Когда солнце сядет

      Секунда, которая застыла в воздухе, растянулась. Уилл не успел ничего сказать, ни спросить, ни выдохнуть его имя. Дверь подалась под напором, и Майк вломился внутрь, заставив Уилла отступить вглубь комнаты. В его глазах, обычно таких ясных и решительных, плясали отблески чего-то дикого, незнакомого. Уилл замер, парализованный этой внезапностью. И тогда Майк приблизился, заполнив собой все пространство перед ним. Его пальцы холодные, словно тот простоял на ночном воздухе несколько часов, дрожа, коснулись щеки Уилла, заставив того вздрогнуть. Мир сузился до этого лица, до этих глаз, смотрящих прямо в душу. И прежде чем Уилл успел собрать в кучку свои распавшиеся мысли, Майк наклонился и грубо впился в чужие губы. Губы Майка были горячими, нетерпеливыми, почти неистовыми. Он целовал Уилла так, будто хотел вдохнуть его в себя, будто это был единственный способ что-то доказать. И тело Уилла откликнулось раньше разума. Его губы, сами собой приоткрылись в крошечном, испуганном вздохе. Веки дрогнули и закрылись. Где-то в самой глубине, под грудной клеткой, вспыхнула ослепительная, запретная искра того самого ответа, которого он так боялся и так жаждал. Да, он хотел этого. Он мечтал об этом тысячи раз в самых потаенных фантазиях. Но Уилл резко отпрянул, как от касания раскаленного металла. Паника, холодная и тошнотворная, охватила его разум. Его руки, действуя на автомате, без участия разума, резко уперлись в грудь Майка и с силой оттолкнули. — Ты что, спятил?! — вырвалось у Уилла хрипло, пока он, не глядя, нащупывал ручку, распахивал дверь и буквально вышвыривал ошеломленного Майка в темный коридор. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Уилл прислонился к ней спиной, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Он прижал ладони к лицу, чувствуя, как горят щеки и губы. Идиот! Сумасшедший! — шипел он в дерево, но в его ругательствах сквозил не только гнев, а еще и дикий стыд. Стыд за свою собственную, мгновенную ответную слабость. С другой стороны двери послышался шорох. Майк не ушёл. Он медленно опустился на пол, прислонившись спиной к тому же дереву, что разделяло их. — Уилл… Впусти. Пожалуйста. Я всё тебе объясню. — Нет! Уходи к чёрту! — Я не уйду. Как я могу уйти после такого? Воцарилась тишина. Потом шёпот, такой тихий и недовольный за той дверью: — Даже тут мне что-то мешает, чтобы подойти к нему... — Чего ты там бормочешь?! — Ничего, — быстро парировал Майк. — Уилл, слушай, я не намерен оставлять всё так. Я не уйду. И если мы сейчас продолжим так кричать, кто-нибудь точно проснётся. Как мы будем объяснять эту картину, почему я стою в три часа ночи у твоей двери? Прошли секунды, Уилл сжал кулаки, сделал глубочайший, дрожащий вдох и медленно отступил назад. Дверь приоткрылась. Он не смотрел на Майка, просто стоял в стороне, пропуская его внутрь. Неловкость, густая и почти осязаемая, заполнила комнату. Они оба были в одной комнате, в одном пространстве, но никто не смел заговорить первым. Майк стоял, будто на краю пропасти, его взгляд метался по стенам, цепляясь за плакаты, за стопку комиксов, за незаконченный рисунок на столе — за всем, только бы не встретиться с глазами Уилла. И Уилл, сам сгорая от смущения, украдкой заметил это. Заметил, как Майк, всегда такой уверенный, сейчас не знал, куда деть себя. — Что, — начал Уилл, и голос его звучал неестественно громко, — может мне тебе экскурсию по моей комнате провести? В три часа ночи? Майк вздрогнул, наконец подняв на него взгляд. — Я бы послушал. — тихо сказал он. — Теперь всё, что касается тебя, мне интересно. Уилл покраснел до корней волос и отвёл взгляд. Прекрати, — хотел он сказать, но слова застряли. — Что это было, Майк? — не выдержал Уилл. — Прости, — просто ответил Майк. — Мне ничего не оставалось, кроме как сделать это. Проверить наконец и убедиться в своих чувствах. Я подумал, что это единственный вариант, чтобы унять все мои мысли в голове. Мне жаль, что я ворвался к тебе посреди ночи, и вдруг... поцеловал. Но теперь я наконец понял. Сложив все пазлы, все детали воедино, я всё время прихожу к одному ответу. К тебе. Этот поцелуй был всем для меня. И я бы повторил его снова и снова. Уилл смотрел на него, не веря своим ушам. Он чувствовал, как жар разливается по всему телу, не зная, куда деть руки, куда спрятать лицо. Он был как открытая рана, и каждое слово Майка было бальзамом для его души. И тогда Майк сделал неуверенный шаг вперёд. Он осторожно, почти несмело, протянул руку и