Когда солнце сядет

      Тишина была самой странной вещью. Багровое свечение в небе потухло, уступая место привычной, грязновато-серой предрассветной дымке. Трещины в земле, через которые доносился холод Изнанки, начали медленно затягиваться. Края смыкались, а из глубины не доносилось больше ни шепота, ни стонов. Это было навсегда. На улицах лежали грубые, чуждые трупы демогоргонов и прочей нечисти. Они рассыпались, превращаясь в груду серой, сухой пыли, которую утренний ветерок тут же подхватывал и разносил по пустырям. Генри Крил... в конце концов не отступил. Его тёмное желание подчинить, поглотить, переделать мир под себя было настолько сильным, что ослепило его. Он видел в Уилле простой инструмент для достижения собственных целей. Он так и не понял, что сила их связи с Майком — это не слабость, а оружие. Его высокомерие, его вера в собственную исключительность и стали той важной трещиной в его броне. Он был побеждён тем, что презирал больше всего — человеческой связью, жертвой и упрямой волей к жизни. Но у мира нет времени на философию. К ним начали стягиваться военные. Не те растерянные солдаты, что бились с демогоргонами, а собранные, жёсткие подразделения с приказами. Их лица были каменными. — Всем лечь на землю! Руки за голову! — раздалась команда через громкоговоритель. Хоппер выпрямился во весь свой рост, его рука потянулась к кобуре, но она была пуста. Оди, увидев направленные на неё стволы, отпрянула. Её глаза метнулись к лесу, намереваясь бежать, но было уже поздно. Их окружили. И тут, как по какому-то странному сигналу, на площадку въехали три чёрных внедорожника без опознавательных знаков. Из них вышли люди в тёмных, безупречных костюмах. Они не выглядели как военные. Один из них, мужчина с седыми висками и холодными, пристальными глазами, коротко поговорил с командиром военных, показав какие-то документы. Тот, скривившись, отдал честь и отвёл своих людей. Человек в костюме подошёл к группе. Его взгляд скользнул по измождённым, грязным лицам, задержался на Оди чуть дольше, потом на Уилле, которого поддерживал Джонатан. — Я агент Стоуэлл. Мы берем это дело на себя. Инцидент в Хоукинсе классифицирован как крупная техногенная авария, приведшая к выбросу токсичных веществ и массовой истерии, — сказал он ровным, лишённым эмоций голосом. — Все связанные с этим материалы, включая нештатное оборудование военных, будут изъяты и утилизированы. Вы не будете арестованы. Но вы будете молчать. Для вашего же блага. Тут он заметил Хоппера, который вышел к нему: — Джим Хоппер. Рад видеть вас живым. Ваша репутация... предшествовала вам. — Отлично. Тогда вы знаете, что я не отступлю, если дело касается моих людей. Стоуэлл кивает, и отводит Хоппера на необходимую им дистанцию от остальных. — Это я и оценил. Ситуация деликатная. Девочка... очень уникальна. Государство не может позволить ей просто гулять по улицам. И не может позволить другим заполучить её. — Её зовут Джейн. Она не вещь, чтобы её можно заполучить. И она только что спасла ваш зад, ваш город и, наверное, полстраны. — Мы это признаём. Поэтому наше предложение — это не камера. Это будет частная, охраняемая резиденция, где будет обучение, наблюдение. Условия, достойные её статуса. Хоппер сделал шаг вперёд, понижая голос до опасного шёпота. — Выслушай меня, костюм. Я уже прошёл через один ад с вашими лабораториями. Видел, что они с ней