Гербарий

      На Рождество Эрик подарил Кристине два билета в театр «Комеди Франсез», где давали комедию Мольера «Проделки Скапена». Не опера, не концерт классической музыки, не возвышенная драма или трагедия — а фарс, потому что Деко хотелось, чтобы Кристина отдохнула и развеялась. Она должна была выбрать себе спутника. Он думал, что, может быть, она пригласит маму, пообщается по душам с ней, может подружку, которая будет фотографировать театр вдоль и поперек, чтобы непременно выложить фото в соцсети и расписаться в своей культурности. Однако, Кристина выбрала себе в компанию его.       Выбор был не лучшим, но Деко удержал себя от язвительного комментария, когда Кристина радостно объявила ему о своем решении. Он не имел никакого права портить все то, что начало проясняться между ними, отравлять все это своим гадким характером. К тому же, он был невыразимо счастлив, до такой степени, что у него, должно быть, помутился рассудок, потому как он согласился, сказал, что пойдет, совсем не думая о безопасности, о том, что появляться в общественных местах лишний раз — большой риск. Одно дело, сходить в Оперу, куда практически с нулевой вероятностью заглянет случайный однокурсник, другое дело — театр комедии — место попроще, где запросто может оказаться любой общий знакомый.       Поход в театр, или лучше — свидание, его первое настоящее свидание, было назначено на начало февраля. А до тех пор Эрику приходилось играть тень самого себя на парах в университете, притворяться, что он строг ко всем одинаково. Он заставил себя смотреть на Кристину как на старосту группы, даже бранил ее, когда она перешептывалась о чем-то со своими подружками — с ними она примирилась сразу после Нового года, и после этого пребывала в каком-то блаженном состоянии, в котором совершенно не могла работать как следует.       На уроках пения ему приходилось выкладываться чуть ли не за двоих, потому что хоть голос Кристины креп и набирал силу с каждым днем, она, видимо ощутив особую доверительную близость после всех их признаний, стала желать помимо классического искусства, творчества, ей хотелось петь его оперу, его музыку, сочинять вместе, и ему приходилось, скрипя зубами, сдерживая самого себя от очередного творческого всплеска, спускать ее на землю, в границы академизма, потому как не может быть истинного творчества без основы и базы, созданной гениями прошлого. Кристина не обижалась, но иной раз начинала скучать, когда он сотый раз заставлял ее петь один и тот же романс, который у нее «не откликался», как она говорила. Особенно ярко эта скука проявляла себя на сольфеджио, которое и без того непросто ей давалось. Она, сидя подле Эрика, никак не могла сосредоточиться, уловить мысль, которую он битый час пытался донести до нее, а когда он принимался экзаменовать ее, смущенно краснела, и, о ужас, пыталась отвлечь его разговорами, включая свои женские чары.       И тем не менее, не смотря на трудности, они уверенно двигались к вступительным экзаменам в Консерваторию. Деко не обещал, что она поступит на будущий год, очень размыто обрисовывал ей планы, не удовлетворяя ее потребности в порядке, но мысленно уже все решил для себя. С его уроками Кристина быстро вернулась в утраченную после смерти ее отца, форму, и скоро она могла бы уверенно попробовать свои силы. При его поддержке тайно отчислилась бы с нынешнего места, и даже если бы что-то пошло не так, если бы она не поступила или мать выгнала бы ее из дома, он бы подхватил ее, поддержал, потому что согласившись дать ему шанс, сказав, что она рассчитывает на серьезные отношения, она сама отдала себя в его руки.       Мысль об этом горела в нем жарким огнем и помогала выдерживать все сложности бытия, всю несносную человеческую глупость, которая окружала его в офисе и университете. В последнее время это окружение стало почти перманентным.       Январская сессия тянулась бесконечно. Аудитория на втором этаже Сен-Дени была залита тусклым зимним светом, который делал лица студентов еще более уставшими и изможденными. Эрик сидел за столом, его длинные пальцы сжимали указку, которой он размахивал перед бестолковыми работами студентов, которые те притащили на зачет. — Проект жилого загородного дома, — голос Деко был ровным, почти ласковым, что всегда служило верным признаком надвигающейся бури. — Я просил концепцию, которая бы сочетала функциональность с выбранной вами идеей. Вместо этого, — он вернул слайд презентации к чертежу, и все увидели кривые линии и странные, нелепые пропорции, — вместо этого господин Легра принес мне чертеж, который, смею предположить, рисовал его младший брат. Про идею в этом, с позволения сказать, проекте, я вообще не заикаюсь. Ее просто нет! Почему я должен тратить драгоценное время на разбор вашей лени, сударь?       В аудитории послышались приглушенные, осторожные смешки, скорее нервные, чем злорадные. Антуан Легра, крупный и широкий детина, боялся лишний раз вздохнуть перед месье Деко. Он втянул голову в плечи и сделал вид, что увлеченно изучает носки кроссовок. — Переделать, — отрезал Эрик, выдергивая флешку из ноутбука. — К пятнице. Чтобы чертежи были похожи на чертежи, визуализация не вызывала у меня желания плакать, а идея — хотя бы минимально жизнеспособной. Я придержу ведомость для вашей группы, но в первый и последний раз.       Вся группа удивленно переглянулась. Месье Деко и пойдет на такие уступки для них? — Чего это он расщедрился? — пробормотала Мэг, обернувшись к Кристине, но та смотрела в окно и не слышала, что происходит вокруг. — А также к пятнице, для зачета, прошу всю группу подготовить еще одно, дополнительное задание в наказание за вашу лень. Я пришлю его сегодня на почту старосте, она передаст вам.       Раздался глубокий коллективный вздох разочарования. На последних рядах зашелестели злобные шепотки — кто-то рискнул в красках и нецензурных выражениях обсудить личную жизнь Деко, или ее отсутствие. — Вот ведь мерзкий дед, — Мэг сердито бросила свою флэшку в пенал, — ему в радость всех нас мучить, знает же, что у нас еще несколько зачетов, экзамены, и чертова переделка почти всех работ. — Тише, — испуганно пискнула Жамм, тыкая подругу карандашом. — Мадемуазель Жири, — с нажимом добавил Деко, — может быть свободна от дополнительного задания. Она сегодня отчиталась по своей работе вполне… приемлемо.       Однако, надеюсь, оценка «удовлетворительно» с двумя жирнющими минусами — не весь ваш предел.       