коснулся его запястья. Прикосновение было тёплым, твёрдым и невероятно мягким одновременно. Его пальцы лежали на запястье Уилла, а большой палец водил по нежной коже. — Это неправильно, — зашептал Уилл, но он уже не отворачивался, не убегал. — Ты только что расстался с Оди. Ты ещё не до конца осознал, ты слишком импульсивен, ты не понимаешь… — Нет, теперь я понимаю куда лучше, чем когда-либо, — парировал Майк быстро, без колебаний. — Я хочу быть рядом с тобой. И это для меня важнее всего. Уилл не выдержал. Он вырвал руку, отвернулся от Майка, он хмурился от всех смешанных мыслей в голове. — Мне нужно сперва обо всём подумать. — О чём думать! Разве ты тоже не этого хотел? — Ты не понимаешь всей ситуации! Если я отвечу тебе, то... мы оба попадём! Все будут знать о нас. Что мы им всем скажем? — Тогда давай просто не будем им говорить о нас, — Майк смотрел на Уилла взглядом, лишённым всякой укрытой сложности. В его глазах не было той паутины сомнений и предостережений, что опутывала внутренний мир Уилла. Для Майка всё казалось удивительно простым, — Мы всё также игнорируем друг друга, не разговариваем и живём своей жизнью. Уилл слишком много думал, уже выстраивал возможные сценарии, которые ещё даже не произошли. Глядя на спокойное выражение лица Майка, ему хотелось просто поверить ему. Расслабиться, выдохнуть воздух, взять Майка за руку и впустить его в свой мир. — Тогда давай пообещаем друг другу. Никто не должен знать! — он почти приказал, глядя на Майка сверкающими глазами. — Хорошо, обещаю, — безропотно кивнул Майк, и в его покорности было что-то новое, щемящее. Он смотрел на Уилла, и его взгляд снова упёрся в губы. — Прекрати так смотреть! — Уилл, покраснев ещё сильнее, сел на край кровати, сведя колени вместе. Они дали друг другу обещание молчать, договорились о дальнейших их действиях перед остальными. Правила были установлены. Они сидели на кровати и наступила тягостная пауза. Что дальше? — витало в воздухе. Они сидели плечом к плечу, и в этой внезапной близости всё вокруг Уилла закружилось. Он кожей ощущал тепло, исходящее от Майка, слышал сбивчивый ритм его дыхания, улавливал едва уловимый запах ночного ветра и чего-то неуловимо родного, что принадлежало только ему. Между ними натянулась незримая струна, почти осязаемый, заставляющий их тела невольно клониться навстречу друг другу, будто стремясь восполнить недавно возникшую пустоту. Но Уилл оставался неподвижным, скованный остатками паники. Майк уловил этот немой призыв в его потухшем взгляде. Он снова приблизился, медленно, давая время отступить. Но Уилл не отступил. Лишь замер, заворожённый. Их лица оказались в сантиметре друг от друга, и их дыхание переплелось — тёплое и неровное. — Ты не против? — прошептал Майк, и слова прозвучали как последний, хрупкий мостик между желанием и страхом. Всё для Уилла сузилось до губ Майка, влажные и чуть приоткрытые, и чувствовал, как разум его слабеет под натиском одного-единственного, всепоглощающего желания. Он не мог больше выносить это напряжение. Вместо слов, он лишь коротко, почти судорожно качнул головой: нет, не против. Ресницы его дрогнули и опустились, будто закрываясь от ослепительного света. И тогда их губы встретились снова. Второй поцелуй не был похож на первый. Не было в нём стремительного натиска, оглушающей паники. Он был соткан из нерешительности и бесконечной, трепетной нежности. Майк касался его губ с почтительным благоговением, словно боялся разбить хрупкую драгоценность. Его прикосновение было лёгким, исследующим, тихим вопросом, на который губы Уилла ответили робким, но безоговорочным согласием. Они погрузились в поцелуй, теряя счёт секундам, минутам. Первоначальная скованность растаяла, уступив место растущей уверенности и глубинному, наконец-то признанному голоду. Их дыхание смешалось, становясь одним целым, а тихие, прерывистые вздохи разрывали ночную тишину, наполняя её новым, страстным смыслом. Руки Майка, до этого лишь робко скользившие по спине, обрели уверенность. Одна ладонь тяжёлая и тёплая, начала неторопливое путешествие вниз по его боку. Сначала она просто лежала на талии поверх тонкой ткани футболки. Затем пальцы пришли в движение, рисуя невидимые узоры, ощупывая изгиб ребер на ткани, чувствуя жар кожи сквозь неё. Каждое движение было беззвучным посланием, шёпотом, говорящим на тайном языке близости. Уилл ответил на этот безмолвный диалог, его собственные пальцы впились в ткань одежды на плечах Майка. Он тонул в этих ощущениях, в опьяняющем чувстве