Гербарий

      Кристина, не оборачиваясь на свою ревнивую тень, отошла с Раулем подальше, уводя его на безопасное расстояние. Кажется, он не обратил внимание на месье Деко, кажется, все в порядке…       А Деко остался стоять на своём месте, ощущая, как глухая, слепая ярость охватывает все его дрожащее от ненависти тело. Он должен был выйти на улицу, написать Кристине СМС и сообщить, что из соображений безопасности они должны разминуться с ней ненадолго, чтобы вездесущие Шаньи не догадались ни о чем. Но он не мог сдвинуться с места.       Его богатое воображение, и без того подогретое целым часом самокопания, живо представило ее, его Кристину, в чужих руках, смеющейся с другим… У него были глаза, и он видел как прелестно и очаровательно Кристина смотрится со стороны со своим дружочком, который вьется вокруг нее, словно щенок. Оба светловолосые, молодые и красивые, он, сложенный как Аполлон, она, прекрасная, как ангел — идеальная пара, что говорить. Осознавать это, видеть воочию и признавать, было до того омерзительно, что Эрику пришлось приложить максимум усилий, чтобы отвращение на его лице не было столь явным, поскольку почтенные старушки, вынужденные протискиваться через его долговязую фигуру к выходу, делали это с видимым испугом.       Только Эрик знал, что нужно Кристине, только он мог позаботиться о ней так, как нужно, так, как она того заслуживает. Он мог бы быть для нее всем и делал бы для нее все, если бы она только сказала ему «да». Если бы он только увидел в ее обыкновенном дружелюбии, в ее запредельной жалости хоть один проблеск взаимности… О, тогда он не отвечал бы за себя. Весь мир бы он бросил к ее ногам.       «Она здесь с тобой. Она пригласила тебя» — думал он, неловко озираясь по сторонам, в поисках Кристины, которая скрылась за одной из колонн. Суматоха в храме понемногу начинала стихать, счастливые, поздравляющие друг друга прихожане расходились — кто в гости, кто по домам. Еще немного, и на тощего мрачного мужчину стали бы обращать внимание. Вдогонку первой, призванной утешить его мысли, пришла новая, острая как кинжал — «если бы они не поссорились, пригласила бы она тебя? Она бы стала отмечать Рождество с ним.»       Эрик сжал зубы. Чувство унижения, мгновенно нахлынувшее на него, было столь велико, что ему сделалось дурно. Боже, куда же делать Кристина… Ему хотелось тотчас идти искать ее, наплевав на всякую предосторожность.       Пусть мальчишка увидит его. Если у него достанет мозгов, он узнает в нем преподавателя университета, и тогда… Тогда Деко придется уволиться, полностью посвятив себя архитектурному бюро. А Кристина полностью окажется в его власти, даже без иллюзии выбора, и ей не останется ничего, кроме как принять его любовь и заботу…       Эгоистично? Безусловно, и пусть, и плевать. Он устал жить как последнее ничтожество, устал жить с непрестанной болью и тяжестью на сердце. Пусть все решится сейчас, прямо здесь, и пусть Бог посмотрит, как он, Эрик, сам решает свою судьбу. — Ну что, идемте? — радостным голосом окликнула Эрика Кристина, возвратившаяся откуда-то со стороны ризницы. — Простите, что оставила вас, нужно было увести Рауля от вас. Но они с братом уже ушли, все в порядке. Ох, и испугалась же я…       На ее хорошеньком личике отразилось явное облегчение после пережитого стресса. — Вижу, вы снова общаетесь с этим де Шаньи? — нарочито скучающим тоном поинтересовался Деко. И тем не менее, взгляд его, пронзительный и внимательный, жадно впился в ее лицо. — Он только что извинился… За Перрос. Сказал, что давно собирался, но не мог решиться. А сейчас, в Рождество, понял, что нельзя такой праздник встречать в ссоре с близкими людьми. — С близкими людьми? — повторил Эрик, словно пробуя слова на вкус. — Что ж, если он не солгал, его слова делают ему честь.       