степени, гениальности, видел он и не стоящую ничего задачу, которая, тем не менее, пригнала его в такой день в офис. — Итак, господин де Шаньи снова изволил нарисоваться на нашем пути. — произнес он, не оборачиваясь. Его голос звучал тихо, но в этой обманчивой тишине, слышалось презрение, ядовитое и смертоносное. — Его фирма существует на деньги семьи и пару муниципальных тендеров на ремонт фонтанов. В его портфолио нет ни единой достойной работы, одна только ностальгия по тому времени, когда его предки были в силе. Он не архитектор, а декоратор, не умеющий бороться с собственными закостенелыми взглядами. — Эрик наконец повернулся. На его лице не было ни тени эмоции, только собранность и холодный расчет. — Он сделал ставку на то, что чиновники в мэрии тоже ностальгируют. И что у них короткая память. Мы им эту память освежим. — Месье, — осторожно кашлянула Мари — одна из инженеров, высокая и статная женщина с оливковой кожей, темными вьющимися волосами и сверкающими зелеными глазами. Она была, пожалуй, единственной, кто всегда не стесняясь, высказывал Эрику честное мнение обо всех его амбициях, — наш проект победит в любом случае. То, что фирма Филиппа де Шаньи ввязалась в конкурс — формальность. Уверена, что они и не рассчитывают выиграть. Просто хотят показать свои труды на конкурсе, чтобы найти клиентов. А вы, похоже, предлагаете нам нечестную игру. Нам бы наш проект до ума довести, чтобы не ударить в грязь лицом, а не обсуждать тут дела наших конкурентов.       Эрик бросил на нее убийственный взгляд. — Мы не играем в «честную игру», — возразил он с нетерпением, с каким обычно разговаривают с малыми и непонятливыми детьми. — Мы строим. А чтобы строить, нужно убирать мусор с площадки. Филипп де Шаньи — мусор. Сентиментальный, амбициозный мусор, который осмелился встать на моем пути, и не первый раз, прошу заметить. Я собираюсь уничтожить его, стереть его фирму с лица земли или… Еще лучше, — на лице его вспыхнула жутковатая торжествующая гримаса, — я поставлю его перед выбором — слиться с нашей фирмой или дать его фирме погибнуть навсегда. Мне надоел этот безмерный дурак, вечно сующий свой нос куда не следует. И мало того, что его нос оказался во всех наших прошлогодних проектах, он еще и смеет критиковать мои труды. Это ничтожество… Как он смеет даже дышать в сторону моей работы?! Да… Я уничтожу его, его бестолковый бизнес и его непомерную гордыню. У меня есть план, я придумал его давно, но не думал, что стоит портить мальчишке жизнь. Увы-увы, он сам решил свою судьбу.       Месье Деко мерил переговорную своими длинными ногами. Вся его долговязая фигура источала такое бешенство, что никто не рисковал возразить или вставить хоть слово поперек. Никто кроме… — Я отказываюсь в этом участвовать, — объявила Мари, поднимаясь и подхватывая свою сумочку со стула, — мой христианский долг не позволяет мне участвовать в этом безумии. Я выхожу из игры. Свою часть работы я сделала, а дальше… Как хотите. — В таком случае, ты будешь уволена, — мрачно заметил Эрик, он и бровью не повел на этот выпад подчиненной, по три раза в неделю Мари устраивала такие сцены в офисе, иногда она даже позволяла себе швыряться вещами, и каждый раз он сообщал ей, что увольняет ее без рекомендаций. — Черти что, — выругалась женщина сквозь зубы, и выскочила за дверь.       На мгновение перед мысленным взором Эрика возникла Кристина с ее ласковой улыбкой, ее объятиями и ее вездесущей жалостью, верой в добро. Интересно, продолжила бы Кристина так же хорошо думать о нем, если бы побывала в его офисе, если бы хоть раз поприсутствовала на совещании? Это со студентами он нянькался и тетешкался, щадя их чувства. Во взрослом мире все было иначе. Это размышление немного сбило градус нарастающего гнева. — Итак, теперь, когда все высказали свое мнение, приступаем к работе, — заключил он, улыбнувшись через силу, — сегодня и завтра отдыхайте, после завтра приступайте к работе. У вас будет три дня на все, дополнительные инструкции с дальнейшими действиями я лично пришлю каждому на почту. И каждый из вас, — важно подчеркнул он, — каждый должен выполнить свое задание. Я хочу, чтобы через неделю Филипп де Шаньи просыпался в холодном поту от каждого звонка. Чтобы партнеры отказались от сотрудничества с ним, чтобы у него не осталось ни единого чёртова заказа, и фирма его захирела, загнулась в предсмертной агонии. Чтобы он понял наконец, что играть со мной в эти игры — все равно что строить замок на кромке прилива.       