сделали. И сейчас вы предлагаете новую, удобную клетку? Глаза Стоуэлла сузились на долю секунды. — Это не клетка. Это защита от прессы, от охотников за сенсациями, от внешних конкурентов. Вы думаете, русские или кто-нибудь ещё не захотят повторить "успех" Бреннера? Я предлагаю крышу над головой, образование, медицинский уход. И, что важно, регулярные встречи. Под присмотром, но она может видеться с друзьями. С вами. Хоппер замер. В его глазах бушевала война: ярость, недоверие и холодный расчёт. Он понимал, что Стоуэлл держит все карты. Он мог забрать Оди силой, и всё. Но он предлагал договор. — Какие гарантии? Контракт? Я хочу видеть бумаги. Хочу знать каждый дюйм этой резиденции. Хочу своего адвоката, которого я выберу, чтобы всё проверил. — Документация будет предоставлена. Юрист из утверждённого списка, но вы можете выбрать своего. Гарантия одна — её безопасность и относительный комфорт. И ваше невмешательство. Вы не пытаетесь её выкрасть, не устраиваете скандалов в прессе. Вы живёте тихой жизнью здесь, в Хоукинсе. Хоппер горько усмехнулся. — И ещё кое-что... — он бросил взгляд на Уилла, — Другой мальчик. Байерс. Его случай... тоже будет занесён в архив. Но под наблюдением местного врача. Обычного. Мы не тронем его, если с ним всё будет в порядке. Это часть нашей благодарности. Он понимал. Это взятка. Его брови не переставали хмурится от безвыходного положения. — Она учится в обычной школе. Не по вашей программе. У неё должны быть настоящие и полноценные выходные. Без ваших наблюдателей на каждом шагу. И я решаю, кто её друг, а кто нет. Никаких исследователей или учёных без моего личного разрешения. Стоуэлл задумывается на мгновение, потом медленно кивает. — Школа — обсуждаемо. Выходные с сопровождением. Ваше присутствие на любых контактах с нашим персоналом — обязательно. Это разумно. Он сделал паузу, давая условиям повиснуть в воздухе. — Это лучшее, на что вы можете надеяться, шериф. Мир стал больше и страшнее. Мы предлагаем порядок. Выбирайте. Хоппер обернулся, посмотрел на Оди. Она смотрела на него большими, испуганными глазами, в которых читалось понимание всей тяжести этого разговора. Он повернулся к Стоуэллу, и в его голосе не осталось ничего, кроме усталой, гранитной решимости. — Ладно. Но запомните. Один намёк на то, что с ней плохо обращаются, один намёк на то, что вы нарушаете договорённость... и я подниму такой шум, что ваши уютные секретные кабинеты рухнут вам на головы. Я не бюрократ. Я человек, которому нечего терять. Понятно? Агент Стоуэлл впервые за весь разговор позволил себе что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Вполне, шериф Хоппер. Вполне. Бумаги будут у вас к вечеру. Он развернулся и ушёл к своим внедорожникам. Джойс подошла к Джиму и мягко его приобняла. Всё закончилось. Позже учёные и военные из секретного проекта, что действовали в своих интересах и усугубили катастрофу, уже были арестованы своими же, они были удобными козлами отпущения. Всё замяли под толстым слоем бюрократии, официальных версий и засекреченных папок. Хоукинс из проклятого места превратился в город, пострадавший от трагической аварии. И началась новая жизнь. Город начали обустраивать заново. Люди возвращались в свои дома, или в то, что от них осталось. Они радовались тому, что выжили, но смех был слишком громким. Они не помнили всего, но ощущали тяжёлую тень кошмара на краю памяти.