Кристина пристально посмотрела в его глаза. Она ничего не ответила, но было видно, что она все поняла и сделала какие-то свои выводы. — Пойдемте, у нас еще много дел, — она взялась за его локоть и тут же ощутила, как под ее ладонью его мускулы напряглись, как Эрик весь важно, почти театрально подобрался, словно вживаясь в роль кавалера, и мягкая улыбка заиграла у нее на губах.       Кристина знала, еще когда впервые обняла его, знала, что ему приятны ее прикосновения, и теперь безотчетно воспользовалась этим, чтобы смягчить его гнев, чтобы успокоить раздражение.       По пути домой, Кристина, как могла старалась поднять настроение месье Деко. Она говорила, говорила, перескакивая с одного на другое — о хоре, о женщине в смешной шляпке, о том, как пахнет ладаном и елкой, делилась впечатлениями от службы. Эрик слушал молча, краем глаза поглядывая на нее. Ее голос заполнял салон, вытесняя остатки ревности и страха. Она не задавала ему вопросов, не выпытывала подробностей его настроения и состояния. Она просто была рядом и делилась своим теплом, и он был благодарен за это. Наконец, когда Кристина выдохлась и сделала паузу, а Эрик не мог молчать и дальше из соображения приличий, он заставил себя произнести: — Органист играл фальшиво, но музыка была прекрасна. Вы были правы, это стоит услышать.       Кристина просияла так, будто он сделал ей величайший комплимент в жизни. — Я так рада! Знаете, я боялась, что вам будет неуютно. Там, в церкви… — она запнулась, но тут же нашлась. — Но теперь все хорошо. Впереди у нас уютный вечер. Сейчас накроем на стол, зажжем гирлянду. Я подготовила вам небольшой сюрприз…       Глаза Эрика вспыхнули какой-то гремучей смесью любопытства, благодарности и признательности, но он больше ничего не произнес. Если бы попытался что-то сказать, Кристина бы непременно стала свидетельницей его постыдных слез.       Вернуться в квартиру было приятно. Кристина, видя состояние Эрика, убежала на кухню хозяйничать. Оттуда послышался звон посуды, стук дверцы шкафа, ее приглушенное пение — она напевала рождественский гимн, который сегодня звучал на службе. Эрик прошел в гостиную и замер в дверях, наблюдая, как она мечется между плитой и столом, доставая тарелки, приборы, салфетки. В ее движениях была какая-то удивительная, домашняя грация, от которой у него перехватывало дыхание.       Оказалось, что пока Эрик с утра был занят рабочими вопросами, Кристина преспокойно успела наделать закусок, зажарить шведские köttbullar — фрикадельки, испекла пирог с лимонами и апельсинами. На вопрос Эрика о том, как ей удалось наготовить столько яств, Кристина лишь очаровательно улыбнулась и загадочно ответила: — Давайте оставим за мной право на этот маленький секрет. — Секрет так секрет, — криво усмехнулся Деко, забирая из рук Кристины тяжелое блюдо с пирогом. — Давайте сегодня поужинаем в гостиной, там гораздо уютнее, чем здесь, благодаря вашим стараниям.       Кристина замерла, удивленно взглянув на него: — И вы не боитесь, что мы испортим обивку вашего дивана или… — Неужели я хоть раз заставил вас думать, что меня волнуют такие вещи? — он вскинул брови. — Вы же сами на прошлой неделе, помнится, ругались, что я принесла сэндвичи в гостиную. — О горе мне, горе, позор на всю голову!       В голосе месье Деко снова звучала улыбка, та редкая улыбка, которую Кристине стало удаваться выманить у него. Вечер определенно начал налаживаться.       Они сели ужинать в гостиной, придвинув кофейный столик ближе к дивану. Было не слишком удобно, колени Эрика упирались в край полированной столешницы, зато так было можно сидеть в полумраке, в окружении легкой музыкой. Из динамиков дорогущего музыкального центра, лилась запись концерта для виолончели, молодого и малоизвестного композитора. Наконец-то эта покупка полностью оправдывала себя. Уютно мерцала гирлянда, пахло хвоей, и все было чудесно, так волнительно и так романтично…       Эрику хотелось есть, но он не мог заставить себя проглотить ни кусочка, настолько сильно колотилось его сердце. Никто и никогда не делал для него так много, никто не беспокоился о его чувствах, его настроении, не ухаживал за ним. А Кристина делала это, причем так просто и легко, как будто ей это ничего не стоило. В ее жестах и действиях не было ничего, что могло бы заставить Эрика посчитать, что она делает это из чувства долга перед ним, и он стал сомневаться, что всему причиной ее жалость. Было видно, что Кристина расслабилась, перестала его стесняться, и ей приятно его общество.       