Хроники Тысячи Глаз

      Об орках правильно говорили: большая физическая сила и мало ума. Княжич приказал дать ей пять ударов плеткой, но оказалось, что стражники не особенно умеют считать до пяти. После седьмого удара, рассекшего ей спину, Евангелина начала пререкаться со своими экзекуторами, разругалась с ними вусмерть, допустила некоторые слова, за которые в будущем ей будет стыдно перед Луизой, и была выкинута на улицу, да так, что еще и проехалась по брусчатке подбородком.       Сразу встать на ноги ей не удалось, так что она осталась лежать, раскинув ноги и руки, благо, что выкинули ее не через парадный ход, и вид размазанной туши и рваного платья едва мог оскорбить нежные глазоньки какого-нибудь дворянина.       Впрочем, скоро ее все же нашли.       — Мама родная, кто ж тебя так, сеструня? — спросила какая-то девушка совсем рядом, а затем осторожно подняла ее за плечи и усадила. — Неужто наши господа Лукарины?       — Да-а, — потянула Евангелина жалобно, потерла глаза, пытаясь вернуть зрению четкость, и воззрилась на свою собеседницу. — А вы…       Это была полуэльфийка, румяная и пышная от постоянной работы на кухне, с сильными руками и чистым чепчиком на голове. Было ясно, что это служанка из особняка, но одета она была в штатское — немного странное обстоятельство для середины рабочего дня.       — Я на кухне у них работаю, — пояснила та. — Хорошее местечко, на самом деле… Кормят, почти не бьют… Но что с тобой сделали, сеструня? Это те два орка, да? Не сомневайся, дорогуша, я сделаю так, что в их похлебке завтра окажется бо-ольшая доза слабительного! Вот ведь животные зеленожопые, так девочку отделать!..       — Спасибо, — потянула Евангелина с почти искренней признательностью. — А почему завтра? Еще же ужин! Или ты уже отработала?       — Да вот ведь, что в голову пришло этим Лукаринам! — воскликнула полукровка негодующе. — Ясное дело: эльфы, полные бошки ваты с сахарным сиропом! Идиоты!.. Выдумали какую-то благотворительность, а я отдуваюсь, так их и эдак!       — Что за благотворительность? — уточнила Евангелина как бы невзначай. — Ты несешь еду сиротам?       — Если бы! Это бы я еще поняла, сироты. Дети же… Но ты же знаешь, в детдомах все до последнего — полукровки, а кому есть дело до их судеб? Нет! Ношу еду и лекарства какой-то старухе в глубокой деревушке под городом. И какое только дело Лукарином до этого дряхлого существа? Понятия не имею! А ишь ты, каждую неделю ей вынь да положь самые лучшие куски со стола, еще и с доставкой! Чтоб я так жила, сеструня, чтоб мы все так жили!       — Да-а, и правда странно, — честно удивилась Евангелина. — Человеческой старухе?       — Человеческой до мозга костей, — кивнула та и приподняла полотенце на своей корзине. Внутри лежал крупный каравай. — Ну, как тебе нравится? Я такого хлеба в жизни не пробовала, а она!.. Еще и мотаться приходиться к черту на кулички, а мне что, делать нечего, что ли? Я бы лучше с ухажером гулять пошла по набережной, а не вот это все…       Евангелина задумчиво глядела на корзинку, а затем перевела взгляд на усталое лицо девушки.       — Хочешь, я за тебя снесу?       — Чего?       — Говорю: давай я вместо тебя корзинку отнесу бабуле! За бесплатно.       — Как это, за бесплатно? Зачем ты возьмешься за мою работу, да еще и вознаграждения не попросишь? Не верю!       — Но ты была ко мне добра, — возразила Евангелина. — Мне все равно нечем заниматься. А у тебя ухажер…       — Да уж… добрый вы, людини, народ, — девушка ласково ей улыбнулась. — Вот у меня мамка была, ты бы знала! Она меня и целовала, и по головке гладила, и к груди прижимала… да померла, когда мне всего пятьдесят лет было. Я тогда так рыдала, все глаза выплакала свои! Ах, не спуталась бы она с эльфом, все бы было у нее куда лучше… Вшей на его голову, папаша, черт возьми…       Евангелина заметила слезы в блестящих глазах полуэльфийки и осторожно взяла ее за плечо.       — Но она любила тебя, а, значит, была счастлива, — возразила она мягко. — Не все так плохо…       — Да… наверное… не знаю. А ты тоже добрая, как мамка. Все вы, людини, такие, не то, что ваши мужики!.. эти-то о-о… ладно! Так что, ты правда отнесешь за меня старухе корзинку?       — Обещаю, — кивнула Евангелина. — Давай ее сюда! Только расскажи, где живет ваша странная старушка.       