Он поднялся, выпрямился во весь свой непомерный рост, прошелся вдоль рядов, и студенты, словно под действием невидимой силы, выпрямлялись, затыкались, прятали телефоны. Его взгляд скользил по альбомам с чертежами, эскизам, разложенным на партах, и редко останавливался дольше, чем на секунду. — Мадеумуазель Бержерон, ваша концепция библиотеки напоминает мне ангар для сельскохозяйственной техники. Переделать. — Но месье, вы ведь сами предложили такой… — Я? Мадеумазель, не говорите чепухи. Надеюсь, я еще не совсем тронулся умом, чтобы предлагать вам такие идеи.       Он дошел до конца ряда и замер. За первым столом, у окна, рядом с мадемуазель Жири, которая сверкала глазами в его сторону как огнедышащий дракон, сидела Кристина. Она смотрела в окно, где серое небо сливалось с крышами, и в ее глазах была та же мечтательная отрешенность, с которой она приходила на уроки пения.       Эрик взял ее альбом с аккуратно сшитыми планами и развертками. Чертеж выглядел так, будто над ним работали впопыхах, за десять минут до начала пары. Кое-как, небрежно проведенные линии, слава Богу, что по линейке, плохо проработанные детали, и главное — полное отсутствие той искры, которую Деко привык видеть в ее немногих архитектурных работах. Кристина никогда особенно не старалась, всегда у нее были ошибки в работах и в общем-то было понятно, что вся эта учеба ей и даром не сдалась. Но у нее были свежие мысли, светлые идеи, которые она, пусть и неумело, но пыталась зафиксировать на бумаге. А тут… Эрик ощутил какое-то смутное беспокойство.       Кристина вздрогнула, словно очнувшись, и посмотрела на него. В ее взгляде мелькнуло смущение, но тут же пропало — она знала, что на парах он не делает для нее исключений, и не пощадит ее чувств.       Деко долго молчал, разглядывая чертеж. Потом поднял глаза и посмотрел прямо на нее, и в этом взгляде не было ни тени нежности, только холодная, профессиональная беспощадность. — Мадемуазель Даэ, — произнес он, и его голос стал особенно низким, отчего в аудитории воцарилась мертвая тишина. — Вы, кажется, решили, что архитектура — это та область, где можно пускать дела на самотек? Что это за фасад? Где расчет нагрузок? Где листы со сметами? Где, наконец, элементарная композиционная логика? У вас весь чертеж съехал вправо. Может быть, мне стоит вернуть вас на первый курс? Послушаете еще раз про золотое сечение, про композицию. Научитесь, наконец, чертить рамку.       Одним отточенным движением он достал красную ручку из нагрудного кармана пиджака и сделал несколько грубых пометок прямо поверх ее работы так, чтобы все пришлось начинать заново на чистом листе.       За спиной Кристины тихо ахнула Жамм, до которой очередь пока еще не дошла. — Я… — начала Кристина, заливаясь краской. — Вы, — перебил он ледяным тоном, — провели над этим проектом, я полагаю, не больше часа. Итог, как видите, соответствующий. Переделать. Сомневаюсь, что вы успеете до пятницы, но постарайтесь, не то придется ходить на пересдачу. И чтобы в следующий раз, когда я даю задание, вы отнеслись к нему с тем же вниманием, что и к своим… внеучебным увлечениям.       Он сделал ударение на последних словах, и Кристина почувствовала, как краска заливает не только щеки, но и шею. Она знала, что он имел в виду. И он прекрасно понимал, что говорит, и специально решил надавить на это при всех… Просто так, потехи ради, чтобы показать ей, на какой грани они оба теперь балансируют. Одно неосторожное слово, и все вокруг всё узнают.       Значит, вот как ощущается иметь отношения с преподавателем, с мужчиной старше ее, опытнее во всем, и имеющим власть над ее оценками? Восхищаться им, думать о том, что между ними есть и может быть, беспокоиться о нем, и вместе с тем, терпеливо сносить все воспитательные моменты, которые были неизбежны. Ей нужно будет обдумать это позже. — Переделаю, — ответила она тихо, но твердо, опуская глаза.       Эрик вернул альбом и отошел к доске, будто ничего не произошло. Но когда через десять минут пара закончилась и студенты, облегченно вздыхая, потянулись к выходу, он заметил, как Кристина, отпустив подруг в коридор, задержавшись у своей парты, бросила на него быстрый взгляд. В нем не было обиды, только легкое, чуть насмешливое удивление.       Эрик стал собирать вещи, и почувствовал, как уголок его губ предательски дернулся вверх. Ему обязательно нужно будет сделать ей внушение, чтобы она не запускала учебу, еще не настал момент, когда можно стать настолько дерзкой. Пока что она должна учиться.       Зачет по истории искусств Кристина получила с легкостью, она одной из первых подняла руку и быстро, с чувством рассказала о предложенных живописных произведениях и их авторах. Мадам Гонсалес похвалила ее, даже привела в пример остальным, и отпустила отдыхать.       Об отдыхе, конечно, речи быть и не могло после того, как Эрик обошелся с ее проектом. Но почему-то это не пугало Кристину теперь, даже напротив, она подумала о том, что наверняка он теперь решит лично проконтролировать как она переделает работу. Это означало совместную умственную деятельность, разговоры… А ей все время хотелось говорить с ним, слушать его. Не всегда она была с ним согласна, но это маленькое противостояние добавляло перцу в их творческий тандем. И у нее шла кругом голова от их союза, это было так волнительно, так… Вдохновляюще.       Вечером того же дня Кристина поднялась к нему в квартиру, все еще удерживая в мыслях утреннюю публичную выволочку. Интересно, как теперь Эрик станет вести себя с ней, будет ли отчитывать за ее легкомыслие?       Дверь открылась прежде, чем она успела позвонить. Эрик стоял на пороге, и Кристина заметила, что он сменил строгий университетский костюм на более свободную, домашнюю одежду. Темный свитер, простые брюки. Без пиджака он казался менее недосягаемым, более человечным. Но почему-то он редко позволял себе такие вольности, все время заковывал себя в панцирь строгости и формальности. — Вы сегодня рано, — заметил он, отступая, чтобы пропустить ее. — Простите, просто захотелось прийти пораньше, — Кристина скользнула мимо, и сердце у нее в груди зашлось от волнения. — Я не вовремя? — О, нет, что вы. Моя квартира всегда открыта для вас. Просто в прошлый раз, когда вы пришли «пораньше», — он сымитировал тон, которым она произнесла это слово, — вы были вся в слезах, и у меня чуть сердце не остановилось. Заставляете старика волноваться. — Перестаньте, — мягко укорила его Кристина, — вы вовсе не старик. И даже не шутите так.       