дозволенности, которого был лишён так долго. Его губы приоткрылись в ответ на нажим, и всё его тело отозвалось низким, внутренним гулом пробудившегося желания. Он судорожно выхватывал воздух, которого катастрофически не хватало. Его протяжные вздохи только ещё больше вызывали тепло внизу Майка. Именно тогда движение его руки изменилось. Кончики пальцев медленно, почти незаметно, проскользнули под край футболки и коснулись обнажённой кожи на пояснице. Прикосновение было подобно разряду тока — резкому, обжигающе-реальному. Волна пробежала вдоль позвоночника, смешав сладостное упоение с внезапной, отрезвляющей тревогой. Уилл замер. Его губы оторвались от губ Майка. Он не оттолкнул его, но всё его тело окаменело. Рука, лежавшая на плече Майка, нервно сжалась в кулак. Майк почувствовал эту перемену. Его рука остановилась на горячей коже, боясь сделать лишнее движение. В темноте их лица были лишь смутными пятнами, разделёнными сантиметрами воздуха. — Майк… — имя сорвалось с губ Уилла шёпотом, в котором сплелись предостережение и мольба о прощении. — Перебор? — так же тихо отозвался Майк. Его голос был охрипшим от желания, но в нём не звучало требований, только вопрос. Уилл молчал, пытаясь осмыслить бурю внутри. Под той ладонью кожа пылала, и всё его естество вопило, чтобы он позволил ей двигаться дальше, исследовать, владеть. Но что-то более старое, глубокое и испуганное сжималось в глубине души холодным, неподвижным комом. — Ещё… рано, — наконец выдохнул он, и это прозвучало как горькое признание собственной неподготовленности. — Всё происходит слишком стремительно. Майк медленно, с невероятной бережностью, извлёк руку из-под его одежды. Но не отстранился. Вместо этого он притянул Уилла ещё ближе, обвил его целиком, укрыл собой, всем своим существом говоря: Ты в безопасности. — Ничего, — прошептал он ему в висок, и в этом слове была целая вселенная терпения. — Всё в порядке. Мы никуда не торопимся. — Мне кажется, это сон, — пробормотал Уилл, вжимаясь в его объятия с силой, граничащей с отчаянием, словно боясь, что миг растворится, стоит ему ослабить хватку. — Долгий, немыслимый сон, от которого вот-вот придётся проснуться. — Знаю, — он уткнулся лицом в его волосы, полностью отдавшись течению этого мгновения. В груди распирало чувство, столь цельное и яркое, что его невозможно было отрицать, — это было счастье, чистое и оглушительное, и тогда Майк уверенно прошептал. — Я люблю тебя, Уилл Байерс. От этих слов Уилла охватило жгучее смущение, смешанное с восторгом. Ему хотелось провалиться сквозь землю и в то же время закричать от радости. Он лишь сильнее прижался к Майку, и улыбка, широкая и неподконтрольная, осветила его лицо в темноте. — Я тоже люблю тебя, Майк Уилер, — прошептал он в ответ, и голос его дрогнул. — Всегда. Признание, наконец высказанное вслух и встреченное взаимностью, накрыло Уилла с головой, затопив каждую клеточку теплом и лёгкостью, от которых кружилась голова. Как долго я этого ждал, — пронеслось в его мыслях. Они были двумя влюблёнными безумцами, опьянёнными друг другом, потерявшими голову от этого нового, головокружительного мира, в котором они существовали теперь только вдвоём. Они лежали рядом, смущённо осознавая, что между ними только что произошло. Уилл первым нарушил тишину: — Тебе надо идти. В свою комнату. — Уйду на рассвете, — буркнул Майк. — Уже рассвет, Майк. — Не хочу, — простонал Майк, и в его голосе была детская, скулящая нотка. Он продолжал крепко его обнимать, будто боялся, что его сию же секунду разлучат. — Ещё пять минут. Пять минут растянулись в час. Они не целовались, просто лежали в обнимку в темноте, слушая дыхание друг друга и безумные удары собственных сердец. Пока за окном ночная синь не начала светлеть до цвета мокрого асфальта. Майк поднялся беззвучно. Он потянулся, его силуэт вырисовывался на фоне серого окна. Он наклонился, и ещё один, быстрый, последний, невероятно нежный поцелуй коснулся губ Уилла. — До утра, — прошептал он и бесшумно скользнул в приоткрытую дверь, за которой лежал спящий лагерь их друзей. Дверь закрылась. Уилл остался один. Он лежал на спине, глядя в потолок, и касался пальцами своих губ. По комнате, казалось, всё ещё витал его запах, его тепло. И внутри пробивалось и росло что-то новое, огромное и светлое. Что-то, отчего уголки его губ сами собой потянулись вверх. Он был до чертиков, до глубин души, до слёз счастлив. Испуганным, растерянным, но абсолютно, безоговорочно счастливым. Впервые за такую долгую, долгую вечность.