На счет последнего Эрик давно не сомневался, равно как и не питал никаких иллюзий. Он уже давно заметил, что Кристине хорошо у него дома, что она чувствует себя в безопасности, не боится впустить его, своего учителя и мучителя, в свой внутренний мир. Когда они беседовали о музыке, об искусстве, о людях, Даэ оживлялась, щеки ее горели румянцем. Она не была такой в самом начале их знакомства, не вела себя так в университете. Ее преобразили его уроки, их совместный труд и тонкая ниточка доверия, которую он так долго выстраивал.       Но все это не гарантировало ничего с ее стороны. Это не было обещанием взаимности, не было намеком на нежные чувства. Кристина с тем же успехом могла вести себя так и с друзьями, с этим Раулем… Деко не знал, как она общается наедине с проклятым Шаньи, и с каким-то болезненным исступлением хотел узнать, чтобы понимать, насколько сильна угроза. — Вы совсем не едите, не вкусно? — обеспокоенно спросила Кристина, пододвинув к Эрику вазочку с брусничным соусом. — О, нет, очень вкусно, благодарю вас, — опомнился Деко, — простите, задумался. Я никогда прежде не ел шведских блюд. — А глегг вы когда-нибудь пробовали? — спросила Кристина, отщипывая кусочек пирога. — Глёгг? — Эрик выразительно поднял бровь. — Глёгг. Шведский рождественский напиток. Вино с миндалем и изюмом, пряностями. Папа всегда варил его на Рождество. В детстве мне давали безалкогольный, конечно, — она улыбнулась воспоминанию. — Давненько я не варила его. — Занятно, — Эрик отпил вина, внимательно глядя на нее поверх бокала. — Я никогда бы не подумал, что в вас осталось так много шведского. — Почему? — удивилась Кристина. — Ваш французский безупречен, ни намека на акцент. Ваши манеры, ваша одежда, даже то, как вы пожимаете плечами, как смущаетесь — все в вас кричит о том, что вы парижанка. При этом вы разбираетесь в родной культуре, явно тоскуете по ней, это видно.       Кристина на мгновение задумалась, потом ответила: — Отец увез меня из Швеции, когда я была совсем маленькой, я плохо понимаю шведский, можно сказать, французский мне как родной. Но, поскольку я знаю кто я и откуда, мне очень хочется быть ближе к родине, быть собой, понимаете? Папа никогда не говорил почему мы уехали, а если я спрашивала, раздражался и старался замять эту тему. Но я думаю, что это из-за мамы… Она умерла, когда родила меня, — светлые глаза Кристины увлажнились и она вымученно улыбнулась. — Как бы мне хотелось познакомиться с ней по-настоящему, поговорить. Когда я была младше, я всегда завидовала сверстникам, у которых мама была. Я знаю, это звучит ужасно, я люблю мою приемную маму, какие бы разногласия нашу семью не терзали, но… У меня ведь была родная мама, та, которую любил мой папа, та, которая выносила меня, ждала меня, подарила жизнь. И я свою маму убила. — Не говорите так, — одернул ее Эрик с невольной грубостью, в которой излилось его сочувствие. — В произошедшем нет вашей вины.       Кристина попыталась улыбнуться, но улыбка у нее вышла натянутой, фальшивой — такой эмоции Эрик за ней еще не замечал. Они оба ощутили себя неловко в эту секунду, и Кристина, в неизъяснимом порыве, потянулась к нему и на мгновение ее теплые пальчики пожали его ледяную ладонь. — Я почти не помню Швецию, — прошептала она, — Только запах моря и сосен. И ещё — сказки. Он рассказывал мне сказки о троллях и водяных, о кораблях-призраках и русалках. — Я знаю много сказок, — тихо сказал Эрик, глядя прямо в ее глаза, — уверен, что ещё больше, чем ваш отец. — Расскажете?       