***

Тишину разорвал сдавленный, беззвучный крик. Уилл дернулся всем телом, как от удара током, и сел на кровать. Глаза, широко раскрытые от ужаса, впились в темноту, не видя знакомых очертаний комнаты. В ушах еще стоял оглушительный грохот падающих обломков и шелестящий шепот Изнанки. И лицо, которое видится ему даже в кошмарах. Лицо Майка. С той самой улыбкой. Нежная, печальная и прощальная... И пальцы, разжимающиеся на его глазах. Его падение в багровую бездну. — Шшш… тише, милый. Ты дома. Это всего лишь сон. Доносится тёплый голос, совсем рядом с кроватью, в кресле, под слабым светом ночника, сидела Джойс. На ней был потрёпанный домашний халат, волосы растрепаны, а под глазами лежали глубокие тени усталости. Она уже держала его руку в своих, и нежно поглаживала. Уилл обвёл взглядом комнату: плакаты, коробки с комиксами, диски на столе. Всё на своих местах. — Как долго я спал? – прохрипел он, с трудом разжимая челюсти. За окном была непроглядная ночная тьма. — Целый день и почти всю ночь, – мягко ответила Джойс, проводя рукой по его взмокшим от пота волосам. – Твоё тело, судя по всему, восстанавливалось. Врачи сказали, что это ничего страшного, ты просто вымотался. Уилл кивнул, не находя слов. Он смотрел на мать и видел, как в её глазах было только выжидающее, терпеливое внимание и глубокая, бездонная тревога, которую не могли скрыть никакие усилия. Он осознал, что больше не может хранить эту тайну внутри, как острый осколок. Не с ней, которая сидела всё это время рядом, не спала, охраняя его сон. — Мама… – начал он, и голос его был тихим. – Мне нужно тебе кое-что сказать. Не потому что я боюсь, а просто… я не хочу больше тебе врать. Джойс не шевельнулась, только её пальцы чуть сильнее сжали его руку. Уилл сделал глубокий вдох, глядя в темноту за окном, а не на неё. — Я люблю Майка. – слова вышли легко, как будто он не раз репетировал их в голове, – Не просто как лучшего друга. Я… я влюблён в него. Прости, что я не сказал раньше, и прости… прости за то, как я тогда накричал на тебя. Это было неправильно. Джойс медленно выдохнула. Слёзы навернулись ей на глаза, но она улыбнулась усталой, печальной, но бесконечно нежной улыбкой. — Мне тоже есть за что просить прощения, Уилл, – сказала она тихо. – Я так привыкла опекать тебя, видеть в тебе того маленького мальчика, которого нужно любой ценой уберечь от мира, что забыла увидеть человека, которым ты стал. Думала, что знаю лучше, что для тебя хорошо, а что нет. А ты нёс такую ношу один. Из-за меня. Она отпустила его руку и сама провела ладонью по лицу, смахивая слезу. — Я всегда чувствовала, что ты особенный, милый. Просто… твой внутренний мир, твоя тишина, твоя глубина меня поражала. Я просто… я не угадала, в чём именно эта особенность проявится. И уж точно не думала, что это будет… Майк. – Она произнесла его имя без колебаний, просто как факт. – Но это ничего не меняет. Ты мой сын и всегда им останешься. И я люблю тебя таким, какой ты есть. Она открыла объятия. Уилл не заставил себя ждать. Он прижался к ней, уткнувшись лицом в её плечо, и наконец-то позволил себе расслабиться от нарастающего облегчения в груди. От того, что стена, которую он сам построил, рухнула, и за ней оказалась не пропасть, а та же самая, сильная и любящая мама. — Всё станет на свои места, – прошептала она ему в волосы. – Медленно, но станет. Я никому не позволю дать тебя в обиду. Никогда. Твое сердце – твоё дело. И если оно выбрало Майка… – она сделала паузу, – то значит, он должен быть достоин этого выбора. А если нет – ему придётся разбираться со мной. Уилл рассмеялся также громко и искренне, как в детстве. Теперь он был не тем маленьким мальчиком, любившим фантазировать и сочинять истории в своем тихом замке в лесу. Он уже был взрослым парнем, который делал собственный выбор и этот выбор Джойс принимала, вопреки страху. Её сын вырос и его пора было отпустить.