На кухне Кристину ждал сюрприз. На обеденном столе стояла ваза с веточками мимозы — ярко-желтыми, пушистыми, пахнущими весной, которой еще не было и в помине. Рядом стояли две чашки, блюдце с печеньем и новый, незнакомый чайник, изящный и с росписью, совсем не похожий на прежний, аскетичный, металлический. — Это… — она обернулась к Деко, не зная, что сказать.       Эрик стоял в дверях, и на его лице, обычно таком непроницаемом, сейчас было написано что-то напоминающее застенчивость. — Я подумал, — начал он, и голос его звучал непривычно мягко, — что если мы будем пить чай каждый вечер, то посуда должна быть… подходящей для вас, для тебя, — исправился он.       Кристина вдруг поняла, что улыбается, широко и, наверное, донельзя глупо, но она не могла сдержать этой улыбки, она так и просилась наружу. — Вы купили новый чайник… — И мимозу, — добавил он, словно оправдываясь. — В конце января всегда хочется чего-то светлого, когда устаешь от зимы и серости. И мне показалось, она очень подходит вам.       Он подвинул ей стул, и этот галантный жест заставил ее сердце сделать кульбит. Раньше Эрик тоже был галантен, всегда вел себя как настоящий джентльмен, но сейчас все было иначе, воспринималось иначе. — Спасибо, — сказала она застенчиво, усаживаясь и расправляя складки юбки. — Все очень красиво.       Кристина осторожно коснулась пушистых шариков кончиками пальцев. Цветы пахли нежно, чуть терпко. — У нас никогда не было дома мимозы, — сказала она, улыбаясь. — Только розы или хризантемы. Мадам Валериус считает, что мимоза — слишком простой цветок. — Мадам Валериус, — голос Эрика прозвучал у нее над самым ухом, и она вздрогнула, потому что не слышала, как он подошел, — кажется, не знает, что самые простые вещи часто оказываются самыми прекрасными.       Он налил чай, и они пили молча, но это молчание было не неловким, а каким-то уютным, домашним. Кристина наблюдала за его руками — длинными, сильными пальцами, которые так уверенно лежали на клавишах, которые недавно в отчаянном порыве сжимали ее запястья, а сейчас осторожно держали хрупкую фарфоровую чашку. Она вдруг поймала себя на мысли, что хочет прикоснуться к этим рукам, провести кончиками пальцев по этой сухой, горячей коже, почувствовать, как бьется кровь под ней. — О чем задумалась? — спросил Эрик, снова внезапно перейдя на «ты». Кристина покраснела, понимая, что ее размышления, должно быть, отразились на лице. — О том, что вы сегодня на паре были очень строги, — нашлась она. — Меня, кажется, при всех назвали бездарностью… — Я назвал ваш проект небрежным. Это разные вещи, — он отставил чашку и взглянул на нее пристально и изучающе. — И вы сами знаете, что заслужили. — Знаю, — согласилась она легко, удивляясь собственной смелости. — Просто мне совсем не хочется заниматься этими проектами. У меня настолько минимальная мотивация, что даже думать о них мучительно. Я все время думаю о музыке… — О наших уроках, о Консерватории, или, быть может, о том, как вы будете блистать на сцене? — уточнил он, и в его глазах зажегся какой-то дерзкий, темный огонек. — Обо всем этом, -призналась Кристина, смущенно краснея. — Я никак не могу выбросить из головы все что происходит, все, к чему мы стремимся. Так хочется, чтобы эти грезы стали явью.       Эрик откинулся на спинку стула, и она заметила, как дрогнули его пальцы, лежащие на столе. Они лежали ближе, чем обычно, так близко, что она могла бы дотянуться, если бы захотела. — Они станут, — сказал он тихо. — Обязательно станут, если вы будете слушаться меня, и во всем поступать так, как я велю вам. Вы согласны с этим? — Я… — начала Кристина так же тихо, ей бы хотелось задать ему тысячу вопросов, уточнить, на что она соглашается, но природная безотказность и слабость помешали ей это сделать, поэтому она просто ответила. — Да.       Эрик медленно протянул руку и накрыл ее ладонь своей. — Очень скоро, смею вас заверить, вы сможете поступить туда, где на учебу мотивация у вас будет, — сказал он, и его голос чуть дрогнул. — Если вы, конечно, не будете отвлекаться на посторонние мысли во время упражнений. — Постараюсь, — улыбнулась Кристина, и ее пальцы сами собой переплелись с его.       Они сидели так, пока чай в чашках не остыл, а солнце за окном не начало клониться к закату, окрашивая стены кухни в розовато-золотистые тона. И в этом новом, непривычном спокойствии Кристина чувствовала, как что-то внутри нее меняется, перетекает, принимает новую форму. Она больше не боялась его взгляда, не краснела от его комплиментов, не вздрагивала от его прикосновений. Она ждала их, искала, хотела.       Она вдруг, к собственному изумлению, открыла, что ей льстит его чувство, его внимание. Он был старше нее, безумно талантлив, чувство его было зрелым, тем более ценным, что этот человек, казалось, вообще не был создан для любви — он был слишком сложным, слишком закрытым, слишком израненным. Она не хотела чувствовать гордость, но проклятое самодовольство впервые проявило себя и никак не желало уходить. Он любил ее со всеми ее недостатками, ее неуверенностью и слабостью. А она… любит она его?       Когда они наконец поднялись из-за стола и пошли в музыкальную комнату, он пропустил ее вперед, и она ощутила на своем затылке его дыхание. И ей захотелось обернуться, прижаться к нему, уткнуться носом в его темный свитер. Но она как-то внутренне сжалась, застеснявшись своего порыва, и не посмела осуществить желаемое.       Она вдруг ощутила себя маленькой, глупой дурочкой. Еще в своих чувствах не разобралась, но ждет ухаживаний, которые наверняка обнадежат Эрика, который каждый ее взгляд и жест воспринимал с болезненным преувеличением. С ним ведь никто никогда не был нежен, он был лишен тепла всю сознательную жизнь.       Эрик закрыл за ними дверь, и Кристина почувствовала, как сердце ее забилось чаще от сладкого, опасного предчувствия, которое теперь возникало всякий раз перед их уроками. — А теперь, — голос Эрика вернулся к привычной, чуть насмешливой интонации, в в которой теперь открыто слышалась благоговейная нежность, — займемся вашим голосом, а после сольфеджио. И никаких поблажек, мадемуазель Даэ, даже если вы будете строить мне глазки. — Я не строю глазки! — возмутилась она. — Конечно, нет, — он взял ее за руку и повел к роялю, и его пальцы сжали ее ладонь с такой бережной силой, что у Кристины перехватило дыхание. — Вы специально меня смущаете, — выдохнула она. — Я стараюсь, — ответил он, и в его улыбке, наконец, не было ни тени горечи.