Он замер с блаженной улыбкой, вдруг озарившей его лицо. Однако, просветление длилось недолго. — Все свободны! — взорвался он в следующую секунду, заметив, что от страха все замерли, забыв, как дышать и моргать. — Только вы, Гийомом, задержитесь, любезный. Нам нужно обсудить как именно мы уничтожим нашего друга.       Когда команда, потрясенная вышла, оставив робкого беднягу Гийома на растерзание начальнику. Эрик снова подошел к окну. На горизонте темнели крыши старого Парижа, где в уютной квартире его ждала Кристина с ее верой в его человечность. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. Он сражался на двух фронтах теперь: отвоевывал Кристину у ее прошлого, и отвоевывал свой город у таких как Филипп де Шаньи, и во всех сражениях он намеревался одержать победу.       Час спустя вышел из кабинета, одетый в пальто и шляпу, еще более взбешенный, чем обычно. К его огорчению, у самого выхода его окликнула секретарша. Эрик резко развернулся и направился к ее столу, намереваясь высказать барышне пару ласковых за то, что она посмела отвлечь его, когда он уже настроился на блаженство в компании прекрасной мадемуазель Даэ. — Месье Деко, Мари просила передать вам на подпись, — быстро выпалила секретарша и протянула ему дрожащей рукой листок с заявлением об увольнении. — Не подпишу, — отозвался Эрик, и даже не взглянув на содержимое заявления, бросил листок в измельчитель бумаги, тут же стоявший возле стола.       Одна и та же сцена повторялась из раза в раз, как день сурка. Может быть, стоит хоть раз уволить эту дурочку по-настоящему? Побегает по собеседованиям, поймет, что нет больше в Париже работы с такими же чудесными условиями как у него, вернется и будет молить его взять ее обратно. Все нервы ему вымотала, а он и так не мог похвастаться их крепостью. Должен же и он хоть раз душу отвести.       Дорога домой немного остудила ярость Эрика. Постукивая пальцами по рулю, он предвкушал долгожданную встречу с Кристиной, мечтал, как возьмет ее за руку как бы невзначай, как подарит ей свой подарок, и как загорятся ее глаза. Быть может, Кристина снова обнимет его по случаю Рождества… Ах, до чего чудесно все складывалось. Еще пару дней назад все могло рухнуть из-за пары неосторожных слов и вспышки яростной страсти, которую он не смог удержать, но каким-то невероятным чудом, Эрик снова был на коне. На гребне успеха, даже гнев на щенка де Шаньи отошел на второй план, уступив место томительному чувствую ожидания прекрасного вечера, и все-таки, несмотря на это, очутившись в небольшой пробке почти возле самого дома, Деко не смог удержаться от нескольких непечатных ругательств в адрес машины, ехавшей перед ним.       Обычно водители никак не реагировали на его выпады, предпочитая лишний раз не связываться с неуравновешенными личностями, но в этот раз дверь приоткрылась и из красного Peugeot выглянула мадам Гонсалес собственной персоной. Эта неожиданная встреча удивила Эрика, но он и бровью не повел. Как истинный джентльмен он молча выслушал, что коллега думает о нем и его вождении, открыл для себя парочку новых проклятий на испанском, среди которых были: «asqueroso» и «cabeza de mierda», затем, со скучающими видом, поднял стекло, ничего не ответив. Карлотта несколько секунд грозно сверлила его взглядом, затем поправила меховой воротник у лица, и села обратно за руль, потому как загорелся светофор, и другие водители, торопящиеся домой, начали раздраженно сигналить.       