***

Шли дни, раны заживали. А Майк по прежнему был тенью у дома Байерсов. Он приходил, садился на бордюр через дорогу, сжимал руки в кулаки, смотрел на знакомую дверь и уходил, так и не набравшись смелости постучать. Его видел Джонатан из окна своей комнаты. Сначала раз, потом второй, на третий день он не выдержал. Когда Майк снова замер на своём посту, дверь открылась, и вышел Джонатан, вытирая руки о старую тряпку. — Эй, Уилер. Иди сюда. Голос Джонатана показался для Майка недружелюбным, но он всё равно медленно к нему подошёл. — У меня старая камера забарахлила, — сказал Джонатан, не глядя ему в глаза. — Поможешь посмотреть? Руки свободны? Это был явный предлог. Но Майк, благодарный за любой повод быть рядом с домом, где был Уилл, молча кивнул. Они сидели в гараже, разобрав на столе старый фотоаппарат. Воздух пах маслом, пылью. Оба работали молча, но напряжение между ними было почти осязаемым. — Он ушёл с мамой за продуктами, — наконец сказал Джонатан, не отрываясь от винтика. — Скоро будет дома. Майк только кивнул. — Видел, как ты ходишь, — продолжил Джонатан. — Пора бы уже зайти. Нечего тут маячить, как призрак. — Я… я не знаю, как, — тихо признался Майк. — Боюсь, что он окончательно возненавидит меня... Джонатан отложил отвёртку и посмотрел на него. В его глазах была усталая серьезность. — В тот день, когда я тебя не подпустил к нему. Это не потому что я тебя винил. Просто… Уилл бился в конвульсиях, мама была в истерике. Мой брат был уязвим как никогда. Я должен был его защитить. И на тот момент он был явно зол на тебя. В таком состоянии, увидев тебя, он мог бы невольно нанести себе вред. Понимаешь? Майк кивнул, сжимая в руке маленький винтик. Он понимал. Слишком хорошо понимал. — Я не хотел… я никогда не хотел причинить ему боль. Джонатан изучающе посмотрел на него, увидел настоящую агонию в его глазах, и тогда он смягчился. — Ты хороший парень, Уилер. Вижу, как ты переживаешь за него. Но порой ты такой тугодум. Он всё время смотрит в окно. В ту сторону, откуда ты обычно приходишь, — он сделал паузу, подбирая слова, — Он ждёт, когда ты уже решишься и зайдёшь к нему. Майк не поднимал глаз, он думал. И в этот момент паяльник, который Джонатан неосторожно подвинул, задел проводку старого усилителя, подключённого для теста. Раздалось короткое замыкание, яркая вспышка, и из динамика вырвался оглушительный визг. Майк затормозил с реакцией и не успел убрать руку. Он обжёг пальцы, морщась от внезапной боли. Оба тут же бросились отключать провода, но задели банку со старой олифой. Та с глухим стуком опрокинулась, и тёмная, липкая жидкость хлынула на стол, на камеру, на их одежду. И оба встали, как вкопанные, не веря в эту странную и нелепую ситуацию. — Что тут происходит? — раздался удивлённый голос в дверях гаража. Джойс, услышав шум отсюда, решила проверить. Её взгляд перебегал с перепачканного Джонатана на не менее грязного Майка, и в её глазах отразилось полное недоумение. — Майк? Ты… что ты здесь делаешь? — Мама, где аптека, тут маленькое замыкание... — начал Джонатан, но его перебил Майк. — Я просто проходил мимо, Миссис Байерс, а тут помощь понадобилась и… думаю, что мне уже пора! Он начал пятиться, чувствуя, как его щёки пылают, но в этот момент позади Джойс появился Уилл. И лицо Уилла стало бледным от внезапного испуга. Его взгляд метнулся к Майку, к его покрасневшим пальцам, и что-то внутри у него ёкнуло. — Ты… ты обжёгся? — Да нет, ерунда, просто искра попала, — буркнул Майк, пряча руку за спину. Но Уилл уже не слушал. — Джонатан, ты что, с ума сошел?! Ты же знаешь, что там проводка старая! Ты мог его… его ударить током! Или ещё что! Зачем ты вообще его к этому подпустил? Он же ничего в этом не понимает! Джонатан замер, ветошь в его руке бессильно опустилась. Он смотрел на брата широко раскрытыми глазами. Майк тоже застыл, поражённый. Даже Джойс обернулась. В гараже повисла тяжёлая тишина. Уилл, осознав, что только что накричал на брата не за