На лице Кристины вспыхнуло такое детское радостное изумление, что Деко не смог сдержать самодовольной ухмылки. Ему нравилось впечатлять ее, удивлять, радовать. Это дарило ему ощущение значимости, фантомное чувство признания. — Позже, когда наступит ночь, тени выйдут из своих укрытий и разыграется ваше воображение.       Они немного помолчали. Кристина задумалась о своем детстве, о родителях, а Эрик никак не мог отвести от нее взгляда. Он с жадностью впитывал каждую ее черточку, каждое едва уловимое движение ресниц, губ, и на его собственных губах снова вспыхивал их поцелуй.       Он смотрел на нее — такую светлую, такую чистую, рожденную под северным небом, в холодной долине бесконечно долгих ночей, и вдруг подумал о себе, о своем рождении и своем безрадостном детстве.       Сегодня в церкви он увидел ее веру, простую и искреннюю, для Кристины Бог был тем, к кому обращаются с надеждой, любовью и радостью. Ей было легко верить, потому что она выросла в любви и заботе, и познакомилась с жестокостью мира тогда, когда семя добра уже было посеяно в ней и росло. Для него же вопрос о Боге был вопросом о приговоре, вынесенном в день его рождения. О том, что в семьях должна быть забота и любовь Эрик узнавал из книг и фильмов, и это шло в разрез со всем к чему он привык и к чему адаптировался.       И теперь Кристина вознамерилась принести свет в его одинокое, безрадостное существование, открыть ему красоту Божьей любви, которая оставалась для него чем-то далеким и не постижимым. Чем он провинился перед Богом, что тот решил создать его таким, а затем его родительской любви и ласки?       Он сам не заметил, как слова сорвались с губ — тихие, хриплые, выстраданные. — Кристина… скажите… зачем Бог создал такого…       Он не закончил, но все и так было понятно. Кристина посмотрела на него со смесью удивления и светлой грусти. На миг она отвернулась к мерцающей гирлянде на окне, затем вздохнула. Когда она заговорила, голос её был тих и необычайно нежен. — Бог всех нас создал из любви к нам и …       Не сдержавшись Эрик фыркнул, не дав Кристине закончить: — Знаете, Кристина, вы молоды, здоровы, красивы, талантливы. Из ваших уст мне неудивительно слышать такие слова, но в мире так много людей, принужденных жить в невыносимых условиях. Неужели Бог сделал все это из любви?       Его слова прозвучали как заготовка — везде и всюду можно было услышать эти высказывания о страшном и жестоком мире, который просто не мог быть создан Богом из любви. Но этот вопрос и правда волновал Эрика, он терзался им и не мог доверить никому кроме нее.       Кристина не обиделась его реакции, не смутилась и даже не вздрогнула. К его удивлению, она накрыла его длинные пальцы своим маленькой ладошкой, второй или третий раз за этот день, и заглянув ему в глаза, серьезно сказала: — Не смейтесь. Я не могу объяснить, почему у людей столь разная судьба. Мы ведь просто люди и нам неведомы Божьи планы, но я точно знаю, что Бог вас любит. Да, у вас была тяжелая жизнь, но знайте, что Господь не посылает нам испытаний, которые нам не под силу. И посмотрите на себя, посмотрите каким сильным человеком вы стали, сколько всего вы сделали, чего добились. Иной раз, люди с более-менее устроенной жизнью не добиваются того же, что и вы. — Это обычная мотивация, — глухо проговорил он, — если бы я не вкалывал как ломовая лошадь, жил бы как последнее убожество, в грязи и нищете, которые мне и пророчили все подряд.       Кристина сжала его руку с неожиданной для нее силой, чтобы привлечь его внимание: — Так вот, если бы не вы, не весь ваш опыт, порождённый болью, кто бы научил меня бороться с трудностями? Если бы не вы, где бы я была теперь? Я благодарна Богу за то, что он свёл меня с вами и больше… — она перевела дыхание, — больше вы не будете один. Я вас не оставлю.       