Эта бессмысленная перепалка забылась Эриком тотчас, как он отъехал. Впереди было только счастье, только блаженство о каком он и мечтать не смел. Только прекрасный добрый взгляд Кристины, только ее улыбка и тепло ее сердца.       Припарковав машину, Эрик вышел на тротуар, и декабрьский воздух, острый и морозный, ударил ему в лицо, словно пытаясь выжечь холодом остатки впитавшейся в него офисной скверны и оскорбляющий его достоинство презрительный взгляд Карлотты. Весь день он провел в состоянии дикой, хищной концентрации, а теперь все это было позади…       Ему хотелось немного оттянуть момент долгожданной встречи с Кристиной, чтобы насладиться предвкушением, мечтами и будущем счастье, и вместе с этим ему нетерпелось поскорее оказаться дома, увидеть, что она делала все это время, что приготовила, как нарядилась, хотелось заговорить с ней о том, как они будут отмечать праздник, как пойдут вместе в церковь — в его мечтах Кристина была уже не просто его сердобольной ученицей, а его возлюбленной, его женой, с которой он мог бы обсуждать житейские мелочи каждый день.       Лестница, по которой он уже много лет поднимался в свою квартиру, в этот раз казалась бесконечной. Эрик устал на середине пути и остановился, чтобы отдышаться, сердце билось где-то в горле, а ладони предательски вспотели, как у мальчишки перед первым свиданием.       Добравшись, наконец, до заветной двери, Эрик с трудом вставил ключ в замочную скважину дрожащей рукой, повернул его и вошел.       Незнакомая, непривычная волна тепла и света захлестнула и сбила его с ног в ту же секунду. В его склепе, куда он сам не впускал ни малейшего намека на уют, перемены ощущались сразу.       Деко медленно повесил пальто, его пальцы сами разжали тугой узел галстука. В гостиной горел теплым светом торшер, выхватывая всюду следы присутствия Кристины, этого ангела, ниспосланного Эрику с небес, чтобы развеять его мрачное существование: на столе, в ворохе упаковочной бумаги, лежали еловые ветки, которые он должен был купить, но благополучно забыл, рядом — коробка со старинными стеклянными игрушками, которые он прежде не видел, вероятно, Кристина принесла их из дома. На спинке дивана висела гирлянда из сушеных апельсинов и палочек корицы.       Эрик застыл как изваяние, суеверно боясь развеять это счастье одним резким движением или словом. И тут из кухни, откуда доносился невозможно дивный аромат лимона и пряного теста, вышла Кристина. В руках у нее была прозрачная, запотевшая от ледяной воды, ваза, приготовленная, вероятно, для еловых лап. — Я уже начала беспокоиться, что вы останетесь в офисе до вечера, — улыбнулась она, опуская вазу на журнальный столик. Ее маленькие, покрасневшие от холода руки принялись перебирать колючие ветки и формировать из них букет.       Кристина не поднимала на него глаз, старательно делая вид, что поглощена работой, но Эрик сразу же опознал в ее поведении ту самую застенчивость, которая так его трогала. — Тогда почему же вы не позвонили? — А вдруг у вас совещание?       Это была ложь, красивое, маленькое женское лукавство. Эрик знал, что не позвонила она потому, что стеснялась, и предпочла бы стесняться до конца, даже если это стоило бы им обоим этого вечера. Но как же ловко эта маленькая плутовка нашла предлог с совещанием.       Криво улыбнувшись, Эрик вальяжно облокотился на спинку кресла. Кристина еще ниже склонилась над вазой, инстинктивно пытаясь скрыть смущение. — Простите меня, я так заработался и так спешил к вам, что забыл купить ель, — сказал Эрик, ощущая, как стыд за эту провинность сковывает его внутренности. — Ничего страшного, я даже забыла, что поручила это вам, — отозвалась Кристина, — мама скинула ссылку на цветочную базу, где они заказывали украшения для офиса, и я заказала нам тоже. — Скажите хоть, сколько денег я вам должен.       