беспорядок или сломанную технику, а за то, что тот потенциально подверг опасности Майка, смущённо отступил на шаг. На его щеках выступил яркий румянец. Он только что выставил напоказ своё самое уязвимое место перед всеми. — Я… я просто… — он запинался, не в силах найти слов. — Я всё понял, — тихо сказал Джонатан, и в его голосе не было обиды, только лёгкое потрясение. Уилл не выдержал этих взглядов. Он резко развернулся и быстрыми шагами пошел в сторону дома. Не раздумывая, Майк бросился за ним. Джойс и Джонатан молча переглянулись, и ничего не сказали, понимая всё произошедшее без слов. Майк едва успел заскочить в комнату Уилла перед тем, как захлопнулась дверь. Он уже стоял у окна, спиной к нему. — Уилл, послушай… — начал Майк, голос его был сбивчивым, полным страха сделать неверный шаг. — Я полный идиот, — выдохнул Уилл, не оборачиваясь. — Переживаю за тебя даже в такие моменты. Майк медленно, как по тонкому льду, сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он оказался сзади, близко, но не касаясь. Он видел, как дрожат кончики пальцев Уилла, вцепившихся в подоконник. — Ты имеешь право, — тихо сказал Майк. — Больше, чем кто-либо. Майк осторожно поднял руку и коснулся его плеча. Уилл не отпрянул, но и не ответил на прикосновение. — Ты полный кретин, — прошептал Уилл. — Я знаю, — безропотно согласился Майк, его пальцы слегка сжали ткань чужой футболки. — Ты поступил отвратительно. — Да. Знаю. Прости меня. Пожалуйста, прости, — голос Майка сорвался, умоляюще. Уилл обернулся, поднял на него взгляд, и Майк увидел в них нечто, от чего у него похолодела кровь. В нём была глубокая, бездонная печаль, лишённая даже надежды. — Майк… если бы Оди не успела поймать тебя, и ты бы рухнул вниз… — Уилл сделал паузу. — Я бы, не раздумывая, прыгнул следом. Майк замер. Это не была бравада. Это была леденящая уверенность. В глубине этих карих глаз, которые он знал с детства, Майк увидел, что он действительно без колебаний шагнул бы в ту же пропасть. — Без тебя… — голос Уилла стал едва слышным, хриплым от сдерживаемых слёз, — у меня не было бы жизни. Я бы умер там вместе с тобой. Слова вонзились в Майка, как ледяные иглы, пронзая насквозь. Он испугался этих слов. Всё его тело содрогнулось от осознания чудовищности своего выбора с новой, ужасающей стороны. Уилл всё ещё был в той башне, всё ещё видел тот момент, целыми днями он прокручивал это в голове, что его в конце концов загнало в угол. — Нет… — вырвалось у Майка, и он схватил Уилла за плечи, впиваясь в его взгляд. — Уилл, смотри на меня! Я ведь здесь! Я живой! Я стою рядом с тобой, дышу, я… я никуда не ушёл! Он обнял его крепко без возможности выбраться. И Уилл наконец сломался. Он вцепился в спину Майка пальцами, которые могли оставлять синяки, и разрыдался. Не тихо, а громко, надрывно, захлёбываясь, как ребёнок, который долго терпел и больше не может. — Я закрываю глаза… и вижу только… как ты падаешь, — выкрикивал он сквозь рыдания, его тело тряслось в судорогах. — Каждую ночь! Это кошмар, который не кончается! Я просыпаюсь и не могу дышать! Мне страшно засыпать! Потому что боюсь… что проснусь, а тебя… а тебя снова не будет! Майк прижимал его к себе, целовал в висок, в мокрые волосы, шепча бессвязные слова утешения, чувствуя, как его собственная куртка промокает от горячих слёз. — Я так боюсь тебя потерять… что… что сам готов исчезнуть… чтобы не чувствовать этой боли… — это признание, вырвавшееся из самой глубины души Уилла, стало последней каплей. Майк мягко, но настойчиво отстранил его. Он обхватил ладонями его лицо, такое бледное, залитое слезами, искажённое страданием. Большими пальцами он нежно, с бесконечным терпением, стал стирать влагу с его щёк, следя за тем, как Уилл смотрит на него широко раскрытыми, беззащитными глазами. И тогда Майк наклонился и прикоснулся к его губам своими. Губы Уилла были солёными от слёз, они дрожали. Майк не отступал. Он прижимался нежнее, но увереннее, передавая через это