***

      Вечер следующего дня выдался на редкость спокойным. Кристина уже собиралась уходить, закончив дела в деканате, когда в коридоре её окликнул знакомый голос. — Кристина! Какая встреча!       К ней, с противоположной стороны коридора, направлялся Рауль, он был в расстёгнутом пальто, весь какой-то взлохмаченный, растрепанный, с большим бумажным пакетом в руках.       Его лицо осветилось мальчишеской радостью при виде подруги, и Кристина невольно зарделась, потому что проходящие мимо нее студентки, заметившие к кому приковано внимание Рауля, окинули ее оценивающими, ревнивыми взглядами. — Рауль, — неловко улыбнулась она, хватаясь за лямку рюкзака, висящего у нее на плече. Ей отчаянно хотелось спрятать куда-нибудь свои неловкие руки, которые не умели лежать и висеть вдоль тела так, чтобы это было красиво и непринужденно. — Ты не мог бы говорить потише? Мне как-то не по себе, когда все смотрят на нас. — Понял, больше не буду рисковать честью прекрасной барышни, — серьезно отозвался Рауль, но в глазах его плясали бесенята. — Ты чего тут так поздно делаешь? На пересдачу что ли ходила?       Кристина выпрямилась, откинув за плечо косу и подозрительно взглянула в хитрые голубые глаза друга, а затем перевела взгляд на его пальто: — Я пока еще не настолько низко пала. А ты что тут делаешь? И что с твоим видом, подрался? — Фи, — Рауль притворно скривился, — как плохо ты думаешь обо мне. Я всего лишь занес преподу свою работу, день зачета я проспал…       Им все еще было неловко говорить друг с другом, даже несмотря на то, что они примирились после случившегося в Перросе. Оба очень старались быть дружелюбными друг с другом, чтобы вернуть прежнюю близость, и эти старания казались такими нарочитыми и бестолковыми, что казалось хуже некуда. А ведь раньше они были самыми близкими людьми друг другу.       Словно перехватив сожаление Кристины, Рауль сказал: — Слушай, ты не занята сегодня? Может, зайдёшь к нам? Филипп сегодня обещал быть дома. Мы тебя давно не видели, оба соскучились, хотя, признаюсь, я все-таки сильнее, — он очаровательно улыбнулся. — Филипп нанял нового повара, готовит сказочно. Посидим, пообщаемся.       Кристина заколебалась. Она действительно не была в их доме с осени — с тех самых пор, как началась вся эта кутерьма с тайными уроками, Эриком, побегом в Бретань, конкурсом и прочими радостями ее жизни. И Рауль теперь смотрел на неё с такой надеждой, с таким щенячьим восторгом, что отказать было просто невозможно. Но это предложение было таким внезапным, она не привыкла к таким спонтанностям, ко всему готовилась максимально заранее. — С удовольствием, — кивнула она наконец, а потом спохватилась. — Только мне нужно будет поработать. Задание сдавать уже в пятницу, а у меня ничего не готово. Если я не сдам, преподаватель меня просто убьёт. — Она пыталась говорить обычным тоном, но в голосе против воли проскочила тёплая нотка, которая, в прочем, пролетела мимо Рауля.       Он, услышав согласие, сразу же подхватил Кристину под руку и повел в сторону выхода. — Поработаешь, не переживай, посадим тебя в кабинете Филиппа или в столовой, где тебе будет удобно. Филипп будет рад. Он всё спрашивал, как ты поживаешь. Беспокоится, черт, а сам делает вид, что из праздного любопытства спрашивает…       Они вышли на улицу, и Кристина глубоко вдохнула сырой, пахнущий оттепелью воздух. Внутри у неё всё пело от какого-то необъяснимого спокойствия. Было это из-за того, что в жизни многое стало наконец проясняться, или от того, что у нее была столь важная тайна от целого мира? Кристина не могла пока объяснить себе это удивительное чувство внутренней уверенности и твердости, но оно ей безумно нравилось. Исчезла внутренняя дрожь, вечный холод и уныние, которые, словно жуткие призраки вечно сопровождали ее после смерти отца.       Они решили немного пройти пешком, сколько получится — Рауль специально предложил прогуляться, чтобы поговорить. Но разговор не клеился. Они перебрасывались ничего не значащими фразами о погоде, о парах, о каком-то общем знакомом, который провалил экзамен. Кристина скомкано рассказала о том, как прошел зачет по истории искусств, и как злой преподаватель по проектированию заставил почти всю группу переделывать работы, над которыми они корпели весь семестр. На протяжении всего рассказа, она ловила себя на мысли, что ей трудно подбирать слова. Раньше с Раулем было легко, они могли болтать часами обо всём на свете, а теперь все их реплики казались донельзя фальшивыми, натянутыми, как в дурной театральной постановке.       Кристина не могла честно рассказать ему о своих делах и волнениях, об Эрике, о том, как ее словно на магнит тянет и тянет в его квартиру, ближе к истинному искусству. Рауль даже не был в курсе, что она занимается музыкой и готовится к поступлению, а ведь раньше он был тем человеком, которому она безоговорочно поверяла все свои тайны. Он поддерживал ее, пытался помочь. Благодаря нему и его неловкой попытке позаботиться, когда он принес ей листовку с новостью о прослушивании в какой-то местный любительский театр, она связала свою жизнь с месье Деко.       В ее жизни столько происходило, а она даже не могла разделить это с лучшим другом. Рауль, наверное, считал ее сумасбродкой, особенно после той поездки в Перрос. Уехала, ничего не сказала, разругалась со всеми…       Рауль, кажется, тоже чувствовал эту стену. Он не спрашивал, куда она стала пропадать, почему больше не звонит, не давил, не пытался выведать тайну. Просто шёл рядом и иногда бросал на неё быстрые, тревожные взгляды.       До дома они добрались довольно скоро. Рауль, будто бы опасаясь, что Кристина передумает или вовсе растворится в воздухе (от нее ведь теперь можно было ожидать что угодно), быстро открыл дверь и пропустил подругу вперед с поистине рыцарским жестом. — Проходи, раздевайся. Я сейчас чай поставлю.       