Когда солнце сядет

Сознание вернулось к Уиллу медленно. Первым пришло ощущение леденящего холода и странное, знакомое давление на теле. Он открыл глаза и перед собой обнаружил багровый, пульсирующий свет. Стены, похожие на обнажённые мышцы. Чёрные, жилистые лозы, туго охватившие его конечности. Память ударила, как кувалдой. Не снова. Только не снова. Детские кошмары, спрятанные глубоко в подвалах памяти, вырвались наружу: бесконечная, удушающая темнота того места, шепот Истязателя в голове, страх, что его никогда не найдут, что он навсегда останется частью этого кошмара. Дыхание перехватило, сердце заколотилось, стуча в рёбра как птица в клетке. Паника, чистая и животная, начала подниматься по горлу, грозя криком. — Эй. Эй, Уилл. Тише. Я здесь. — голос был тихим, спокойным, совсем рядом. Уилл резко повернул голову. Это Майк. Он висел, тоже прикованный к стене. — Дыши, — сказал Майк, и в его тоне не было паники, только усталая сосредоточенность. — Просто дыши. Смотри на меня. Уилл пытался вдохнуть, воздух Изнанки обжигал лёгкие, но он заставил себя следовать за ритмом спокойного дыхания Майка. Не мог дотронуться, но мог видеть его. Майк был здесь, вместе с ним. — Я снова тут, — прошептал Уилл. — Мы тут, — поправил его Майк. — Ты не один. Всегда помни: я рядом. Паника медленно отступала, сменяясь леденящим осознанием их положения. И тогда Уилл заметил тёмные, запёкшиеся полосы на лице Майка. Это была кровь. — Твоё лицо… что он с тобой сделал? — голос Уилла дрогнул уже по другой причине. Майк безуспешно попытался стряхнуть прядь волос со лба, мешавшую обзору. — Да ничего. Обычные царапины. Ты тоже, кстати, выглядишь не лучше. Видел бы ты себя в зеркале. Он пытался шутить, выдавливая из себя натянутую улыбку. Но Уилл, выучивший за годы дружбы каждый оттенок его выражения, видел под ней жёсткую, как струна, напряжённость в уголках рта, сведённые брови, и ту самую, глубоко запрятанную боль, что на мгновение мерцала в его тёмных глазах, прежде чем быть снова загнанной внутрь. Стало ясно, кристально и неопровержимо: в этой искажённой реальности баланс сил был нарушен. Положение Майка было не просто шатким, оно было смертельно хрупким. И в этот момент, глядя на его запачканное кровью лицо, Уилл дал себе обещание. Он сделает всё, что в его силах. Он будет использовать каждую частичку своей проклятой связи с этим местом, каждый обретённый навык, каждую вспышку боли не для того, чтобы выжить самому, а для того, чтобы защитить его. Пока рядом был Майк, ни трясина панических воспоминаний из детства, ни всепоглощающая ярость Векны, ни сама извращённая плоть Изнанки не могли вселить в Уилла настоящий ужас. Но их диалог не успел начаться, как был разорван чужим появлением. Векна материализовался из тени, как сама эта реальность. Медленными шагами он сократил между ними дистанцию и явился перед Уиллом. Тот почувствовал, как ледяные когти тянутся к его сознанию, пытаясь зацепиться, проникнуть, контролировать. Он тут же вжался в стену, зажмурившись от напряжения. — Эй, урод! — крикнул Майк, его голос, обычно такой сдержанный, теперь резал тишину нарочитой грубостью. — Я вообще-то тоже здесь! Или боишься, что не справишься со мной? Давай разберёмся! Векна даже не повернул голову. Его внимание было целиком на Уилле. Давление в голове Уилла нарастало, становясь невыносимым. Его пытались переделать, подчинить себе, стереть все ненужные воспоминания, которые мешали. Но Уилл сопротивлялся, в нём была ярость. Ярость за себя, за Майка, за всё, что у них отняли. Он не собирался снова становиться пассивным приёмником. «Нет», — прошипел он сквозь стиснутые зубы, не Векне, а тому вторжению внутри себя. Он представил стену, покрытую шипами. Острые, колючие, сделанные из всего своего страха и гнева. И