Волчья яма

Я люблю тебя. Последний отчаянный — жалкий! — довод застревает в пережатом горле. Непроизнесённые слова встают ребром, режут острыми, как у бритвы краями. Кажется, умрёшь именно из-за них, а не потому, что тебя душат, и руки, ещё недавно такие ласковые, жестоко сжимаются, лишая воздуха. Глаза цвета синего весеннего льда, без которых думал, что не сможешь прожить точно так же как без кислорода, без которых не мыслил свою жизнь, смотрят с презрением и ненавистью. Презрение — что открылся, подпустил так близко, доверился. Ненависть — что всё ещё сопротивляешься, когда давно должен сдаться. «Любовь — слабость, ошибка, проигрыш, — читается в них. — Ты проиграл! Так за что ты ещё держишься, зачем? Умри!». Как же трудно перестать цепляться пальцами за чужие запястья в попытках отвести их от горла. Как сложно опустить руки. Признать проигрыш невозможно. Но выбора нет, если хочешь спастись. Нужно разжать пальцы, оставить горло беззащитным. Ладонь слепо рыщет по столу за спиной в поисках ножа или вилки, хоть чего-то острого, и, когда уже глаза застилает туман, а сознание уплывает, наконец-то рука натыкается на лезвие ножа. Удар в лицо почти наугад. Но ещё успеваешь заметить удивление, как расширяется зрачок за секунду до того, как в него входит остриё, и становится чёрной дырой, засасывающей в себя, поглощающей всё. И ты падаешь, падаешь в пустом безвоздушном пространстве, где вокруг только тьма. Вынырнув из сновидения и продолжая сжимать в кулаках скомканную простыню, Волков сделал несколько жадных вдохов, восстанавливая дыхание. Вытер мокрое то ли от пота, то ли от слёз лицо. За грудиной стоял болезненный комок. Зря вчера за ужином увлёкся халапеньо. Острое спровоцировало изжогу, вот и вылез кошмар побочным эффектом. Плюс духота. Конец апреля на юге Испании выдался жарким, даже ночи не приносили облегчения. Волков вылез из влажного нутра постели. Голым, как и спал, отправился на кухню. Плитка приятно холодила ступни, слабый сквозняк обдувал разгорячённое тело, снижая температуру, но сердце продолжало учащённо биться. Ничего, пройдёт. Очередная лживая вариация прошлого, сколько их уже было, какими только способами Вадим не пытался убить во снах: топил, сбрасывал с крыши, выкидывал на скорости из машины, травил… Неизменной оставалась концовка — нож в его глазу. Вот это правда. Всё остальное поиски оправданий, желание подсознания представить банальную поножовщину необходимой самообороной, выставить себя чистеньким. Волков никогда не считал себя невинной жертвой. Убийства бы не произошло, будь он жертвой. Если бы согласился отправиться на зону лет на десять-пятнадцать, признав свои и взяв чужие грехи. А их хватало: рэкет, выбивание долгов, рейдерство, шантаж, разбой, заказные убийства, сутенёрство и торговля наркотой — стандартный набор для ОПГ¹ в девяностых. Прозвучи приказ на год раньше, может, молодой и глупый Серый и пожертвовал бы собой, но к тому времени розовые очки уже достаточно покрылись трещинами, чтобы понять, когда тебя используют, а не любят. Он отказался. Вадим, не ожидавший отказа, взъярился, применил силу, собираясь вправить «наглому щенку» мозги: «Забыл, подстилка, своё место?!» — не надо было этого говорить. Не стоило показывать своё истинное отношение. Угрожать, что сдаст ментам и пустит инфу про «дырявость» по этапу, было лишним. Совсем лишним. Волков в свои девятнадцать, будучи достаточно наивным, чтобы поверить, что ему не дают в сексе быть сверху из-за каких-то принципов, дураком всё-таки не являлся. Завязалась драка, оставившая у него шрам на груди и приведшая Вадима на кладбище. Туда ему и дорога. «Возлюбленных все убивают, так повелось в веках»² — или как там сказал великий знаток гомосексуальной любви? Неважно. Это не оправдание. После своего первого убийства Сергей-Серый стал Волком, а заодно решил, что больше его в капкан чувств не заманят. И всё-таки попался. Дэн. Рыжий. Его мальчик. Нет, уже не его. Волков взглянул на часы, машинально добавил разницу во времени: в Питере пять утра. Пять ноль семь. За три тысячи километров под свинцово-тяжёлым невским небом, будто под ватным одеялом, спит Дэн. Спит, обняв Аню. Ему всегда нравилось спать в обнимку, обхватив руками и ещё ногу закинув для надёжности. Вряд ли он изменил своим привычкам. Если верно утверждение «многие знания — многие печали», то верно и наоборот: в неведенье — счастье. Дэн должен быть счастлив. Теперь