Кристина, остро ощущающая, как ее сковывает несчастная неловкость, скинула пальто, повесила его на вешалку и прошла в гостиную. Здесь было светло и просторно, пахло кофе и старыми книгами. На журнальном столике лежал раскрытый учебник по менеджменту — Рауль, видимо, читал перед уходом. Всё было так… обычно, так просто и уютно, что она невольно залюбовалась обстановкой, хотя видела все это, наверное, не одну сотню раз — Филипп редко что-то менял в своей внешности, привычках, интерьере дома. — Брат ещё не вернулся, — сказал Рауль, заглядывая в гостиную. — Но обещал быть к ужину. Ты не стой столбом, садись, работай, а я потом проверю.       Он шутливо погрозил ей пальцем, в ответ Кристина показала ему кулак. — Скажи пожалуйста, — она выудила из рюкзака папку с бумагой, — где мне лучше устроиться, чтобы не мешать? — Иди в кабинет, — махнул рукой Рауль. — Там большой стол, Филипп всё равно редко им пользуется. Я заварю чай, закажу нам ужин и приду к тебе.       Она прошла в кабинет — просторную комнату с высокими потолками, где пахло кожей и старым деревом. Стол, за которым она устроилась, был массивным, с зелёной суконной столешницей, заставлен книгами и какими-то папками. Кристина аккуратно сдвинула бумаги в сторону, разложила свои старенькие, «позорные» чертежи, как выразился бы месье Деко, чистую бумагу, карандаши, линейку, и принялась за работу.       Задание было не из лёгких: успеть за один вечер то, на что их группе был отведен целый семестр, причем исполнить нужно было так, словно она пахала над альбомом денно и нощно, не разгибая спины, иначе Эрик от нее не отвяжется и отправит на пересдачу. Теперь, конечно, пересдачи Кристина не боялась, но заниматься ненужной бюрократией, тратить лишние нервы, ей не хотелось.       Идей не было, надежды тоже, но в тишине кабинета, под мерное тиканье напольных часов, линии ложились на бумагу ровнее, мысли текли яснее и все казалось не таким беспросветным и страшным. Кристина даже не заметила, как Рауль принёс чай и печенье, оставив их на краю стола. Боясь ее потревожить, он тихонько спросил, не нужно ли ей чего. — Всё хорошо, — рассеянно улыбнулась она, не поднимая головы. — Я набросала основы всех планов, осталось разобраться с деталями, обозначениями и вычертить рамки. В принципе, это можно будет доделать завтра… Я, наверное, так и сделаю, но сперва еще пару моментов перепроверю. А потом можем попить чаю или фильм посмотреть, как захочешь. — Какие у тебя строгие преподаватели, — заметил Рауль, заглядывая через её плечо. — Это что, тот самый злой препод по проектированию задаёт такие объёмы? — Да, но вообще-то он строгий, а не злой, — Кристина провела карандашом по линии карниза. — Но справедливый. Если работать как следует, он не придирается… Ну, во всяком случае, почти. — А если не работать? — Будешь как я, переделывать до бесконечности, — Кристина криво улыбнулась.       Филипп вернулся домой около восьми. Пальто его болталось на плечах не застегнутым, словно на улице был как минимум апрель, из незакрытого портфеля торчали уголки папок. Выглядел Филипп чрезвычайно взвинченным и до некоторой степени раздраженным. Рауль встретил его в прихожей. — Ты останешься ужинать? — спросил он, закрывая за ним дверь. — Я на минутку, — ответил Филипп, потирая переносицу. — Мне нужно забрать контракты из кабинета и ехать дальше. В мэрии завтра совещание, а документы не готовы.       Он обошел брата и протопал сразу в кабинет, где на пороге замер удивленный.       За его столом, склонившись над чертежами, сидела Кристина. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака её светлые волосы, сосредоточенное лицо, тонкие пальцы, выводящие линии на ватмане. Она была так поглощена работой, что не услышала его шагов.       Филипп хотел было окликнуть её, но взгляд его упал на разложенные бумаги. Среди них была папка с университетским штампом, а на титульном листе, очень толсто черным маркером было выведено: «Преподаватель: Э. Деко». Даже издалека ошибиться было невозможно.       Сердце Филиппа пропустило удар. Он сделал пару шагов вперед, бросил взгляд на чертёж, на небрежные пометки, сделанные красной ручкой — ошибки быть не могло, не могло быть и совпадения, это тот самый Э. Деко, который до зубного скрежета ему надоел. — Кристина, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Она вздрогнула и подняла голову. На её лице промелькнуло смущение, видимо, она не ожидала, что её застанут за работой в чужом кабинете. — Филипп! Простите, Рауль сказал, что можно здесь… Я сейчас всё уберу. — Не нужно, — он прошёл к столу и, как бы невзначай, опустил взгляд на её чертежи. — Работай, я только документы заберу.       Кристина кивнула и снова склонилась над ватманом, но внутри у неё всё оборвалось. Она заметила, как его взгляд скользнул по папке с фамилией Деко, задержался на секунду дольше, чем следовало, и тут же переместился на документы для бюро.       Он видел. Он все видел.       Сердце забилось где-то в горле. Она заставила себя дышать ровно, не поднимать головы, делать вид, что полностью поглощена работой. Но карандаш в её пальцах вдруг стал непослушным, линии поползли криво. — Как учёба? — спросил Филипп небрежно, перебирая свои папки. — Рауль говорил, тебе не очень нравится специальность? — Да, — ответила она, не поднимая глаз. — Но пока приходится… заниматься тем, что есть.       И с чего вдруг он решил поговорить с ней по душам? В последний раз она с ним говорила о жизни, когда ей лет десять было? Они тогда обменивались обещаниями в вечной дружбе, а следующим летом Филипп вдруг стал слишком взрослым, чтобы тусоваться с «малышней», как он окрестил их с Раулем. — Сложно, наверное, заставить себя работать? — он говорил легко, почти рассеянно, но каждое его слово отдавалось в ней тугой, болезненной пульсацией. — Архитектура требует безраздельного внимания и усидчивости. — Да, — повторила она, чувствуя, что голос начинает её подводить. — У меня не очень получается. Если бы не Мэг, моя подруга, я была бы среди отстающих.       Она провела карандашом по бумаге, но рука дрогнула, и штрих получился жирным, некрасивым. Кристина замерла, боясь, что Филипп заметит ее дерганность.       