мысленно вытолкнул из себя невидимую силу. Векна слегка отклонился назад, будто почувствовав лёгкий толчок. На мгновение давление ослабло. Уилл открыл глаза. В них не было страха. Был стойкий, холодный блеск сопротивления. Он встретился взглядом с пустотой глазниц и не отвёл его. Векна замер, изучая его. Потом его безжизненный голос прозвучал в его логове очень отчётливо: — Впечатляет. Твоя сила воли поистине поражает. Но у нас ещё есть время с тобой, Уилл. А у него... — взгляд скользнул к Майку, — …нет. Эта среда губительна для людей. Пока он здесь, он будет медленно умирать. Посмотрим, будет ли твоя решимость также непоколебима. — И он растворился, оставив их вновь в пульсирующем полумраке. — Верь в меня, я всё выдержу, — сразу отвечает Майк на появляющиеся нотки сомнения в лице Уилла. Шло время. Это повторялось снова и снова. Векна возвращался с новыми подходами. То это была леденящая, ментальная атака, пытавшаяся разорвать связь Уилла с собственными воспоминаниями, подменить их ложью и отчаянием. То физическое давление, сжимающее воздух в лёгких, пока в висках не начинало ломить, но при этом бережно обходившее Майка, демонстративно оставляя его невредимым, живым укором и потенциальной жертвой в одном лице. То тонкие, ядовитые намёки, вбрасываемые прямо в сознание, о хрупкости человеческой плоти в этой среде, о медленном угасании, которое не остановить. Но каждый раз Векна натыкался не на простое сопротивление, а на несокрушимую стену. Воля Уилла не гнулась и не трескалась под давлением. Она становилась только крепче, закаляясь в каждом новом противостоянии. Он не кричал от ярости и не молил о пощаде. Он просто отказывался подчиняться. Молча, сжимая зубы до хруста, или встречая пустой взгляд Векны своим собственным, полным не угасающего, а холодного, рационального гнева. Он научился отстранять боль, как шум, и фокусироваться на главном — на Майке, чьё дыхание он слышал сбоку. И Майк наблюдал. Сперва с ужасом и состраданием, а потом с нарастающим, немым изумлением. Перед ним был не тот тихий, ранимый Уилл, которого он привык опекать. Это был кто-то другой. Неукротимый. Настоящий Паладин из их детских фантазий, но воплощённый в реальност, и брошенный в самую гущу настоящего, а не вымышленного кошмара. Восхищение медленно прорастало сквозь страх, горькое и щемящее. Он им восхищался. Но Изнанка не даровала долгих моментов для восхищения. Через некоторое время — часы? дни? Майк начал слегка покашливать. Сначала это было почти незаметно, просто лёгкое першение, сбивающее ритм дыхания. Потом кашель стал глубже, отрывистее, оставляя на губах странный, металлический привкус. Его движения, обычно такие резкие и уверенные, приобрели непривычную вялость, будто каждое усилие давалось с трудом. Мышцы отказывались слушаться, тело стало непослушным грузом. Тени под его глазами становились глубже, цвет лица — болезненнее, а в глазах, пытавшихся блеснуть старым огоньком, теперь читалась только усталость и глубокая, физическая измотанность. Бодрости не было. Была только воля, которой он теперь втайне восхищался в Уилле, заставлявшая его не сгибаться, не показывать, насколько ядовитый воздух этого ада медленно его сжирал изнутри. — Ты в порядке? — всякий раз интересовался Уилл. — В полном, — невинно улыбался Майк, как он обычно делал, — Теперь я понимаю, что ты чувствовал, когда был здесь. — Прости, это всё моя вина. — Не начинай, Уилл. Мы ведь уже обсуждали, что справимся с этим вместе. Вместе и до конца, — решительно произнёс Майк. — Ты только держись. Мы сможем сбежать отсюда, я обещаю. — Как долго мы уже здесь? Неделю? Две? — Сам не знаю. Уверен, что ребята делают всё возможное, чтобы нас вытащить, — ему отчаянно хотелось в это верить, однако никаких поводов для этих мыслей не было.