Девушка подробно описала ей путь и даже передала несколько монет, чтобы Евангелина могла купить себе билет на поезд. Она была очень благодарна за помощь и с восторгом рассказывала, какой отличный у нее ухажер, и как они пойдут с ним по набережной, будут есть крендельки и пить пиво. Из ее речей Евангелина поняла, что речь идет о молодом чистокровном эльфе и попыталась убедить новую знакомую, что это плохая идея, но та не хотела слушать и вообще обозвала ее в конце концов полной дурой.       Тем не менее, расстались они почти подругами.       Ягнод был ужасно зол, что Евангелина ничего не добилась своей вылазкой, но так испугался ран на ее теле, что даже ругаться не стал. Хозяйка борделя была вне себя от ярости из-за испорченного платья, но Евангелина щедро поделилась с ней деньгами из гонорара от Луизы-Подлизы, и сумела урегулировать и этот конфликт.       — Какой наш дальнейший план? — ворчливо спросил Ягнод, смазывая изрезанную спину Евангелины лекарством, от которого сильно щипало кожу. — Пойдешь на панель, чтобы отдать мне деньги, которые я не получил, пойдя у тебя на поводу?       — Не передергивай, — возразила она, скрипя зубами от боли. — Мы договорились, что я сопровожу тебя в подземелья! Что я помогу тебе их открыть, договора не было.       — Ну допустим, — сдался дворф. — Но что делать-то? Провалилась твоя затея с Лукаринами!       — У меня есть некоторые соображения, — она указала на корзинку с едой. — Нам нужно отнести это одной пожилой женщине в деревне.       — Зачем? Хочешь попытаться произвести на Лукаринов впечатление?       — Нет, — ответила она спокойно, запрокинув голову и глядя на дворфа. — Хочу выяснить, в чем причина такой странной благотворительности.       Ягнод пожал плечами, но все-таки решил пойти за ней.       Сначала все трое сели на поезд и долго ехали за пределы Города Тысячи глаз; затем они сошли на станции и пересели в карету извозчика, а затем еще около полутора часов ползли по болоту — впрочем, полз только Ойг, а Евангелина и Ягнод спокойно сидели на его широких плечах. В конце концов, они оказались в крошечной деревеньке всего на три двора, усыпанной цветами почище королевского дворца. При виде чужаков заблеяли овцы и залаяли псы, но никто из жителей домов не выглянул из окон, словно и не было ниого; большая пчела, жужжа, села на голову Ойга, поползала по ней, потряхивая пушистым задком, и улетела, оставив после себя лишь сильно удивленного этим обстоятельством огра. Больше ничего не происходило, и вообще казалось, что в этом месте не бывает решительно никаких событий.       — Ужас какой, — признался Ягнод. — Это похоже на… на кладбище.       — Скорее на гроб, — призналась Евангелина. — Тихо и насекомые кругом.       — Йа надэюс, туть нэ быт павуки, — признался Ойг. — Йа нэ быт любыт павуки…       По старой, едва видной из-за зарослей травы тропинке они подошли к маленькому домишку, выкрашенному посеревшей от времени сиреневой краской. Хотя дом был устроен максимально скромно, Евангелина не могла не заметить, что им явно занимались: крыша была вся целая, ни одной дыры, ставни начищены, на стенах ни пятнышка мха, и клубника на прямоугольной грядке была высажена аккуратными рядами и подвязана к маленьким колышкам.       У задней стенки домика, в тенечке, сложив руки на маленьких коленках, сидела крошечная, совсем малюсенькая старушенция. На седой голове была надета широкополая шляпа с потрепанными от времени шелковыми цветами, на сухом тельце мешком висело безвкусное платье в цветочек с оборванным подолом. Полуслепыми глазами бабуля глядела на цветочный сад, разбитый неподалеку, и шептала беззвучно какие-то слова синими губками-ниточками.       — Здравствуйте! — воскликнула громко Евангелина, увидев старушку. — Вам посылка из дома господ князей Лукаринов!       Старушка повернула к ней свое маленькое личико и похлопала глазками.       — Что говоришь?       — Говорю: здравствуйте! Вам посылка! ПОСЫЛКА! ИЗ ДОМА ЛУКАРИНОВ, госпожа!       — А-а! — потянула старушенция с осознанием. — Посылка! От моих господ! Как мило с их стороны. Положи ее сюда, девонька. Дай, я на тебя посмотрю!       Сухие сморщенные пальчики схватили Евангелину за запястья и осторожно, с большим вниманием ощупали.       — Э-э, а ты новенькая, — подметила старушка. — Обычно покушать мне приносит девочка с кухни.       — Да, я ее заменяю, — прокричала та, позволяя бабушке себя ощупать. — Только сегодня, только в этот раз!       — Матрас? — не расслышала та. — С матрасом все в порядке! Ах, какие же у тебя ручки маленькие! Надо тебя угостить печеньем.       — Да что вы, не надо, госпожа…       — Пэшэнье! — встрепенулся Ойг. — Ойг любить пэшэнье!       