Тот и бровью не повел, взял со стола последнюю папку, сложил всё в портфель. Движения его были неторопливыми, спокойными. Слишком спокойными для человека, который только что увидел на столе фамилию своего главного конкурента. — У вас в университете, я слышал, сильные преподаватели, — сказал он как бы между прочим.       Кристина кивнула, чувствуя, как в висках пульсирует кровь.       Почему-то, в присутствии Филиппа, Кристина всегда ощущала липкую, неприятную дрожь, чем-то даже напоминающую ту, что возникала в ней прежде в присутствии Эрика. Удивительно, как они могли настолько ненавидеть друг друга, если так похожи. — Требовательные, — выдавила она из себя. — Но это хорошо, наверное. — Наверное, — согласился Филипп. Он взял портфель и направился к двери, но у порога задержался. — Кристина, ты… Не возвращайся домой одна. Пускай Рауль тебя отвезет. Я потом у него спрошу. — Хорошо, спасибо, — она наконец подняла на него глаза. Её улыбка была вежливой, спокойной, но внутри всё дрожало.       Филипп кивнул и вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.       Кристина перевела дух и с силой сжала карандаш. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как в груди разрастается липкий, холодный страх.       Он видел фамилию. Он знает, что она учится у него. Чем это грозит? Видел ли он их вместе в тот раз в церкви?       Она убрала папку с именем Эрика в сумку, подальше от чужих глаз, и снова взялась за карандаш, но руки ее так сильно дрожали, что она никак не могла продолжить работу.       В коридоре Филипп надел пальто. Рауль вышел проводить брата. — Ты чего такой задумчивый? — спросил он, заметив выражение лица Филиппа. — Ничего. Просто подумал… Кристина хорошо выглядит. Поправилась, что ли.       Рауль удивлённо посмотрел на него, но ничего не сказал. Мало ли, брат переутомился.       Филипп вышел на улицу. Ночной воздух был влажным и промозглым, но он почти не чувствовал холода. В голове у него крутились мысли далекие от простых бытовых трудностей. Кристина явно что-то сообразила по его расспросу, не спроста она так встревожилась. Вся изъерзалась на стуле, пока он не вышел. Значит, Деко как-то связан с ней, в этом он не ошибся. Но как узнать наверняка? Пока у него были лишь косвенные доказательства и какое-то смутное воспоминание о том вечере в церкви.       Он сел в машину, но двигатель не завел. Взгляд его метнулся к освещенным окнам дома. Там, в кабинете, сидела девушка, которую он знал почти с детства. Девушка, которую его брат, кажется, любит. Девушка, которая, сама наверняка не знала, во что оказалась втянута и кем.       Кем… Деко, старый черт, наверняка не рассказал бедной девочке о том, кто он такой и что он сделал. Такими нелицеприятными фактами биографии обычно не принято делиться, особенно, если ты такой гнилой человек, как Деко. Если бы Кристина только знала… Если бы она узнала…

***

      Кристина тщетно пыталась возобновить работу над чертежами. Карандаш выводил неровные, дрожащие линии, а мысли возвращались к одному и тому же: взгляд Филиппа, задержавшийся на папке с фамилией Деко, его пространные вопросы о преподавателях, об учебе. Как отвратительно находиться с этим человеком по разные стороны баррикад. Он все понял, обо всем догадался, но сделал вид, что разговаривал с ней из праздности или дурацкой учтивости.       И она хороша. Врет всем вокруг, самым близким людям, и притворяется прежней Кристиной, которой больше нет. Которая растворилась в тот день, когда Эрик Деко утер ее слезы и пообещал свое покровительство.       Они с Раулем сели смотреть какой-то фильм, но Кристина не запомнила ни названия, ни сюжета. Какая-то дешевая поделка, должная быть ужастиком. Ее разум, охваченный тревогой, лихорадочно анализировал все, что касалось Филиппа. Может он просто случайно заметил папку и увидел совпадение? Ведь может быть и так, далеко не факт, что он что-то заметил в церкви. Она же видела, что он даже не смотрел в их сторону. Рауль вот ничего не заметил.       Как же она корила себя за то, что согласилась пойти этим вечером к Раулю. Думала, что убьет двух зайцев сразу — и с другом время проведет, и позанимается, в итоге и то, и другое вышло крайне скомкано, да еще и Филипп с его вопросами. Она прямо комбо неудач собрала. Когда она засобиралась домой, Рауль объявил ей, что отвезет ее, так как час уже поздний.       Пока он накидывал ей на плечи пальто, поправлял сзади шарф, придерживал перед ней дверь, его лицо было таким открытым, таким добрым, что Кристине вдруг стало мучительно стыдно за ту ложь, из которой была соткана её жизнь. — Ты сегодня молчаливая, — заметил он осторожно, помогая ей пристегнуться в машине. — Просто устала немного, — улыбнулась она, но улыбка вышла натянутой. — Проект сложный, страшно завалить опять. Еще одного шанса не будет исправиться, только пересдача. — Препод, наверное, совсем вас загонял, — Рауль произнёс это с лёгкой усмешкой, без всякого умысла, но упоминание Эрика, прозвучавшее из его уст, заставило Кристину внутренне сжаться. — Он просто требовательный, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Будет вести у нас проектирование до конца обучения, так что, наверное, чувствует особую ответственность…       Ехали молча, и, если бы Рауль не включил радио, Кристина бы совсем довела себя до ручки. Но вот салон наполнил приятный легкий джаз, и внутреннее напряжение словно немного ослабило хватку, позволив Кристине хотя бы немного взять себя руки и мысленно составить план действий.       Она достала телефон и написала короткое сообщение, стараясь ни задумываться о своих страхах: «Филипп что-то знает о нас, увидел вашу фамилию в моих чертежах и задавал странные вопросы. Может быть, мне показалось…».       Ответ пришёл через минуту: «И каким же таким непостижимым образом, ваш чертеж, мадемуазель, оказался у господина Шаньи?».       