Диалог становился донельзя неловким. — Ни сколько, — Кристина наконец подняла на него глаза, но тут же испуганно отвела их в сторону — на гирлянду, брошенную через кресло, — но у меня есть просьба к вам. Помогите пожалуйста закончить украшения. Я хотела повесить апельсинки вдоль вашего замечательного стеллажа, но не достаю до верхней полки даже с табуреткой.       При этих словах ее щеки стали пунцовыми и она повела плечами, словно бы стремясь стряхнуть с себя застенчивость. — Разумеется, — спохватился Эрик, тут же хватая гирлянду за хвост, — меня возмущает, мадемуазель, что вы вообще пытались влезть на эту табуретку. Что если бы вы свалились с нее? — Я хотела закончить до вашего возвращения, чтобы сделать сюрприз, — пробормотала Кристина, опускаясь на краешек дивана. — О, да, представляю какой бы меня ждал сюрприз, если бы я не подклеил ножку у этой табуретки на прошлой неделе, — картинно вздохнул он, одним движением вытянутой руки закрепляя один конец гирлянды на стеллаже. — Знаете, Кристина, архитектура учит нас важной вещи: пропорции имеют значение. И в данном случае я вынужден констатировать вопиющее несоответствие между вашими амбициями и вашими возможностями.       Он говорил серьезно, но в уголках его глаз уже прятались смешливые искорки. Кристина наконец подняла голову, в ее глазах мелькнуло недоумение. — Простите? — Я о росте, — пояснил Эрик, и губы его расплылись в ехидной улыбке. — Вы, мадемуазель, обладаете качествами, безусловно, ценными в некоторых ситуациях, вам, например, проще спрятаться в случае опасности, но покорение верхних полок стеллажей, увы и ах, не при вашем росте. Это чисто профессиональное наблюдение, ничего личного.       Кристина моргнула, осознавая, что он только что назвал ее маленькой. В его тоне не было привычной язвительности, только мягкое, почти нежное поддразнивание, от которого у нее странно защемило в груди. А Эрик тем временем бережно распределял гирлянду вдоль верхней полки, ни капли не напрягаясь. Выражение его лица сохраняло сосредоточенный вид. — По крайней мере, я не задеваю головой люстры в каждой комнате, — выдохнула наконец она с достоинством.       Рука месье Деко, занесенная над стеллажом, замерла на полпути. Он медленно обернулся, и в его взгляде, которым он смерил Кристину, мелькнуло восхищение и эмоция, которую она никогда прежде не видела в нем — озорство. Ему понравилось, что она приняла его игру. — Готово, ваши сухофрукты на месте, — объявил он, — какой у нас дальше план, мадемуазель? Должен ли я достать для вас звезду с неба?       Кристина весело улыбнулась, подхватила с пола свой красный рюкзак и ускакала прочь из гостиной, замерев только на секунду в арочном проеме. — Через двадцать минут выходим, — объявила она. — Кристина, еще рано, — окликнул ее Эрик, — до службы еще много времени. — Я думала мы прогуляемся… — отозвалась Кристина, выглянув из-за угла, и тут на лице ее отразилось внезапное осознание. — Мы же не можем с вами выходить вместе. Как же это вылетело у меня из головы? А церковь?       Для Эрика эта их общая проблема новостью не была, он постоянно держал в голове эту опасность и старался продумывать на несколько шагов вперед все свои действия. Но испуг Кристины ему не понравился. Ее нужно было тормозить в срочном порядке, иначе она, чего доброго, передумает и не будет у них никакого праздника, никакого совместного похода в храм, как у всех. — Милая Кристина, — объявил он покровительственно, — нам вовсе не обязательно идти куда-то до службы. С гораздо большим удовольствием я провел бы это время в тишине и спокойствии дома с вами… — она подняла на него глаза, и Эрик понял, что из его уст эта фраза прозвучала как очередное признание в любви, которые Кристине, наверняка осточертело слушать. С усилием он продолжил, — мы могли бы позаниматься, я нашел для вас дивный романс и новую арию. А вечером мы поедем в церковь на моей машине, и никто нас не заметит.       