прикосновение всё, на что не хватало слов: «Я здесь». И дрожь в теле Уилла стала утихать. Напряжение, сковавшее его последние дни, начало таять, как лёд под первым весенним солнцем. Его веки медленно опустились. Он ответил сперва несмело, затем с нарастающей, отчаянной жаждой. Это было утоление долгой тоски, подтверждение того, что Майк перед ним реален, что эти мягкие губы – не мираж из кошмара. Поцелуй углублялся, становился жарче, отчаяннее. Они дышали друг другом, руки хватались за одежду, за волосы, за кожу, цепляясь за физическое доказательство существования друг друга. Весь накопленный страх, тоска, ярость и любовь выплеснулись в этом безмолвном диалоге. Не было места прошлому или будущему. Был только этот липкий от слёз, солёный, бесконечно правильный поцелуй в тихой комнате. Им перестало хватать воздуха. Они разом оторвались, тяжело дыша, лбами соприкоснувшись. Глаза были затуманены, губы опухшие, влажные. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде не нужно было ничего объяснять. Да, он был кретином. Да, он поступил ужасно. Но Уилл был его всем. И это, в конечном счёте, было единственной правдой, которая имела значение. Они говорили ещё долго о всяких мелочах, что произошли после победы над Векной. Они уже сидели на краю кровати, плечом к плечу, пальцы сплетённые. Тишина была уже не гнетущей, а мягкой, наполненной биением их сердец, постепенно успокаивающихся в унисон. — Я поговорил с Оди, — тихо начал Майк, глядя на их сплетённые руки. — Поблагодарил её за то, что она спасла меня. Уилл лишь слегка наклонил голову, слушая. — Она сказала, что я идиот, хах. — Майк вздохнул. — Она скоро уезжает. В ту резиденцию, о которой говорил тот агент. Недалеко. Хоппер договорился о свиданиях. Мы можем с ней видеться. — Это хорошо, — прошептал Уилл. — Мы всё равно будем рядом. Что бы ни произошло, мы всё ещё остаёмся командой. — Это точно, — согласился Майк. — Тебе бы переодеться, — внезапно сморщился Уилл, — От тебя несёт машинным маслом. Испортишь мне всё постельное бельё. Майк фыркнул. — Ага, сейчас, только принюхаюсь к этому благородному аромату труда и мужской скорби… Их прервал мягкий, но настойчивый стук в дверь и голос Джойс: — Ребята? Всё в порядке там? Обед готов, спускайтесь. Они встрепенулись, как пойманные на месте преступления подростки. Быстро вытерли следы слёз, поправили взъерошенные волосы и одежду. Майк нервно провёл рукой по куртке, будто пытаясь стряхнуть с неё не только грязь, но и остатки тяжёлого разговора. Они обменялись быстрым, смущённым, но безудержно счастливым взглядом. За столом царила неловкая, но тёплая атмосфера. Джонатан, уже помывшийся, уплетал картошку. Джойс разливала суп, её взгляд мягко скользил между сыном и Майком, который ел, уткнувшись в тарелку, но краешком глаза постоянно следил за Уиллом. Пауза между первым и вторым блюдом стала затяжной. Джойс отложила ложку, обвела взглядом стол и, с лёгкой, почти неуловимой улыбкой, спросила, как будто речь шла о погоде: — Так вы, значит, вместе теперь? Майк поперхнулся крошкой хлеба. Уилл замер с ложкой на полпути ко рту, на его щеках вспыхнул яркий румянец. Джонатан лишь хмыкнул, продолжая есть. — Ма-ам, — заворочался Уилл. Майк, откашлявшись, встретился с ней взглядом. Он видел в её глазах осторожное, материнское любопытство. Он должен был ответить честно. — Да, миссис Байерс, — сказал он, и его голос звучал твёрже, чем он ожидал. — Мы… мы вместе. Я люблю вашего сына. Очень. Слова, сказанные вслух в этой уютной, залитой светом кухне, казались ещё более реальными и весомыми, чем в тишине его комнаты. Уилл опустил взгляд на тарелку, но уголки его губ неудержимо поползли вверх, и всё его существо будто излучало тихое, счастливое сияние. Джойс наблюдала за этим преображением, и что-то в её строгих чертах смягчилось окончательно. — Ну, — сказал Джонатан, откладывая вилку. — Значит, теперь в семейных спорах я всегда буду в меньшинстве. Брат будет всегда на его стороне. — он кивнул