Кристина тупо посмотрела на экран. Пальцы замерли над клавиатурой. Что ей было ответить? Что она попросила отгул от урока музыки, чтобы побыть с матерью дома и заняться исправлением своей «позорной» работы, а вместо этого поехала к Раулю? Она, конечно, немножко поработала, но…       Пока она раздумывала, пришло еще одно сообщение: «Искренне уповаю на ваше благоразумие. Вы ведь не ходили к нему домой?»       Как бы то ни было, Кристина не желала впускать обман в их с Эриком отношения. Страшно, тревожно, но нужно рассказать, как есть, иначе между ними снова возникнет стена, еще более толстая, чем прежде, когда она не знала его жизни, его трагедии, его настоящего лица.       Она кратко написала, как было дело, попросила прощения, что так глупо подставила их обоих.       Ответ пришел почти сразу: «Поговорим об этом завтра. Напишите мне пожалуйста, как доберетесь до дома.»       Она ожидала гнева, или, по крайней мере, ответа, исполненного разочарованием или ревностью, но Эрик, кажется, решил не устраивать сцен по телефону. Отложил до завтра, завтра и задаст ей сполна.       Машина мягко покачивалась на поворотах. Рауль молчал, поглядывая на неё с тревогой — она, наверное, выглядела бледной и растерянной. Кристина убрала телефон в карман и уставилась в окно, где проплывали огни ночного Парижа. — Кристин, у тебя точно все нормально? — спросил Рауль, когда они подъехали к её дому. — Ты же знаешь, если что, я и Филипп, мы всегда к твоим услугам. Если что-то случилось, ты можешь обратиться к нам за помощью. — Да, все в порядке, Рауль, спасибо тебе, — она выдавила улыбку. — Мне просто из-за зачета тревожно.       Кристина вышла из машины, помахала ему на прощание и скрылась за дверью парадной. Дома было тихо — мадам Валериус уже спала, оставив Кристине на столе ужин и записку. Убрав еду в холодильник до завтрака, Кристина прошла в свою комнату, не зажигая света, села на кровать и достала телефон.       «Я дома. Добралась благополучно».       Она испытала смутные муки смущения, пока набирала эти простые слова. Месье Деко сейчас где-то там, далеко от нее и Бог-весть что думает о ней и ее бездумном поведении.       Ответ пришёл сразу, будто бы Эрик только и ждал ее сообщения: «Хорошо. Спокойной ночи, Кристина».       Она отложила телефон в сторону, скинула тапочки и забралась на кровать, обхватив колени руками. За окном шумели проезжавшие машины, горланила какая-то подвыпившая компания, вывалившаяся на улицу, чтобы покурить. Из гостиной доносилось громкое тиканье напольных часов, купленных мамой в антикварном. Эти привычные звуки погрузили Кристину в состояние глубокой задумчивости, в некий транс, в котором она наконец позволила себе задуматься об их с Эриком отношениях, которыми она так глупо сегодня рисковала.       Что она все-таки испытывает к этому человеку? Любит ли она его, или это просто девичий трепет, вызванный ухаживаниями достойного, статного кавалера?       Это было самое трудное, самое мучительное из всего, что ей приходилось примерять на себя. Она перебирала свои чувства, пытаясь уловить в них ту самую ноту, которая превратила бы благодарность в нежность, восхищение в страсть, а жалость в ту всепоглощающую любовь, которую он так жаждал.       Она любила его голос, который с одинаковой страстью и силой умел чаровать ее пением, и распекать. Она любила, как он смотрел на неё с такой невыносимой, беззащитной надеждой, когда думал, что она не видит. Ее грело его чувство, его покровительство, ее уязвимость перед ним. Подчас она ощущала какое-то невообразимое, головокружительное волнение, как при влюбленности. Она все время ждала, что же Эрик сделает, прикоснется ли к ней, обнимет, придержит за талию.       Но можно ли назвать это настоящей любовью, которая должна быть между мужчиной и женщиной? Или это лишь отклик на его боль, его одиночество, его отчаянную потребность быть любимым? Ее врожденное желание нравиться и быть для кого-то самой прекрасной? Она не знала, и это незнание казалось ей предательством, обманом по отношению к нему. Разве она не заигрывает с его чувствами? Это ведь она предложила ему ухаживать за ней, сказала, что он может рассчитывать на нее, ведь она готова только к серьезным отношениям. В нее ведь никто никогда не влюблялся раньше, поэтому опыта в делах сердечных у Кристины не было, она не могла ни в себе разобраться, ни в других людях.       А ведь Эрик мог бы встретить кого-то еще, если бы только перестал так ненавидеть всех вокруг. Может быть, нашлась бы женщина, для которой он стал бы всем, которая бы любила его так, как он того заслуживает…       При мысли о какой-то другой женщине, пусть абстрактной, Кристину почему-то замутило. Она живо представила себе, как дама из ее воображения, имевшая, почему-то, внешность мадам Гонсалес, хозяйничает дома у Эрика, пока она, Кристина, занимается с ним в музыкальной комнате. Урок заканчивается, и Кристина должна идти домой, а мадам Карлотта и Эрик остаются вдвоем.       Ужасно.       Кристина с яростью вжала лицо в ладони, пытаясь выбросить этот навязчивый образ из головы. Ни одна женщина, кроме нее, не знает месье Деко так, как она. Ни одна не знает, что ему нужно, как о нем заботиться… А он открылся ей, только ей доверился. И он любит ее целиком, без остатка — с её страхами, её неуверенностью. Он любит её, даже не зная, любит ли она его, и эта безоговорочная преданность была такой невыносимой…       Кристина подошла к окну. За стеклом таял январский вечер, и в отражении она видела своё растерянное лицо.       Что если она никогда не сможет? Что если жалость и нежность — это всё, на что она способна?       Мысль об этом была такой острой, что Кристина зажмурилась. И тут же перед глазами возникло его лицо. Она еще не видела его без полного грима, только без накладного носа, но была уверена, что без слоев краски, которую иной раз можно было различить на коже, если сидеть слишком близко, он выглядит еще беззащитнее. А его взгляд, такой молящий и пронзительный… У нее все внутри переворачивалось от осознания того, что она одним своим словом, одним ласковым жестом может сделать его счастливее.