Огр был настолько огромный, что даже полуслепая мадам его заметила и с удивлением обвела взглядом.       — А это кто, девонька?       — Это мой друг.       — Он любит печенье?       — О-о, да!       — Тогда пойдемте в дом, — старушка взяла Евангелину за плечо и с огромным трудом подняла свое тело, кряхтя и причитая. Евангелина помогла ей подняться, обхватила ее за узенькую, сухонькую талию и осторожно повела в дом. Несмотря на возраст владельцы, дом был в полном порядке, даже скатерти на столе были кристально-чистыми, не говоря уже о искрящихся чистотой шторах, которые, похоже, стирали не реже, чем раз в неделю; а в большой расписной миске посреди стола стояла настоящая груда печенья.       — Ого, госпожа! Откуда столько?       — Вот, напекла! — с гордостью заявила старушка. — Сама, все сама! Каждый день пеку.       — Так зачем же, бабушка?       — Как, зачем? Я же каждый день жду в гости своего сыночку! Моего мальчика золотого… Но он не каждый день приходит! Тогда я отдаю печенье мальчишкам деревенским, а сама пеку новые. Не кормить же мне сыночка вчерашним-то!       — И действительно, — кивнула Евангелина, сажая старушку за стол. — Не вчерашним же!       Бабуля указала им на миску с печеньем; каждый взял себе по штучке, и все трое сошлись на том, что это лучшее печенье в их жизни. Такое сладкое, рассыпчатое, почти сочное!       — Ойг, не перебарщивай, — попросила Евангелина, заметив, что огр отправляет в рот уже десятую печеньку. — Нужно же оставить и для сына госпожи!       — Нет, нет, пусть кушает твой большой друг, — махнула рукой старушенция, что вслепую уже умудрилась разогреть чайник и налить чай, пусть Евангелина и пыталась ее от этой затеи отговорить. — Сыночек уже давно ко мне не заходил…       — Ну, у него, наверное, уже своя семья, — справедливо рассудил Ягнод, вытряхивая крошки печенья из бороды. — Человеческий век так короток, бабуля.       — Да, да, — покивала старушка. — Век человеческий… словно мгновение!       Евангелина вздохнула и отпила чай. Больно было видеть, как постепенно вслед за угасшим телом угасает и разум…       Дверь в дом распахнулась от сильного удара, и в комнату ворвался высокий Алиен Лукарин собственной персоной.       Позади Алиена стоял его сынок, княжич, а больше с ними никого не было, ни единого стражника… хотя, членам этой уважаемой семьи, наверное, и не нужны были стражники, это все же было немного странно — так опрометчиво ходить без сопровождения, вопреки этикету, рискуя головой своей и головушкой сына…       — Всем не двигаться! — скомандовал Алиен, подняв вытянутый указательный палец. — Любое движение я расценю как нападение!       — Да! Да! — возбужденно восклицал княжич, указывая на Евангелину. — Это она! Это она! Теперь она здесь! Я говорил тебе, папа! Она опасна!       Ойг на всякий случай сжал кулаки, но Евангелина жестом попросила его сесть и продолжить заниматься печеньем. Против печенья огр не возражал.       — Лучше тебе объясниться, дорогуша, — мрачно заявил Алиен. — Напоминаю! Ты у меня на мушке. И я не побоюсь убить тебя прямо здесь.       — Девчушка принесла еду, — попыталась объяснить старушка, тараща слепые глаза на эльфов. — Поесть… принесла… бабушке…       — Тихо! — осадил ее Алиен. — Отвечай, человека! Кто ты такая, и что тебе нужно от моей семьи? Я все знаю! Ты не из города, но ты была на банкете, а затем пыталась ворваться в мой дом, и после, обманув одну из служанок, отправилась сюда! Зачем тебе это? Чего ты хочешь? Тебя что, послали темные эльфы?       — Ох-ох, — запричитала старушка. — Плохо мне… Зачем ж так вопить-то…       Игнорируя угрозы Алиена, Евангелина бросилась к старушенции и помогла ей усесться на кухонный диванчик, вложила ей в руку печенье.       — Нет! Это для сыночка, — засопротивлялась бабуля. — Дай мне хлебу, он в хлебнице…       Алиен пристально следил за каждым жестом Евангелины, пока та нарезала хлеб, смазывала его маслом и подносила даме. Все это время свой указательный палец он держал вытянутым и поворачивал вслед за ней, как дуло пистолета.       — А теперь поговорим, — мрачно заявила Евангелина, закончив с бабулей и повернувшись к князю лицом. — Никакие эльфы не посылали меня, ни темные, ни светлые.       — Тогда что тебе от меня нужно?       — Мне нужна твоя помощь. Именно чтобы попросить о ней, я и вломилась тебе в дом. А твой сын велел мне всыпать плетей!       — Ох-ох, — покачала головой старушка. — Плетей…       — Да чтоб ты знала! — покраснел княжич. — Если б я позвал городскую стражу, тебя бы бросили в темницу за проникновение! Ты еще и розы мне поломала! Все розы мне поломала, папа!       — Ох-ох, — снова покачала бабуля головой. — Сахару бы в чай-то…       Ягнод, осмелевший по примеру Евангелины, поднялся и поднес старушенции сахарницу, откуда она уверенно вытащила квадратный кусочек, размочила в чае и засунула в рот.       — Твое появление в этом доме точно не настроит меня на дружеский лад, — возразил Алиен. — Зачем ты пришла в это богиней забытое место? Какие ответы ты здесь ищешь?       — Я всего лишь проверяю одну теорию.       — Теорию? Смешно! Какую?       — О том, что у князя Алиена Лукарина сын от человеческой женщины.       Старушка в ужасе выронила в чай кусочек сахара.       Лицо Алиена переменилось, вытянулось и побледнело; несколько секунд он, не веря своим ушам, смотрел на Евангелину и даже не моргал; но затем его захлестнул гнев, он весь покраснел, на его чистом лбу заблестел пот, и он бросился на нее со своим вытянутым пальцем:       — Убью!       Но она легко уклонилась, и от прикосновения князя кухонная тумбочка позади нее абсолютно исчезла, а на пол посыпались сковородки и кастрюли.       — Без боя не дамся! — воскликнула Евангелина. — Если ты не согласишься мне помочь, то весь город узнает, что твой сын — грязная полукровка! И тогда…       — Ты… — выдохнула старушка, опершись на стол и с натугой подняв свое тщедушное тельце с диванчика. — Ты… никогда… ничего… не докажешь!       — Бабуля? — растерянно спросила Евангелина, поворачиваясь к ней… а старушка с неожиданной для ее дряхлой плоти ловкостью схватила хлебный ножик, оставшийся лежать у недорезанной буханки, и прислонила его к собственному горлу.       — Ты никогда ничего не докажешь! — срывающимся голосом воскликнула она. — Я перережу себе горло, и никто никогда! Никогда не! Никогда!       — Мама, господи! — княжич не выдержал и бросился к ней, уже упавшей без сил на широкие руки Ойга. — Мама, что же ты! Папа, да брось ты эту сумасшедшую человечицу, мамочке же плохо, плохо!       Началась суета вокруг несчастной старушки. Алиен Лукарин с точностью хозяина нашел в ящике кухонного шкафа лекарства, открыл небольшой пузырек и дал старушке понюхать, отчего та пришла в себя; его сын, с той же уверенностью, накапал в стакан немного лекарства, развел водой и дал ей испить, бережно придерживая дрожащую седую голову. Ойг все это время держал бабушку на руках, а Евангелина сидела рядом и поглаживала ее маленькую ладошку с выражением самого искреннего участия на лице.       Старушка открыла глазки, выпила лекарство и с любовью взглянула на княжича.       — Эйре… Печенье будешь?       — Буду, мама, — выдохнул он, вслепую нащупал на столе миску и засунул печенье в рот так, что старушка это увидела. — Видишь, мама? Я ем печенье.       — Какой у меня хороший мальчик, — подметила нежно старушка, погладив Эйре сухим пальцем по мягкой сочной щечке. — И какая плохая девочка у меня в гостях!       — П-простите, пожалуйста, — Евангелина густо покраснела и пристыженно опустила глаза. — И-иногда я становлюсь совершенно невыносимой…       — Можешь больше не беспокоиться на этот счет, — мрачно сказал Алиен. — Я убью тебя, и ты больше никому не помешаешь. Ты же не против, Изабелла?       Старушка, оказавшаяся Изабеллой, схватила князя за ворот и притянула его лицо к себе.       — Что я тебе говорила, Алик? — спросила она сварливо. — Никакого мастерства материи в моем доме! Было такое?       — Ну, было…       — Повторяй за мной! «Никакого мастерства материи в моем доме!».       — «Никакого мастерства материи в твоем доме…».       — Молодец! Выведи ее в сад и там убивай.       Ойг снова попытался встать, но Евангелина опять попросила его остановиться. Ягнод с любопытством наблюдал за развитием этой сцены и заодно обдумывал, куда, если что, побежит прятаться.       — Не надо меня убивать! — попросила Евангелина. — Я вреда никому причинить не хотела! Эйре, прости за розы, ладно? Я запуталась в подолах и случайно шлепнулась на них!       — Мне все равно, — Эйре коротко пожал плечами. — Это будет садовника головная боль… но вот за маму! Не прощу!       — Да я не тронула бы ее! И шантажировать вас, на самом деле, не собиралась, — призналась Евангелина, краснея пуще прежнего. — Мне лишь стало интересно… Может ли такое быть, что сын Алиена Лукарина — полукровка! С ума сойти!       — Надеюсь, ты понимаешь, что будет, если пойдет слух, — мрачно произнес Алиен, с недоверием глядя на нее. — Жизнь Эйре и моя будут разрушены! Ему запретят появляться в обществе, работать он сможет только на самых унизительных должностях, все будут бить его и плеваться… и это все лишь в наказание за то, что его отец влюбился в человечицу! Влюбился, как мальчишка! Ах, моя Изабелла…       — Что такое, Алик? — не поняла старушка. — Ты хочешь печенья? Так вот же, стоит!       Алиен вряд ли хотел именно этого, но все же демонстративно взял и съел угощение.       — Надо же, какие речи, — ворчливо заявил Ягнод. — Влюбился он в человечицу! Все знают, полукровки рождаются только у проституток. Ни один эльф никогда не женится на людине!       — Молодой дворф, — повернулась к нему старушка. — Вы называете меня проституткой в моем собственном доме? А не пройти ли вам…       — И потом! Ты не думал, что мы не женимся на людинях, потому что нам запрещено на них жениться? — уточнил угрюмо Алиен. — Я мечтал об этом последние лет пятьдесят! Но что я мог… даже если бы я пролоббировал новеллу закона, общество затравило бы и меня, и Изабеллу, и нашего сына… И тогда…       — Мой бедный Эйре! — вдруг заплакала старая Изабелла. — Мой несчастный Эйре! Ну зачем, ну зачем ему в мамочки досталась людиня?       — Смотри, мама! — воскликнул Эйре. — Я ем печенье!       — Как хорошо! — тут же успокоилась старушка. — Мой Эйре всегда любил печенье, и я каждый день готовлю просто у-уйму…       — Однако, — дождавшись, когда бабуля успокоилась и отвлеклась на фиалку, цветшую на окне буйным цветом, продолжила Евангелина, — у вас самого рыльце, извините, в пушку! Когда я пришла к вам, я видела вашего слугу-полукровку — и у него через все лицо был след от хлыста! Не слишком-то вы хотите поменять отношение к полуэльфам! А потом еще и мне всыпали, — и посмотрела многозначительно на Эйре. — Платье разорвали!       — Ну извини, — не слишком искренне отозвался тот. — Не хотел.       — Тогда и ты извини, — в том же духе ответила Евангелина. — Не хотела.       Они обменялись колкими взглядами, а Изабелла, словно вспомнив о чем-то, повернула морщинистое личико к Евангелине.       — Как тебя зовут, девочка?       Когда та представилась, Изабелла некоторое время молчала и двигала губами, словно пыталась распробовать это вычурное имечко на вкус.       — И зачем ты пришла сюда, человечица? Что ты хотела узнать о старой Изабелле? К чему хотела принудить Алиена Лукарина, разведав о его главной тайне? Обычная девочка не явилась бы в мой дом в компании огра и дворфа.       — Вы правы, госпожа Изабелла, — мягко согласилась она. — Я пришла сюда не просто так. Ягноду, моему другу-дворфу, нужна помощь, и я пообещала, что уговорю князя Лукарина ее оказать. Дело вот в чем…       Перебивая друг друга и все больше распаляясь, они с Ягнодом поведали его историю и цель его поисков, а так же описали в ярких красках проблему, вставшую перед ними. Изабелла слушала и кивала, лицо же Аилена Лукарина изображало то заинтересованность, то удивление, то отвращение вплоть до брезгливости. На юного Эйре никто не смотрел.       — Это чушь, — спокойно сказал Алиен в конце истории. — Я не сунусь в канализацию, и уж тем более не буду использовать свое мастерство в ней! Если я разрушу целую стену, может обвалиться немалая часть сводов, и это лишит нас с вами жизни, а город — пары кварталов, — он указал на груду кастрюль и сковородок, валявшуюся на полу. — Вот что бывает, когда бездумно пользуешься мастерством материи. Позор на мою голову…       — Но, князь! — воскликнул Ягнод очень горячно. — Вы что, не понимаете? Это моя семья! Вот у вас есть семья — ваша женщина и ваш сын — и вы любите их, не так ли? А я хочу узнать о своей семье, потому что мне тоже… нужно любить…       — Любовь не вечно бывает источником счастья, — спокойно, но жестко возразила Изабелла. — Когда я сама была еще малюткой, моя старая бабушка часто рассказывала мне одну сказочку… о да, я помню ее как вчера…       Ее рассказ не приходился к разговору, но она уже начала рассказывать; и никто не посмел перебить старушку из глубокого уважения к ее летам и жалости к ее ослабевшему с ними же мозгу.       …Жила-была немолодая семейная пара, и было у них семеро сыновей да ни одной дочки. А женщина ох как мечтала о девочке! Каждый лунный цикл она молила Луну о том, чтобы та подарила ей дочь, но годы шли, со временем женщина утратила способность зачать, а малышки у нее так и не появилось.       