Эта тирада, обрушившаяся на него всей своей громадой нежданного тепла и доверительный близости, поразила Эрика до глубины души. Он почувствовал, как к глазам снова подступают предательские слёзы, и тут же он заметил, что щеки Кристины мокры от слез, но она словно бы не замечает этого. — Простите, — промотал он смущенно, поспешно промакивая глаза свободной рукой. — С возрастом я становлюсь сентиментальным.       Кристина рассмеялась и смех её, звонкий и серебристый, развеял густой мрак гостиной. — Плакать полезно, — весело отозвалась она, вдруг придвигаясь ближе и опуская голову на костлявое плечо Эрика. — Это обновляет душу.       Им все никак не удавалось преодолеть барьер, разделявший их как преподавателя и студентку — это чувствовалось в скованности, с которой был выверен каждый ее жест, в мелкой дрожи, которую она пыталась скрыть, сжав ладони в кулаки и спрятав в складках юбки. Но и этого пока было довольно, Кристина боролась с собой, и этот подвиг значил во сто крат больше, чем все самые нежные признания, хотя и их Эрик жаждал всем сердцем.       В этот вечер просто не могло быть больше счастья: их ужин, доверительная беседа и ее голова на его плече, ее волосы, рассыпавшиеся по его груди — все это было невозможным, сказочным подарком судьбы, в который Деко пытался поверить, и никак не мог. Но стоило Эрику погрузиться в эти упоительные мысли, как Кристина снова заговорила, мечтательно глядя в пространство перед собой, где мерцала тусклыми огоньками гирлянда: — Мне жаль… Очень жаль, — прошептала она, медленно повернув к нему голову. — Мне очень больно думать о том, что вы так долго страдали и не знали дружеского участия и тепла.       В тот же миг Эрик дернулся и отшатнулся от Кристины, будто она обожгла его. Но ожог этот был ледяным осознанием — он был прав, вся ее забота, нежность и ласка исходили из жалости, из её доброго сердечка, которое по природе своей было неспособно проигнорировать чужие страдания.       Разочарование, острое и болезненное накрыло его такой невыносимый волной, что он сдавленно охнул. — Ты не любишь меня, — прошептал он, и в его голосе прозвучало такое вселенское горе, что Кристина была вынуждена порывистым движением прижать руку к собственному сердцу, чтобы оно не разорвалось от горечи. — Ты не можешь меня любить, ты жалеешь меня, как бездомную собаку, терпишь мою общество, потому что относишься как капризному ребёнку, которому нужна компания…       Эти слова прозвучали в комнате тихо, как выдох, как смутный сон, запекшийся на губах по утру. Но Кристина слышала каждое, как если бы Эрик прокричал их ей в ухо. — Я не хочу твоей жалости! Ты слышишь меня, Кристина? Я хочу твоей любви, хочу твои мысли, твою душу. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня и видела не урода, не учителя, а меня… Хочу, чтобы ты улыбалась мне, чтобы ты касалась меня, не из жалкого милосердия, которое ты бросаешь мне как кость голодному псу, а потому что ты не можешь иначе, потому что я нужен тебе.       Эрик схватил её за руки, за ее тонкие запястья, и его пальцы впились в ее хрупкую фарфоровую плоть. Он больше не собирался позволять ей выскользнуть, ловко вывернуться и избежать разговора, который назревал несколько дней, с того самого момента, когда губы их впервые столкнулись. В тот раз Эрик допустил глупую оплошность, вместо действительно важных вещей, которые им следовало обсудить, он стал рассказывать о своей жизни, и вот он результат как на ладони. Кристина его жалела!       Кристина, обмершая перед лицом этой невыразимой муки и страсти, не могла вымолвить ни слова. Она не была готова к такому повороту, боялась и надеялась, что вечер пройдет тихо, без происшествий. Но успокаивая себя накануне она не учитывала того, что Эрик Деко сам был происшествием, чрезвычайно опасным и волнительным.       