План был с восторгом принят и немедленно начал приводиться в исполнение.       С того самого злополучного конкурса они не проводили новых уроков пения, Эрик благоразумно позволил Кристине отдохнуть, забыть пережитое потрясение, с головой погрузиться в подготовку их совместных посиделок, поэтому он не особо рассчитывал на продуктивное занятие. Ему хотелось развеять смущение, которое витало между ними, а заодно снова погрузить их в мир совместного искусства, возобновить общение на языке, который был понятен им обоим.       Но вопреки его ожиданиям, Кристина была восхитительна. Небольшой отдых и предвкушение Рождественского чуда, подарили ей какое-то неземное воодушевление. Голос ее лился рекой, чистой и хрустальной. Ни одного зажима, ни одной фальшивой ноты, она пела как дышала, а дышала как пела, и только Эрик один задыхался от обожания и нежности к ней.       Когда она подошла ближе, встала за его спиной, чтобы видеть ноты к новому романсу из-за его плеча, эта пытка стала поистине невыносимой. Он ощущал на себе ее дыхание, слышал аромат ее духов, и вынужден был сидеть как ни в чем ни бывало, не имея возможности прикоснуться к ней. Любовь клокотала в нем, обреченная и неукротимая.       Обычно их занятия затягивались из-за перфекционизма Эрика, который требовал чистоты исполнения от и до, а также из-за того, что он просто не мог заставить себя расстаться с Кристиной всего через час. Он позволял себе задерживать ее, прикрывая свои эгоистичные порывы благородными предлогами. Однако, в этот раз он отпустил ее в гостиную сразу же, как стрелки часов отмерили ровно шестьдесят минут, почти выгнал, потому что она замешкалась возле нот. Ему нужно было прийти в себя, успокоиться…       Он вышел из музыкальной комнаты следом за Кристиной, и направился к себе дабы переодеться во что-нибудь неброское. Повседневный костюм, который носил Эрик при его немалом росте, был слишком приметным.       Когда через полчаса он вошел в гостиную в черном свитере с воротником и черных брюках, Кристина уже поджидала его, явно сгорая от нетерпения пуститься в путь. — Вам не обязательно тащить с собой поклажу, — сказал Деко, кивнув на красный рюкзак, который Даэ прижимала к себе, — мы же на машине, а телефон можете и в карман положить к себе или мне в пальто.       Кристина не ответила, но вскочила на ноги, отбросила рюкзак на диван, и оправив волосы, сделала несколько быстрых шагов к Эрику. Деко даже испугался, настолько явной, ошеломительной была радость, исходящая от девушки. Казалось, что еще немного и Кристина хвостиком завиляет. — Могу я поинтересоваться, — осторожно начал Эрик, с подозрением поглядывая на свою спутницу, — мне стоит опасаться чего-нибудь? Ожидать подвоха или… — Подвоха? — повторила Даэ с удивлением, а затем вдруг хитро улыбнулась. — Смотря что вы подразумеваете под словом «подвох». — Кристина, я не люблю сюрпризы и…       В голосе Эрика, обычно таком властном и твердом, зазвучала неуверенная нота, и Кристина решила сжалиться над ним. — Не тревожьтесь, я просто… Очень рада за вас, за себя. Вы пойдете на Рождественскую Мессу, это так волнительно. Хочу, чтобы вам понравилось.       Эти милые речи растрогали Эрика, и он поспешил скрыться в полумраке прихожей, чтобы скрыть слезы, которые навернулись ему на глаза. Никому никогда не было до него дела, до его чувств, переживаний, а Кристина, добрая душа, хотела, чтобы ему понравился их совместный поход в церковь.       Если бы Кристина отвела его на плаху, ему бы понравилось, потому что это сделала она.       