***

      Эрик тысячу раз пожалел, что не потребовал, чтобы Кристина немедленно ехала к нему. Можно было бы вызвать такси или приехать за ней самому… Они бы все обсудили, он бы заставил ее в подробностях пересказать случившееся, вспомнить все нюансы и детали, малейшие оттенки интонаций, с которыми настырный Филипп де Шаньи к ней обращался.       Увы, Эрик побоялся, что в том сказочном настроении, в котором он пребывал после сообщения Кристины, он просто не выдержит, сорвется, и снова чем-нибудь напугает бедняжку. Так что он как и всякий осознанный, ответственный человек, ворочался теперь с боку на бок, сбрасывал одеяло, снова натягивал, не зная, как справиться с одолевающими его чувствами. Мысли кипели, обжигая все нутро. Зато Кристина спокойно спала у себя дома, и не терзалась обидой и болью, как было бы, если бы он все-таки наговорил ей лишнего.       Он сел в постели, провёл рукой по лицу, уставшему за день от грима и протеза. Гнев поднимался медленно и неумолимо. Гнев на проклятого Филиппа — за то, что тот суёт нос не в свои дела. Гнев на Кристину — за то, что она променяла урок с ним на это убожество, пообещала побыть с матерью, чтобы якобы не вызывать у той лишних подозрений, а сама ускакала к двум недоумкам. Гнев на себя — за то, что не удержал, не запретил, не придумал, как оградить её от этого грязного, грешного мира.       И со всем этим справляться опять предполагалось ему. Все, как всегда.       Конечно, он ни за что бы не взвалил все эти проблемы на Кристину, он даже не предложит ей участвовать в их разрешении. Это его ответственность, и с его опытом, связями, чутьем и навыками, он вполне в состоянии удержать ситуацию под контролем. Но жить постоянно как на бочке с порохом он тоже не хотел и не собирался, нужно было сделать что-то, чтобы обеспечить им с Кристиной мирную любовь и существование…       Ревность оказалась куда острее и болезненнее гнева. Она впилась в грудь, как заноза, и ныла так неистово, что Эрик несколько минут просидел, согнувшись, пытаясь взять себя в руки. Он представил Кристину с Раулем, увидел их вдвоем как тогда, в церкви, когда, стоя друг подле друга, они были похожи на молодую и счастливую пару, намеревающуюся венчаться ближайшей весной. Потом вдруг Рауля, в его воспаленном воображении, заменил Филипп — наглый, отвратительный казанова, не имеющий ни малейшего понятия об истиной любви, умеющий только брать и пользоваться. Здравый смысл подсказывал, что Кристина в безопасности, Шаньи не сделают ей ничего дурного, Рауль ее старый друг, а Филипп всего лишь брат этого друга, много о себе возомнивший. Но остановить свою ярость Эрик не мог. Ему было больно и обидно, а значит больно должно было стать всем.       Он встал, накинул халат и вышел в гостиную. Здесь было темно, только уличные фонари отбрасывали на пол жёлтые прямоугольники. Эрик зажег свет и подошёл к шкафу, в котором хранил дорогой алкоголь. Он достал бутылку виски, налил в тяжёлый стакан и медленно выпил, чувствуя, как внутри расползается жар, осушая бурю.       Филипп не дурак, он наверняка начал копать в его сторону, и наверняка опасения Кристины, которыми она поделилась в СМС, были не беспочвенными. Вероятно, он заметил их вдвоем в церкви и что-то заподозрил, а теперь, не без помощи Кристины, у него появилось больше шансов узнать, что к чему.       И как на грех, Эрик только-только предпринял первые действия, чтобы уничтожить компанию Филиппа. За это обязательно последует месть, мелочный Шаньи не сможет удержаться и не ударить, и бить он будет по Кристине.       Если это случится… Что ж, в этом случае, Эрика больше ничего не будет удерживать.

***

      Филипп вернулся в офис уже за полночь. Прошел в своей кабинет, подсвечивая себе путь фонариком на телефоне. Сейчас ему не хотелось яркости, жужжания ламп над головой, поэтому он лишь включил настольный светильник. Теплый желтый луч выхватил из темноты стопку документов на столе и потемневшее от времени кожаное кресло. Филипп сел, откинулся на спинку и закрыл глаза.       Он и не помнил, когда отдыхал в последний раз. Каждый день работа, работа, сплошная работа, разъезды и совещания — все, чтобы поддерживать семейное наследие на плаву.             Стоило ли оно того? В последние годы у их фирмы дела шли не очень, заказы были, и не маленькие, но от былой известности остались лишь приятные воспоминания и гордость. Нужно было как-то восстанавливать положение и репутацию, учить бездельника Рауля, который должен, в случае чего, перехватить руководство компанией. Наследников у Филиппа не было и он не знал, будут ли когда-нибудь. У него ни на что не было времени.       Зазвонил телефон. Филипп с раздраженным вздохом выудил его из кармана и взглянул на экран — звонил его заместитель, у которого должна была состояться встреча с потенциальным инвестором. — Месье де Шаньи, простите, что так поздно, — голос в трубке звучал встревоженно. — Наш инвестор… он передумал. Говорит, что получил более интересное предложение.       Филипп молчал, чувствуя, как где-то в груди закипает холодная, тяжёлая ярость. Ему даже не требовалось спрашивать чье предложение оказалось интереснее. Разумеется, Деко. Проклятый вездесущий паук, который просто не мог упустить такую жирную выгоду.       Бизнес, теперь еще и девушка, которую его брат… Которую он сам… — Что-то ещё? — спросил Филипп, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Э… Да. Наши партнёры из мэрии тоже начали колебаться. Говорят, что проект Деко более инновационный. Если мы в ближайшее время не внесем значительные изменения, боюсь, что наш заказ уплывет в руки Деко. — Я понял, — перебил Филипп. — Завтра будем разбираться.       Он положил трубку, не дожидаясь ответа коллеги, и уставился перед собой в темноту. Это выходило за все мыслимые рамки дозволенного. Наглости Деко можно было позавидовать. Он посмел сунуться в конкурс, от которого открещивался левой пяткой, и ради чего? Ясное дело, чтобы насолить ему. И вот с этим типом связалась Кристина? С этим бесчестным чудовищем?       Филипп довольно хорошо знал Кристину, даже больше, чем она сама думала, поэтому он не мог поверить, что во всем этом не замешана какая-то грязная интрига. Что если Деко использует ее, чтобы приблизиться к нему, к делам его фирмы? Может это он придумал выгодный предлог, чтобы Кристина оказалась со своими чертежам за столом Филиппа? Таким образом можно было дотянуться до любых документов, любых проектов, которые Филипп так безалаберно бросал в своем кабинете.       Это нельзя было так оставлять. Филипп не может позволить Кристине оказаться в такой опасности. Она еще слишком молода, неопытна, где ей разобраться с такими как Деко. Но как проверить все эти догадки наверняка? Как узнать, что Кристину и Эрика Деко связывает что-то?       Филипп выдвинул верхний ящик стола и достал записную книжку. Где-то у него был записан один полезный телефон, который сейчас мог быть очень кстати.