***

На глазах у всех они играли сложную, выматывающую пьесу. Уилл был виртуозом, его взгляд никогда не задерживался на Майке дольше, чем на остальных, его голос не дрожал, когда ему приходилось обращаться к нему по делу. Он был тенью, мастером контролируемого безразличия. Майк же был ужасным актёром. Его взгляд, будто намагниченный, постоянно находил Уилла в толпе. За общим столом, пока Дастин с пеной у рта что-то доказывал, а Лукас спорил с ним, Майк смотрел не на них. Он смотрел, как Уилл аккуратно разламывает крекер, как он прикусывает нижнюю губу, концентрируясь. И в его глазах не было прежней растерянности, была та самая мягкая, глупая, беззащитная влюблённость, которую невозможно спрятать. Он улыбался сам себе, глядя на него, и казалось, ему плевать на весь мир. Уилл ловил эти взгляды, и каждый раз внутри него вспыхивала тревога, острая, как игла. Ему удавалось незаметно пихнуть Майка ногой под столом или метнуть в его сторону убийственный взгляд. Как только появлялась возможность в пустом коридоре, в подсобке на две секунды Уилл хватал Майка за локоть и шипел ему в лицо: — Прекрати пялиться! Ты нас спалишь, идиот! Ты вообще понимаешь? А Майк в ответ лишь глупо, блаженно ухмылялся, и в этой ухмылке было чистое, непробиваемое счастье. — Я не могу прекратить, ведь... это ты. И Уилл понимал, подсознательно знал, что Майку действительно наплевать. Майк, в своём порыве, уже пересёк главный барьер — внутреннее принятие. И теперь он, кажется, был готов кричать о своих чувствах с крыши. Эта беспечность пугала Уилла ещё сильнее. Он был их часовым, их стражем тайны, единственным, кто помнил об опасности, таящейся в чужих взглядах и вопросах. Их общие ритуалы продолжались поздно ночью, когда все спали, Майк пробирался через все комнаты, чтобы прийти к Уиллу, который тоже не спал, а ждал его каждую ночь, когда сядет солнце. Они лежали в священной тишине его комнаты, когда Майк, обняв его сзади и уткнувшись носом в его шею, однажды спросил: — А почему, собственно, мы скрываемся? — вопрос прозвучал как ленивое, сонное любопытство. — Сейчас не время, — выдавил Уилл, самый простой и безопасный ответ. — А когда будет время? — не унимался Майк, его губы шевелились у самой кожи Уилла, вызывая мурашки. — Не знаю. Когда мы покончим с Векной. Когда всё закончится. Когда… я буду готов. И это была чистая правда. Он не был готов к такому огромному шагу. Он чувствовал вину перед Оди, боялся снова стать «странным» в глазах других, осуждение и неприязнь со стороны их друзей, но больше всего он боялся, что Майк мог сломаться от того самого внешнего мира, о котором он даже не подозревал. Он боялся, что его любовь окажется слишком тяжёлым грузом для Майка, и тот, столкнувшись с осуждением, отступит. И эта вторая потеря будет смертельной. Поэтому он ограждал их обоих. Своей осторожностью, своими правилами, своей вечной настороженностью. Он старался об этом не думать, вытесняя страх в дальние уголки сознания. Но в этих ночных часах, когда они были одни, он позволял себе расслабиться. Это был их мир, их вселенная. Тайна, которая завораживала не только своей запретностью, но и своей интимностью. Это было что-то, что принадлежало только им двоим. Никаких свидетелей, никаких масок. Только Майк, целующий его так, как в первый раз. Только их руки, сплетённые вместе. Только тихий смех в подушку и разговоры обо всём на свете. Они целовались, обнимались, их прикосновения становились всё смелее, но всегда останавливались у невидимой черты, которую Уилл внутренне очертил. И Майк никогда не переступал её. Он уважал эту границу. Иногда его руки начинали блуждать с большей настойчивостью, дыхание становилось чаще, но в ответ на лёгкое напряжение в теле Уилла он сразу же отступал, обнимал его крепче и просто держал. В его терпении не было разочарования, лишь была уверенность в том, что у них есть время. Что Уилл стоит того, чтобы ждать. И в этой уверенности, в этом тихом уважении, Уилл находил больше доказательств любви, чем в любых страстных речах. Это было тихое обещание: Я здесь. Я никуда не денусь. Мы сделаем это в твоём темпе. И пока все спали, в своей маленькой комнате, под покровом ночи, Уилл позволял себе верить, что, возможно, когда-нибудь это «когда-нибудь» действительно настанет.