В машине молчали, Кристина думала о чем-то своем, глядя в окошко, Эрик тоже погрузился в себя, гадая, как пройдет вечер, что ждет его дальше, не пошлет ли его Кристина куда следует. По счастью, эти размышления не испортили ему настроение, дорога была близкая и пробок не было, уже через полчаса Деко удачно припарковал машину на улице Монтань Сент Женевьев, аккурат на месте отъехавшего с парковки белого Ситроена, прямо напротив главного входа в церковь Сент-Этьен-дю-Мон. Повезло так повезло, все прочие места были заняты, по всей видимости, прихожанами, съехавшимися на Рождество. — Не волнуйтесь, — ласково сказала Кристина, заметив, как месье Деко косится на свое отражение в зеркало заднего вида, — вы чудесно выглядите, все хорошо. — Не знаю, какие у вас там порядки, — невесело усмехнулся Эрик. — Повторяйте за мной, ничего сложного.       Они сразу же направились к центральному входу, остановились перед тяжелыми дверями, и Кристина, закинув голову, привычным взглядом скользнула по знакомому фасаду. Она бывала здесь раньше, с отцом, в те далекие времена, когда мир был проще и понятнее.       Эрик замер рядом, и она почувствовала, как он напряжен. Его взгляд, обычно острый и цепкий, сейчас изучал фасад с профессиональным вниманием, но в позе чувствовалась легкая неуверенность человека, входящего на чужую территорию. — За годы, что я жил здесь, ни разу не подходил так близко к этой церкви. — тихо заметил он, разглядывая первый ярус. — Вы обращали внимание, насколько эклектична эта постройка? Коринфские пилястры, барочные аттики, готическая крыша с окном-розеткой? Ее строили несколько веков, каждая эпоха добавляла что-то свое. Обычно такая эклектика выглядит весьма своеобразно, но здесь все элементы работают друг с другом.       Кристина улыбнулась. Месье Деко всегда оставался архитектором, преподавателем, и сейчас в привычной стезе искал утешение, успокоение. — Идем? — она взялась за тяжелую дверную ручку.       Эрик кивнул, а затем взглянув на свою крохотную спутницу, которая намеревалась сама открывать дверь, шагнул вперед. — Вы позволите? — он легким движением отворил тяжелую дверь и галантным жестом пропустил вперед Кристину.       Изнутри дохнуло теплом и ладаном. Кристина шагнула внутрь, и через секунду Эрик последовал за ней, осторожно, как если бы он проник на эту освященную территорию незаконно.       В интерьерах церкви преобладали готические элементы. Эрик хотел было пройти в самый плохо освещённый угол и удовлетворить свое любопытство, осмотреться как следует, но Кристина так бодро направилась к одной из задних скамеек, где были еще свободные места, что ему не оставалось ничего иного кроме как проследовать за ней мрачной тенью.       Среди множества лиц, занимавших скамьи, Деко не приметил ни одного знакомого и заметно успокоился. Никакой опасности не было, на них никто не смотрел. — Не волнуйтесь, вы со мной, — прошептала Кристина, нежно улыбнувшись Эрику.       Он хотел было ответить ей, но тут заиграл орган, отворились двери ризницы и вышел священник с министрантами — началась служба. Голоса хора поплыли под готическими сводами, теряясь где-то в вышине. Кристина сразу же погрузилась в действо, отдавая всю себя, всю свою душу этому процессу. А Эрик, осмотревшись наконец как следует, вдруг обнаружил, что не слышит слов священника, не слышит хор, его мозг начала сверлить злая, горькая мысль, которая приходила всякий раз, стоило ему задуматься о Боге.       Зачем?       Всю свою жизнь, сколько он ни пытался найти утешение в Господе, как обычно предлагается всем несчастным, он не мог поверить в доброго и милосердного Бога. Слишком рано жизнь научила его другому. Он смотрел на свои длинные пальцы, сжимающие край скамьи, и вспоминал лица, искаженные отвращением, детский смех, оборачивающийся плачем при виде него.       Он пытался отвлечься, думать об этом вечере, о том, какой замечательный праздник, заботливо организованный Кристиной, ждет его дома, но все его попытки были тщетны. Раз за разом все его существо обращалось к одной и той же теме. Все эти люди, что сидели вокруг — им легко было верить, у них были нормальные лица, у них были родные, друзья, любимые…       «Зачем ты создал меня таким?» — эта мысль звучала в его голове претензией, дерзким обвинением. — «Зачем ты вдохнул в меня душу, способную любить, и заточил ее в эту мерзость? Зачем ты дал мне сердце, желающее быть принятым другим существом и обрек на вечное одиночество?»       