Ее руки горели от боли, с такой силой он сжимал ее, но боль эта, казалось, доходит до нее откуда-то издали. Кристина чувствовала себя маленькой и беспомощной перед этой разбушевавшейся стихией, которую она, по собственному тщеславию, надеялась укротить и удержать. — О, что я вижу? Это слезы? Кристина, я не верю твоим слезам… В прошлый раз ты плакала со мной, и что же? Ты жалеешь, ты не можешь любить меня… — голос Эрика стал глухим, низким, полным самоотвращения. — И никогда не сможешь. Потому что я это я, потому что под моим гримом то, что нельзя любить. И ты, с твоим ангельским сердцем, ты будешь терпеть меня, жалеть… И каждый твой жест, подаренный мне из жалости будет доказывать мне, что я чудовище.       Эрик беспомощно откинулся на спинку дивана и закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали, однако слез не было слышно, только тяжелое рваное дыхание, будто он только что шел ко дну, опускался в черную бездну, и вдруг вынырнул на поверхность. — Не смотри на меня, — глухо произнёс он, — не прикасайся. Я не вынесу сегодня твоей доброты.       Кристина смотрела на него и чувствовала, как предательская жалость снова поднимается в груди. Она не могла не жалеть. Любой человек в своем горе заслуживал сострадания и сочувствия. Но было и что-то еще, что-то теплое и нежное, что подпитывало эту жалость. С этим таинственным ощущением она пока не могла разобраться, но бережно лелеяла его, потому что оно вдохновляло ее, оно делало ее лучше. И вот месье Деко оскорбил это прекрасное чувство своими несправедливыми обвинениями.       Возмущение поднялось в душе Кристины, и в ее голосе, когда она заговорила, был слышен ледяной гнев, обида. — Почему… — прошептала она, вскинув руку, — почему вы так много требуете от меня? Ваше признание я услышала впервые несколько дней назад, и оно стало для меня неожиданностью… У меня не было времени ни о чем подумать как следует, а вы…       Она сделала судорожный вдох, потому что вдруг стала задыхаться, почти копируя в этом своего учителя. — Обычно мужчина приглашает женщину на свидания, ухаживает, если хочет добиться ответных чувств. Женщина должна почувствовать себя любимой, окруженной заботой, романтикой. Все это исходило от вас, это так, — Кристина смущенно порозовела. Эта откровенность была выше ее сил, — но я относилась к вашей заботе как дружескому участию. Я почитала вас за учителя, боялась вашей строгости, и вот… Весь мир для меня перевернулся.       Кристина хотела было сказать что-то ещё, но силы внезапно оставили её. Она беспомощно опустила дрожащие руки на колени и сжалась, ощутив внезапный стыд от своего порыва. — Кристина… — прошептал Эрик, глядя на неё с таким изумлением, словно он только что, увидел её подле себя. — Я не знал… Прости меня, прости, я не подумал. Дай мне шанс, я исправлюсь. Я буду стараться… А ты… Ты сможешь полюбить такого как я? Сможешь?       Он замолчал, испуганный мольбой, которая против его воли прозвучала в его голосе. Как же Кристине, наверное, отвратительно видеть его таким, унизительно просящим у ее ног.       Но она лишь улыбнулась ему вымученно, смущенно и, краснея до корней волос, ответила, глядя прямо на него: — Когда я думала о том, что у меня могут быть отношения с кем-то, то всегда считала, что если это случится, то серьезно и по любви, с перспективой на будущее. Поэтому…       И правда, не могло быть больше радости в этот вечер. Каждое слово Кристины падало на душу Эрика, как капли целебного бальзама. Он слушал, боясь пропустить хоть звук, и чувствовал, как затягиваются раны, как боль, терзавшая его все эти долгие, бесконечные дни, отступает, тает, исчезает. На смену ей пришло небывалое, оглушающее счастье. Он схватил Кристину за руку, и притянул её к своим губам.       Осыпая её пальцы поцелуями, он прошептал: — Спасибо, мой ангел, спасибо…       А она, смущенная, растроганная, уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах, который теперь навсегда связался у нее с чувством дома.       