— А ты помнишь, — вдруг начал Майк, проникнувшись глубоко в свои мысли, — ту дурацкую диораму про колонизацию Америки, которую мы делали в пятом классе? Ты вылепил из глины таких детализированных поселенцев, что миссис Кларк дала тебе пятёрку с плюсом. А я приклеил индейцев так криво, что они все упали в ночь перед сдачей. Уилл не ответил, лишь искоса взглянул на него. Майк продолжал говорить ни о чём. О старых видеоиграх, о проваленных квестах в D&D, о том, как однажды Дастин попытался сделать яичницу, но поджёг сковороду. Это был его способ заполнять пустоту, отгонять ужас звуком знакомого голоса, создавать иллюзию нормальности там, где её не могло быть. Уилл слушал, и ему было неловко, и стыдно, и так тепло от этого упрямого, глупого потока слов, что он не мог вымолвить ничего в ответ. И тогда Майк замолчал. Уиллу сразу стало не по себе. В голове всплыл тот разговор перед тем, как попасть сюда. Он не мог ничего придумать, чтобы разбавить это неловкое молчание, нависшее между ними. И тогда Майк первым прервал его: — В какой момент ты это понял? Уилл замер. Сердце пропустило удар. Он знал, о чём речь. Он смотрел в сторону, на пульсирующую стену, чувствуя, как жар разливается по лицу и шее. — Майк, не надо. — А что ещё нам остаётся? — Майк слабо хмыкнул. — Мы тут привязаны, как праздничные индюки. Говорить – единственное развлечение. Так, в какой момент? — Я всё равно не хочу об этом говорить, — холодно отрезал Уилл. — Ладно, прости. И тишина затянулась. Она била в висках. Казалось, что Уилл боролся сам с собой. Потом слова вырвались тихо, будто против его воли. — Что ты хочешь узнать, Майк? Когда осознал, что я отличаюсь от вас? В какой момент я понял, что ненормальный?— в его голосе было слышно беспричинное раздражение. Кровь в жилах по какой-то причине начала пульсировать. — Я вовсе не считаю тебя ненормальным! — пытался убедить Майк. Уилл замер в ожидании, — Ты остаёшься в моих глазах тем же Уиллом, которого я знаю. — Нет, Майк, — с горечью в сердце отвернулся Уилл, — Ты не понимаешь... — Тогда объясни мне! — Мы не можем теперь быть друзьями! — голос предательски выдавал дрожь, — Я уже не тот Уилл, которого ты знал. Всё изменилось. Так, как прежде, уже никогда не будет. Майк не знал, что ответить, и Уилл это знал. И молчание между ними вновь затянулось. Казалось их последнее и единственное развлечение здесь тоже подошел в тупик. — Как трогательно, — из глубины вдруг возник хорошо знакомый им за последние несколько дней безжизненный голос Векны с холодной натянутой усмешкой. Уилл сразу напрягся, стёр с лица все недавно показанные эмоции, приготовившись к очередной схватке с ним. Однако на этот раз его взгляд был направлен не на него, а на Майка. Уилла тут же охватил ужас. — Ваш маленький спектакль взаимопонимания вдруг оборвался. В конечном счёте это ни к чему не привело, Уильям. Чего же ты добивался? — Он сделал паузу, делая иллюзию задумчивости, — Может мне стоит приложить руку к этому? И прежде чем Уилл успел выкрикнуть протест, Векна двинулся вперёд с ужасающей скоростью. Его длинные, острые когти вновь обнажились и протянулись к Майку, который инстинктивно попытался отпрянуть, но путы держали его на месте. Первый коготь вошёл в мягкую ткань плеча, чуть ниже ключицы. Не пронзая насквозь, а ввинчиваясь, разрывая плоть с мокрым, приглушённым звуком. Майк взвыл, это был не крик, а сдерживаемый, хриплый вопль, вырванный из самой глубины лёгких. Боль была настолько яркой и неожиданной, что на мгновение выжгла из его глаз всё, кроме белого света. — НЕТ! ПРЕКРАТИ! — заорал Уилл, рванувшись вперёд, но лозы держали его с железной хваткой. — Пожалуйста, не надо! Умоляю! Векна проигнорировал его. Второй коготь опустился ниже, впиваясь в мышцу предплечья. За ним сразу последовал третий — в бок, скользнув по ребру. Каждое проникновение было методичным, мучительным, предназначенным не для убийства, а для демонстрации абсолютного контроля. Майк трясся в немых конвульсиях боли, его крики превратились в прерывистые, захлёбывающиеся всхлипы. Кровь, тёмная и вязкая, сочилась по его коже, контрастируя с мертвенной бледностью лица. — Ты прячешь от него самую суть, Уилл. Как-то несправедливо даже. Я сделаю это за тебя. Я покажу ему твои скрытые