Он перевел взгляд на Кристину. Ее профиль в тусклом свете казался сотканным из света — чистый лоб, опущенные ресницы, чуть шевелящиеся в молитве губы. Она была прекрасна. Она была воплощением всего, что Эрик страстно желал и никогда не мог обрести.       Вот священник воздел руки, благословляя паству. Рядом всхлипнула от умиления какая-то старушка. А Эрик так и сидел, окаменев, и чувствовал, как в груди разверзается черная пустота, которую он привык затыкать музыкой и работой, лишь бы чуточку заглушить боль. Он был лишним здесь, лишним везде, и даже этот миг рядом с Кристиной был всего лишь жестокой иллюзией, которая завтра рассыпится в пух и прах.       Она уйдет. Не сегодня, так завтра. Осознает все, и обязательно уйдет…       Эта горькая, ядовитая мысль, отравлявшая весь этот вечер, оборвалась так резко, что Эрик вздрогнул. Кристина, не открывая глаз, не меняя выражения лица, медленно протянула руку и накрыла его пальцы, сжимающие скамью, своей ладонью. Ее прикосновение было легким, почти невесомым, Кристина не смотрела на него, продолжая повторять слова молитвы с остальными прихожанами, но в ее жесте было так много тепла, что никакие слова были не нужны. Ледяная тьма развеялась от одного прикосновения, заставившего сердце Эрика совершить кувырок в груди и забиться с жаркой, отчаянной надеждой.       Один только раз Кристина отпустила его руку — когда все пошли к причастию. Эрик остался на скамейке, затаив дыхание, и когда Кристина вернулась, она снова, не глядя на него, положила свою ладонь на его.       Когда служба подошла к концу и последние ноты рождественского гимна растаяли под высокими сводами, оставив после себя звенящую тишину, прихожане зашевелились, зашуршали одеждами, поднимаясь со скамей. Гул голосов наполнил пространство — люди поздравляли друг друга, улыбались, обменивались теплыми взглядами. Кристина открыла глаза и медленно выдохнула. Ладонь Эрика все еще лежала под ее рукой, и это тепло, такое простое и трепетное, отозвалось в груди тихой радостью. Она осторожно убрала руку, поднимаясь, и месье Деко встал следом, чуть задержавшись, словно нехотя возвращаясь в реальность. — С Рождеством, месье, — тихо сказала Кристина, поднимая на него влажные глаза. В ее взгляде было что-то новое — мягкое, согревающее, отчего у Эрика перехватило дыхание. — С Рождеством, Кристина, — ответил он так же тихо. Его голос чуть дрогнул на ее имени, но он не стал прятать эту дрожь.       Они двинулись к выходу, уступая дорогу спешащим прихожанам. Впереди ждал вечер, их вечер — пирог, подарки, разговоры и тепло. Эрик уже представлял, как они вернутся в его квартиру, как снова окажутся в этом странном, хрупком мире, который они начали строить вдвоем. Может быть сегодня, в эту ночь она ответит на его мольбу? Может быть, сегодня прояснятся их отношения? — Кристина!       Резкий, знакомый голос раздался откуда-то со стороны, разрывая торжественную тишину. Кристина вздрогнула и обернулась.       У колонны стоял Рауль, чуть поодаль, с каким-то дородным мужчиной разговаривал Филипп. Братья были одеты нарядно, явно готовились и появились в церкви не только что, а были на службе.       Испугаться того, что их с месье Деко заметили вместе, Кристина не успела. Лицо Рауля осветилось радостью при виде нее, и он шагнул к ней, не замечая никого вокруг.       Эрик замер. На одно мгновение его рука, еще секунду назад готовая взять Кристину под локоть, повисла в воздухе. А затем он резко отвернулся, делая шаг в сторону, сливаясь с толпой, становясь просто тенью, просто незнакомцем в длинном пальто. Его сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — тяжело и больно.