Это был странный, сложный аромат — дорогой одеколон с нотками кедра и табака, под ним — едва уловимая, пудровая горечь грима, а еще глубже — его собственный, теплый и живой, запах человека, которого мир так долго заставлял прятаться.       Кристина прикрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, но страха больше не было, только тихая, удивительная уверенность, что теперь все наконец правильно, что этот вечер, эти гирлянды, этот пирог, эти его дрожащие руки, сжимающие ее пальцы, все это и есть то самое, ради чего стоит так рисковать и любить собственного учителя. — Вы пахнете домом, месье Деко, — прошептала она в его плечо, не поднимая головы.       Эрик замер. Его дыхание перехватило, и на секунду ей показалось, что он сейчас снова начнет плакать. Но вместо этого он осторожно, почти благоговейно, обнял ее, впервые сознательно, без отчаяния и ярости, а просто потому, что она была здесь, в его руках и никуда не собиралась исчезать. — Я не знаю, что я сделал, чтобы заслужить это, — выдохнул он куда-то в ее волосы. — Но я обещаю вам… Тебе, Кристина, я обещаю, что попытаюсь стать тем, кто достоин твоего доверия. — Вы уже, — тихо ответила она.       За окном бесшумно падал снег. Большие хлопья кружились в свете уличных фонарей, оседая на карнизах. В гостиной, залитой мерцанием гирлянд, двое людей, таких разных и таких одинаково одиноких, наконец перестали бороться друг с другом и с собой.       Они просто сидели, обнявшись, под тихую музыку, и слушали, как их молчание наполняется тем, что у каждого из них было отнято слишком надолго.

***

      Филипп де Шаньи остался в гостиной один. Рауль, утомлённый службой и важными гостями, которых пригласил брат, поднялся к себе, пожелав спокойной ночи. Искусственная ель, украшенная одинаковыми, бездушными золотыми шарами, мерцала, отбрасывая блики на старинные портреты предков. Но Филипп не замечал праздничного убранства.       Он сидел в кресле и смотрел перед собой, не видя ничего вокруг. Перед глазами всё ещё стояла картина: Кристина Даэ, обменивающаяся в церкви репликами с высоким худым мужчиной в чёрном пальто. Тот резко отвернулся, словно почувствовал чужой взгляд. Но Филипп успел разглядеть… Или думал, что успел.       Он ковырялся в недрах памяти, но все никак не мог с уверенностью решить, был это Эрик Деко или нет? Показалось или правда?       Если это он, то что связывает Кристину и этого мерзавца? Может быть просто совпадение? Может они даже не знакомы, а просто случайно оказались в одном и том же храме, в одно и то же время.       Филипп перебирал в уме всё, что знал о Кристине. Милая, тихая, почти член семьи. Рауль души в ней не чаял, да и он, положа руку на сердце, тоже. Учится на архитектора или что-то в этом роде, хотя, кажется, мечтает о музыке. И вдруг её сопровождает этот человек… Мысли путались, разгадка была где-то близко, но почему-то вечно ускользала от Филиппа. Может быть, он уже был слишком пьян после доброго ужина с коллегами и клиентами, чтобы соображать, но выбросить из головы эту ситуацию тоже было нельзя.       Филипп потянулся к бокалу с коньяком, сделал глоток. Горькое тепло разлилось по телу, но не принесло успокоения.       Деко — опасный тип. Если это все же он, если он причинит ей вред…       Мысль о том, чтобы рассказать Раулю, мелькнула и тут же угасла. Брат слишком эмоционален, наделает глупостей. Влезет, разозлит Деко — неизвестно, чем это кончится. Да и Кристина рассердится на вмешательство. Она взрослая, но… слишком доверчивая, слишком добрая. А Деко явно не тот, кто заслуживает доверия.       Филипп отставил бокал. Он ещё не решил, как поступить. Сказать мадам Валериус? Предупредить Кристину? Но о чём? У него нет доказательств, только смутная тревога. Вдруг это был и не Деко вовсе?       Он подошёл к окну, глядя на падающий снег.       Я просто присмотрю. Если что-то пойдёт не так, я вмешаюсь. Ради неё. Ради Рауля. А пока… пусть все идет своим чередом.       Филипп погасил свет и направился к себе. Завтра ему предстояло обдумать все еще раз.