Расстроенная, она приобрела привычку каждый вечер ходить на прогулку в лесу и смотреть на то, как в буйных водах ручейка отражается неровный лик луны бледной… и однажды, в одну из таких прогулок, женщина нашла в ручейке девочку, совсем беленькую, слабую и худенькую. Так бледна была малютка, что женщина приняла ее за мертвую, но захотела придать тельце земле; когда же она достала ребенка из холодной воды, девочка шевельнула белыми ресницами и приоткрыла глаза… глаза, зеленые, как самая свежая на свете трава.       Женщина схватила ее и принесла мужу. Вместе они отогрели маленькое детское тельце, обсушили и завернули в одеяло. Уже взрослые сыновья опасливо говорили, что мама принесла в дом оборотницу или вампирку, но женщина не верила их словам; она была уверена, что в ребенке, найденном ею в ручье при свете луны, таится особая, добрая сила, и так же была уверена, что это Луна наконец-то услышала ее молитвы и наградила ее дочерью.       Пошли годы! Малютка росла и постепенно становилась взрослой девушкой. Она была добра, кротка и красива, хотя с годами не загорела ее белая кожа и не изменили цвета ее белоснежные локоны. Только глаза сияли все той же девственной зеленью самых диких лесов…       Но удивительно было другое! С того дня, как женщина принесла крошку в свой дом, многое изменилось в укладе их с мужем жизни. Саранча обходила стороной из крошечное поле, а из каждого, даже случайно брошенного семени обязательно вырастал крепкий и сочный колос! Коровы больше никогда не болели, а молока каждая давала за троих, и даже куры, как ни удивительно это было, несли в день по три-четыре яйца! Это волшебство лишь тогда прекращалось, когда отец брал свою дочь на ярмарочный день, и так старики поняли, что это именно лунная девочка дарит им это невероятное благоденствие.       Но и это было еще не все! Со временем они стали замечать, что сами уже давно не стареют. Миновало десять лет, и малышка отпраздновала тринадцатый день рождения, а мать и отец как были году на сороковом жизни, так и остались, ни капельки не изменившись, совсем! Да, они разбогатели, и теперь волшебные колосья всходили уже на десятках полей, а в курятниках неслись сотни куриц, но сами эти люди ни капельки не поменялись за все долгие годы.       Словно их время остановилось!       Казалось бы, можно ли представить себе большее счастье? У них была любимая дочь, у них были деньги, благополучие и вечная молодость — насколько могли они считать себя молодыми. Но с того дня, как стало ясно, что это волшебство таинственной девочки дарует им все это, червь сомнения и страха начал проедать тоннели в их животах. Что станет с хозяйством, когда доченька выйдет замуж и уедет в дом мужа? Продолжат ли колоситься поля и нестись куры, или все богатство, так легко приплывшее в руки, улетит в другой дом, унесенное шальной волной?       Никогда!       И тогда мать и отец решились на страшное… ослепленные своим страхом, они заперли в подвале лунную девочку, а затем подослали к ней одного из своих сыновей с указанием обесчестить ее, чтобы уже ни один на свете мужчина не повел ее под венец.       В каком ужасе была девочка, это нельзя и представить! Она смотрела в глаза мужчины, которого родным братом прежде считала, понимала, что он хочет с ней сделать, осознавала, что это значит для нее… И тогда заплакала лунная девочка, заплакала от всего сердца, от всей души! Ей было больно и страшно, но она не знала выхода; она любила своих маму и папу, она любила своего насильника, она любила каждый колосок на этих полях и каждую курочку на насесте! Но могла ли она смириться и жить с тем, какое предательство было совершено против нее? О нет! Она не могла.       И тогда, в ночь, оставшись наедине со своим братом, лунная девочка дождалась, когда луч ее мамы-луны коснулся ее лица, пробившись через крошечное подвальное оконце, и исчезла, словно дорожка света на всколыхнувшихся волнах океана. Раз — и не стало ее!       И в тот же день в курятнике пары умерли все до одной несушки, в тот же день отравились коровы, а на поля налетели тучи саранчи! В тот же день упал с оспой тот брат, что хотел прикоснуться к сестренке, и состарились родители в одну минуту на пятьдесят лет, но, хотя одряхлели их маленькие тела, не пришла за ними смерть!       Все разрушилось, охвачен мхом был дом, трава пожрала ступени. И на скамье у дверей сидели старики, слушая стоны страдающего сына, и молили луну о прощении за свои поступки; но луна была равнодушна. Они не смогли довольствоваться тем, что имели, захотели большего и лишились всего — и прощения уже никогда им не дождаться!..       Изабелла закашлялась, и Эйре поднес к ее губам чашку чая.       — Ну, допустим, это трагично, — произнес Ягнод. — Но я не понимаю, на что вы намекаете…       — Я тебе не намекаю, а прямо говорю, — возразила старушка. — Не гонись за тайнами своего прошлого, не ищи любви! Чем больше желаешь — тем больше потеряешь… а еще иногда лучше быть одному. Родители использовали лунную девочку, хотя в глубине души и любили ее, как дочь; если ты узнаешь тайны своих предков или даже найдешь их, они могут захотеть использовать тебя в своих целях, и тогда…       — Я не какая-то там малахольная девочка! — возразил Ягнод громко. — Я могу за себя постоять! И я не верю, что могу найти там… живых… нет, госпожа Изабелла; я лишь хочу найти некоторые ответы, которые мне очень нужны.       Изабелла покачала головой.       — Тебя ждет разочарование, — заявила она все так же твердо. — Горькое разочарование, мой маленький друг. Но что сделаешь! Кое-что в жизни нужно испытать самому, чтобы познать истину.       — Например, вам придется самим открыть этот проход, если он в самом деле есть, — заявил Алиен. — Я в этом деле не помощник. А если вы не справитесь с этим, то рекомендую опустить руки…       Эйре поднялся и встал напротив Евангелины.       — Я согласен! Вы должны справиться сами. И если ты еще раз попытаешься нас шанта…       С грохотом открылась дверь за его спиной.       — Именем короля Мортимера! — провозгласил вошедший, громко и звучно, словно с трибуны, хотя в столь маленьком доме этот крик прозвучал неуместно и глупо. — Мы требуем объяснений! Князь Аилен Лукарин, вы обвиняетесь в противоестественной и постыдной связи с человеческой самкой!       Это был невысокий и слишком коренастый для своего народа эльф в ярко-красном мундире королевской гвардии и с огромным орденом в форме креста на шее, говорившем о том, что перед ними не простой гвардеец. Он очень высоко держал подбородок, зачесывал волосы назад и пучил глаза, видимо, для придания своей физиономии особенной внушительности; однако, невысокий рост и явный лишний вес делали его похожим скорее на колобка, чем на действительно внушительную особу.       Ойг в который раз попытался подняться с места, но Евангелина опять попросила его остановиться. Изабелла снова хотела потянуться к ножу, но Ягнод поспешно перехватил ее руку.       Действовать нужно было быстро: такого позора не пережил бы ни князь, ни старушка-мать.       — А-а! Дорогой господин! — воскликнула Евангелина, выступив ему навстречу. — Какой счастливый день! Вы тоже пришли сделать заказ?       Эльф-гвардеец посмотрел на нее с таким выражением, с каким, наверное, король Мортимер смотрит на птичий помет, упавший случайно на носок его драгоценных туфель.       — Что ты блеешь, человека?       — Да вот же, все готово! — Евангелина схватила со стола миску с печеньем и протянула ему. — Вы не сомневайтесь! Лучшего печенья не сыщите во всей Тысяче Глаз! Да что там, во всей Эплияе, наверное… Попробуйте! Давайте! Если уж сам его светлость Алиен Лукарин у нас покупает, разве это не показательно?       Эльф смотрел с подозрением, а вот его спутник, господин помоложе и в похожей одежде, потянулся за угощением, но главарь перехватил его руку.       — Что ты говоришь? Не имеешь же ты в виду, что сам Алиен Лукарин собственной персоной приехал в эту деревню, чтобы купить печенье у какой-то грязной крестьянки?       — Господин Аимон! — воскликнул Алиен, уловив правила игры. — Как вам не стыдно! Теперь не получится никакого сюрприза! Значит я, естественно, с огромным трудом, выкраиваю минутку в своем графике, чтобы съездить и тайно закупить угощение для королевского вечера, потому что болтливым слугам никакого доверия нет, вы знаете, полукровки; а вы вламываетесь сюда и все узнаете? Неслыханно! Теперь мне придется испарить вас и всех ваших спутников, чтобы моя тайна не вышла за пределы этой комнаты!       — Не говорите глупостей! — покраснев от гнева, воскликнул господин Аимон. — Мы следили за вашим домом и знаем, что уже долгое время сюда ходят слуги из вашей семьи…       — О да! Те ребятки! — оживилась Евангелина. — Вот ведь радость-то, месье Аимон! В нашем-то захолустье и возврат птиц с зимней спячки — новость, а тут! Настоящие жители Тысячи Глаз, настоящие гости! Вот это да! Мы с маменькой так счастливы были, так счастливы… А они еще и ингредиенты нам постоянно новые носили! Видите ли, процесс создания идеального печенья такой долгий и кропотливый… такой сложный… но мы и подумать не смели, что однажды нам предложат испечь партии для самого господина короля Мортимера, упокой господи его душу… в смысле, да храни его богиня…       — Верно, — кивнул Алиен с очень серьезной миной. — Такой заказ я мог передать только лично! До сегодняшнего дня ни одна живая душа не знала, что я хочу порадовать Мортимера таким изысканным лакомством…       — Ну! — воскликнул Аимон. — А дворф?       — Я печь топлю, — ответил Ягнод с еще более серьезной физиономией. — Очень удобно! Я маленький, залезаю внутрь и топлю. Чтобы изготовить самое лучшее печенье, нужно добиться определенной температуры, а для этого нужно, чтобы бревнышки лежали под правильным углом друг к другу и к печной оси, и нужно поджигать с подветренной стороны против роста колец, иначе не растопится…       — Э… — Аимон едва ли что-нибудь из этих объяснений понял, но этим-то и был впечатлен. — Ладно… А огр-то? Огр!       — Он тесто взбивает! — хором сказали Евангелина и Ягнод и едва удержались от удивленного взгляда друг на друга.       — Вы думаете, это просто? Как бы не так! — продолжила Евангелина. — Вот я вам сейчас устрою демонстрацию! Так, мука, яйца…       Она наугад потянулась к какому-то ящику, но, к счастью, Аимон остановил ее руку.       — Сейчас я это и проверю! Огры слишком тупы, чтобы врать. Ты кто, огр?       — Йа? — Ойг сделал самое идиотское выражение лица, на какое только был способен. — Ойг йа.       — Чем ты тут занимаешься, Ойг?       Он задумался и почесал пальцем макушку. — Ойг кушац. Ойг спац. Када нада, Ойг брат бальшая бэлая и хрэнак-хрэнак, — он идеально продемонстрировал движения, которыми обычно замешивается тесто. — Хрэнак-хрэнак. Ля-ля-ля… бальшая бэлая быт на польцы, но Ойг имэть вада и хлюп-хлюп… хлюп-хлюп…       Аимон, вероятно, собирался потребовать, чтобы Ойг продемонстрировал ему, где именно он делат хрэнак-хрэнак и хлюп-хлюп, но в дело снова вступил Алиен.       — В конце концов, господин Аимон! — воскликнул он воинственно. — Что вы себе позволяете? Вы следите за моим домом, мной самим и моим сыном; вы выслеживаете моих слуг, а затем врываетесь сюда и сыплете такими гнусными, такими подлыми обвинениями! Это просто невыносимо! Я прямо сейчас сяду и напишу донос королю Мортимеру на ваше недостойное поведение! Да, прямо сейчас! Девчонка, у вас есть бумага?       — Туалетка найдется, господин князь, — Евангелина изобразила лукавую заинтересованность. — Мы по праздникам иногда позволяем себе вольности…       — Ваша светлость! — воскликнул Аимон, шагнув к Алиену, словно хотел протаранить его хрупкое тело своим внушительным пузом. — К вашему сведению…       — А-а! Да это же месье Аимон! — вдруг загорланила Изабелла. — Что такое? Я так давно вас не видела! Что же вы перестали заходить к нашим деревенским? Бывало, в неделю два или три раза к девчонкам захаживаете, а тут уже сколько вас не видела! Месяц, два? Или все четыре? Мы же люди, месье Аимон, мы не молодеем!       Евангелина не знала, сказала ли Изабелла это все наугад, или и в самом деле знала о похождениях благородного эльфа, но по выражению его покрасневшего лица стало ясно, что он бывал за такими делами замечен, и теперь чувствовал себя пойманным на горячем.       — Что же вы, маменька? — с напускным кокетством спросила она. — Не отпускаете меня на гулянки, а сами таких красавцев прячете? Господин Аимон, а может это, тыры-пыры?       Сраженный непристойным предложением, королевский гвардеец покраснел и так поспешно вылетел из домика, что едва не упал с крылечка. Его спутники, все время отмалчивавшиеся в уголочке, в основном для того, чтобы сдержать постыдный смех, тем временем успели приговорить половину печенья из миски. Один из них попытался подкатить к Евангелине, но та быстро отвязалась, заявив, что самое сексуальное в эльфийском народе — богатство, и бедный гвардеец был вынужден тоже уйти.       — Спасибо, конечно, — сказал Алиен, когда вокруг стало совсем тихо. — Но ты только что угробила собственную репутацию, человечица.       — Мне нет дела до репутации, — спокойно ответила Евангелина. — Как только я закончу с помощью Ягноду, я уеду из города и, скорее всего, уже никогда не вернусь. На свете есть так много городов, а век человеческий так короток…       Алиен Лукарин протянул ей руку.       — Мне жаль, что я не могу помочь тебе с твоим делом. Ты благородная женщина.       Она пожала его протянутую ладонь, но без особого трепета, ожидаемого обычно в такой ситуации.       — Я вовсе не благородная, — ответила она с улыбкой. — Я просто женщина.       Изабелла одобрительно тряхнула головой.