желания, все тайные фантазии, являющиеся тебе ночью, пока его нет рядом, твою ненормальную навязчивость. И ты поймёшь насколько сильно ты ошибаешься. Ты думаешь, что он принял тебя, и ты цепляешься за чувство, которое будет позже растоптано, когда он увидит его в истинном свете. Осознание ударило Уилла, как физический удар. Не просто боль или угроза смерти Майку. Хуже. Это было тотальное уничтожение всего, что осталось святым между ними. Разграбление последнего, самого постыдного святилища его души. — НЕТ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! — закричал он, голос его сорвался в истеричный визг. Слёзы хлынули градом, смешиваясь с потом и пылью. — Пожалуйста, я умоляю! Убей меня! Забери меня! Только не это! Не заставляй его это видеть! — Я избавлю тебя от муки быть отвергнутым. Я покажу ему. Покажу всё. Пусть увидит тебя настоящего. И ты увидишь, как отвращение заменит в его глазах то смутное тепло, что ты там разглядел. Он отвернётся. И оставит тебя здесь одного. С твоими «чувствами». Картинки, навязанные, как кошмар наяву, явились в сознание Уилла: Майк, смотрящий на него с брезгливым непониманием. Майк, отшатывающийся, будто от прикосновения чего-то липкого и больного. Майк, уходящий в багровую мглу, оставляя его в абсолютном, окончательном одиночестве. — Нет… — вырвался у Уилла сдавленный стон. — Пожалуйста, нет. Не делай этого. Всё что угодно, только не это. Слёзы, горячие и беспомощные, потекли по его грязным щекам. Отказаться от Майка он не мог. Это было всё равно что отрубить себе часть души. Но и позволить вывернуть эту душу наизнанку, показать её грязное, постыдное нутро тому, кого он боготворил… это было немыслимо. Его мольбы были жалким шепотом на фоне холодной решимости Векны. Монстр лишь слегка наклонил голову, как учёный, начинающий решающий эксперимент. Он взломал последние защиты Уилла, усилил связь до белого каления и вывернул наружу всё, что тот годами прятал в самых тёмных, самых стыдных уголках своего существа. Майк, уже на грани от физической агонии, внезапно замер. Его глаза, затуманенные слезами и шоком, расширились. Это был шок иного порядка. Он увидел не просто признание, он увидел ритуалы:       Свежий рисунок, сделанный украдкой на последней странице школьной тетради. Не героический портрет друга, а более интимный набросок: Майк спит, растрёпанные волосы, полуоткрытые губы, линия челюсти, которую Уилл помнил наизусть. А потом собственная рука Уилла, проводящая по бумаге в такт тяжёлому, прерывистому дыханию, сгорая от стыда и невозможного желания.       Тот день в лесу, когда они вынуждены были бежать от демогоргона. Они сидели, прислонившись к дереву, дрожа от адреналина. Майк положил голову ему на плечо на секунду, просто от изнеможения. В памяти Уилла этот миг растянулся, обрастая деталями, которых не было: тепло дыхания на своей шее, запах его кожи сквозь пот и грязь, собственная рука, которая в фантазии не замерла в нерешительности, а поднялась, чтобы коснуться его виска, провести по щеке и... дальше вниз по телу.       Старая, мятая футболка Майка, «случайно» оставленная после ночёвки и так и не возвращённая. Она лежит не в шкафу, а под подушкой. И ночь, когда Уилл, запершись в комнате, зарывался лицом в ткань, вдыхая угасающий запах, пытаясь представить, что это не вещь, а сам человек рядом, пока его собственное тело предательски реагировало на эту воображаемую близость. Унизительный, животный акт тоски, который он ненавидел в себе на следующее утро.       Не романтические, а физические мгновения, украденные взглядом: кадык, двигающийся, когда Майк пьёт воду; капелька пота, скатившаяся по виску во время бега; изгиб спины, когда он наклонялся за упавшим двадцатигранником. Эти мимолётные детали, которые Уилл собирал, как драгоценности, и которые позже, в темноте, складывались в мозаику для его самых сокровенных, самых неприличных фантазий.       Старый вагончик у озера, а на улице дождь стучит по крыше, изолируя мир. Майк, уставший, снимает мокрую футболку, чтобы переодеться. Уилл продолжает украдкой смотреть на него. Его взгляд прилипает к капле воды, скатившейся по линии ключицы, к игре света на влажной коже груди, к напряжённым мышцам живота. Возникает почти физическое ощущение желания не просто смотреть, а провести языком по этому пути, вдохнуть запах дождя, пота и кожи, почувствовать под губами чужое биение сердца. Чувствовать не стыд, а нарастающее возбуждение.       