на Майка. — Только если он будет прав, — парировал Уилл, бросая в брата картошкой. — О, началось! — засмеялся Джонатан, и атмосфера окончательно растаяла. Они стали подшучивать друг над другом, подкладывать еду, смеяться над глупыми воспоминаниями. Это была обычная семейная трапеза, но для Майка и Уилла она была чудом — кусочком нормальной жизни, которую они отвоевали у тьмы. Когда тарелки опустели, Джойс, попивая чай, снова заговорила, на этот раз её тон стал более серьёзным, задумчивым: — Майк, а какие у тебя… планы? — Она смотрела на него прямо. — Я не о завтрашнем дне. Чувства чувствами, но… насколько это серьёзно? — МАМ! — Уилл аж подпрыгнул на стуле, его уши пылали. — Хватит уже допрашивать! Но Майк не смутился. Он положил руку на стол, рядом с Уиллом, и сказал так просто и ясно, будто декларировал закон физики: — Я намерен в будущем обручиться. Когда мы закончим школу, встанем на ноги. На кухне воцарилась абсолютная тишина. Даже Джонатан перестал жевать. Уилл смотрел на Майка широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, неверие и вспышка такой яркой, ослепительной радости, что она, казалось, освещала всю комнату. — Ты… ты что, серьёзно? — выдохнул Уилл. — Абсолютно, — Майк не отводил взгляда. — Я чуть не потерял тебя навсегда, Уилл. Из-за своей глупости. Я не собираюсь рисковать снова. Ты навсегда останешься моим человеком. И я хочу, чтобы все об этом знали, когда придёт время. Джойс смотрела на него, и в её глазах, наконец, блеснуло облегчение и радость за своего сына. Она видела в Майке не мальчишку, а молодого человека, принявшего самое взрослое решение в своей жизни. И это решение было о любви и верности к её сыну. — Ладно, — сказала она. — Этого пока достаточно. Впереди выпускной. Обед закончился. Майк, всё ещё в грязной одежде (он отказался от сменки) нерешительно топтался у двери. Их прощание затянулось. Они стояли совсем близко, перешёптываясь, пальцы то сцеплялись, то расцеплялись. А когда их не видят, то неловко целовались в губы. — Может, ему тут и остаться? — громко пошутил Джонатан из глубины прихожей, когда понял, что Майк всё ещё здесь. — А то они так до ночи будут торчать у порога. — Джонатан! — гаркнула Джойс, но в её голосе была скорее усталая снисходительность. Она подошла к порогу и мягко, но недвусмысленно взяла Майка за плечо, направляя на улицу. — Всё, Майк, марш домой. Твоя мама уже, наверное, волнуется. Вам сейчас надо головой думать, а не всякими другими делами. Выпускной класс. Экзамены впереди. Поступление. Всему своё время. — она посмотрела на Уилла, который пытался сделать невинное лицо. — Да, миссис Байерс, — покорно сказал Майк, но его глаза, полные понимания и тайного сговора, встретились с глазами Уилла. Дверь закрылась. Уилл, прижавшись лбом к прохладному дереву, слышал, как удаляются шаги Майка. Он обернулся. Мама смотрела на него, скрестив руки. — И чтобы я не застала тебя ночью у окна, сигналящего ему фонариком, как в каком-то дешёвом фильме, — сказала она, но строгость не доходила до глаз. — Ты понял меня? Голова у тебя на плечах есть. Сначала думай о учёбе. — Понял, мам, — кивнул Уилл, но внутри у него всё пело. Он подчинялся, но в его голове уже строились планы. Завтрашняя встреча у школы. Совместная подготовка к тестам (которая, он знал, быстро превратится во что-то другое). Прогулки по озеру. Он поднялся в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней, позволяя волне счастья накрыть его с головой. Он был любим и сам он любил. И это навсегда. И это знание было сильнее любых наставлений. Он смотрел на свою кровать и чувствовал жар на щеках. Да, он будет видеться с Майком. Часто. И да, он знал, чего хочет. Не сейчас, не в спешке. Но он хотел быть с ним ближе. Настолько близко, насколько это возможно. Хотел узнать его тепло не только в поцелуе, но и в полной, безоговорочной близости. Это желание пугало и волновало его одновременно, но больше всего наполняло тихим, уверенным нетерпением.