День, когда Майк вновь ночует у Уилла, после очередной ссоры с Оди. Они остаются одни. Майк опирается на Уилла, и их тела оказываются всё ближе. Каждое движение грудной клетки друга отдаётся в теле Уилла. Его собственная рука, дрожащая, касается не плеча, а шеи Майка, пальцы скользят по линии челюсти, заставляя того поднять взгляд. И в этом взгляде, нет удивления или гнева, только такое же признанное, ответное желание. Затем их губы сливаются в долгожданном поцелуе. Множество сцен и картинок поочередно сменялись в сознании Майка. Он вынужден был смотреть на нескончаемый поток мыслей и желаний Уилла. Сложно было догадаться по его лицу о чём он думал в те моменты, но ясно было одно — Уилл чувствовал только конец всему. Его внутренний мир, его святыня, была разграблена и выставлена на всеобщее обозрение. Он рыдал. Он чувствовал предательство. Его же собственный разум предал его, выдав самое сокровенное. И под отчаянный вскрик в тот момент внутри него что-то сломалось. Не сдалось, а сломалось, как плотина. Годами сдерживаемая боль, ярость от несправедливости, страх, отчаяние и этот всепоглощающий стыд — всё это сплавилось в единую, чёрную, кипящую волну. Связь с Изнанкой, всегда бывшая пассивным проклятием, вдруг отозвалась иначе. — ХВАТИТ! — крик Уилла не был звуком. Это был рёв самой Изнанки, искажённый человеческим отчаянием. Чёрные лозы, державшие его, послушно разомкнулись. Уилл вступил на землю тяжёлым шагом. Его глаза, полные слёз секунду назад, теперь были пусты и светились тем же багровым светом, что и стены. Это был не Уилл. Это было его горе, воплощённое в плоть и наделённое силой этого места. Он повернулся к Векне. Не с ненавистью, а с холодным, безличным гневом. Он протянул руку. Лозы, бывшие частью логова, зашевелились. Они обвились вокруг конечностей Векны не как оковы, а как удавы, сжимая с треском ломающейся хитиновой оболочки. Векна, впервые за всё время, дрогнул. Его фигура тут же наклонилась, затем рухнула на колени. Не крик, а странный, скрежещущий звук изумления вырвался из него. Недолго, но это вывело его из строя. Майк, всё ещё оглушённый потоком видений, увидел, как лозы, державшие его, ослабли и отступили. Он рухнул на холодный, склизкий пол, его лёгкие жадно и мучительно ловили отравленный воздух. Он поднял голову. Уилл стоял боком к нему. Он медленно повернулся и его взгляд упал на Майка. В этих глазах не было ничего знакомого: ни любви, ни стыда, ни боли, только пустота и зарождающаяся ярость, искажённая силой Изнанки. Он принял Майка за угрозу. Рука Уилла сразу же дёрнулась. Невидимая сила подхватила Майка и швырнула его к потолку. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких. Он повис в нескольких сантиметрах от острых, сталактитообразных наростов, чувствуя, как сжимается горло. Он видел, как Уилл сжимает кулак. — У… Уилл… — Майк попытался крикнуть, но получился лишь хрип. Он из последних сил выдохнул: — Это не ты… Очнись… Это же я… Майк… Но Уилл продолжал с новой силой сжимать горло, не давая шанса вдохнуть. Сознание Майка постепенно стало мутнеть, руки, и без того ватные, больше не могли сопротивляться. И вдруг багровый свет в глазах Уилла дрогнул. Мерцание. Боль вернулась в его черты, сменив пустоту на мучительное осознание. Сила, державшая Майка, исчезла. Он грузно упал на пол, закашлявшись. Уилл тоже рухнул на колени, как будто все кости в его теле вдруг превратились в воду. Он чуть не убил его. Реальность охватила его с ног до головы. Но в нынешней критической ситуации требовался холодный ум. Времени у них не было. Он заставил себя вновь встать и подбежать к Майку. Тот обессиленный, истекающий кровью от трёх колотых ран в его теле, лежал почти без сознания. Тогда Уилл загреб его тело на свою спину и, превозмогая боль, ринулся к выходу с этой пещеры. За их спинами Векна медленно поднимался. Его конечности с хрустом возвращались в исходное положение. Ему требовалось время, чтобы полностью регенерироваться. И Уилл, пользуясь этим шансом, бежал со всех ног с грузом на спине по неизвестной ему тропе.