у него есть то, что было бы невозможным, останься они вместе: семья, дети… Спокойная жизнь без клейма пидараса. Нормальная жизнь. И Аня её не разрушит. Ничего она Дэну не расскажет. Умная девочка, всегда была умной, хоть так и не научилась выбирать добычу себе по зубам. Ждёт, поди, нервничает, гадает, почему с ней не выходят на связь, почему нет никакой информации. Но будет молчать. Достав из холодильника минералку, Волков — одна нога на полу, другая на перекладине, — уселся на высокий стул у барной стойки и сделал несколько жадных глотков, покрутил мгновенно запотевшую бутылку в ладонях, прижал холодный бок к виску. Левой рукой потёр грудь, касаясь пальцами еле видный под волосами тонкий шрам на пару пальцев выше соска. Ноет, сука. Возраст, наверное. В проёме двери бесшумно возник Марк, полуголый, в одних свободных длинных шортах цвета хаки, он держал правую руку за спиной. Готовый — Волков в этом не сомневался, — открыть огонь. Мазнул взглядом чёрных абсолютно несонных глаз и так же тихо исчез без слов, убедившись, что всё в порядке. Его готовность защищать и помогать стала привычной, как и тёплые ветра, почти постоянно дующие с океана. Надо же, на старости лет обзавёлся верным Санчо Пансо. Волков криво ухмыльнулся и, оставив бутылку на столе, отправился обратно в постель. Уехав (сбежав) из России, он без колебаний поставил бы — найдись кто, готовый принять ставку, — сто к одному, что отныне все человеческие отношения будут ограничиваться сугубо деловыми или одноразовым сексом. Марк не попадал в обе эти категории. Не партнёр, не любовник, давно уже не просто наёмный работник, хотя жил и содержал семью Марк на деньги Волкова, но и не друг. А кто? Два года назад ответ был бы простым: обуза. Улёгшись на успевшую остыть простыню, Волков вытянул руки за головой, потянулся всем телом, хрустнув позвонками, и мысленно перенёсся в прошлое, ещё до встречи с Марком — к ней вела длинная цепь событий. Когда Волков понял, что его жизни угрожает реальная опасность, и единственная возможная превентивная мера — это инсценировать свою смерть до того, как его убьют или в лучшем случае посадят, он обратился к Бобу Мюллеру. К садисту и убийце, с которым бы по своей воле в чистом поле срать не сел, но у кого имелись связи с немецким преступным миром. Не старых же корешей по криминальной юности было искать с заказом «чистой ксивы». Они бы сами и сдали, не задумываясь — раз. Два — давно прошли те времена, когда при подделке документов требовалась лишь ловкость рук. Ни один из тех, кого Волков знал по прошлой жизни, не смог бы проникнуть в международные базы и изменить в них данные, не тот уровень. А у Мюллера выходы на нужных людей были, не могли не быть. Всё получилось: авария и смерть в Питере с помощью (бескорыстной) Серёги Таранова, возникновение Давида Гозмана в Мюнхене с помощью (взамен на сумму с шестью нулями, разумеется, в евро) Боба Мюллера. — Почему еврейское имя? — спросил Волков, разглядывая новый паспорт. — Я похож на еврея? — Вам таки шашечки или ехать? — поинтересовался Мюллер с преувеличенным одесским акцентом. — Ай, не делайте мине головную боль, Додик! Шо ви кипешуете? Или вы горюете о недодаче лет? По новым документам Волков «помолодел» на четыре года. — Личность настоящая, с историей, — резко перейдя на нормальный тон, сообщил Мюллер. — О том, что реальный Гозман уже пятилетку кормит рыб, власти не в курсе. Никто не в курсе, — он опасно сузил глаза за стёклами очков. — Родных нет, друзей нет. Никто не хватится этого шлемазла. Ферштейн? — вернулся он к ёрничанью. — Или ви таки ждали, шо дядюшка Борух сделает вам конфетку из ничего? Расслабьте ваш великодержавный шовинизм и получайте удовольствие от новой жизни, где, как пели пионэры, «нам открыты все пути»! Но я вас умоляю, найдите время для обрезания, чтобы не вышел пердюмонокль, как с товарищем Исаевым. Шо? Ви не знаете? Таки я вам скажу шо: его же выдал в бане парашют! Издевательское напутствие Волков выслушал с каменным лицом. Полностью оценить юмор удалось позже, когда он узнал, что «гоз» на идише «заяц», а значит Гозман — эквивалент русской фамилии Зайцев. Через полгода после получения документов Давид Гозман, непутёвый бродяга-сын репатриантов из Советского Союза решил остепениться и выбрал для этого маленький испанский городок на побережье Бискайского залива. Перед переездом посетив могилу умерших и похороненных в Карлсруэ родителей: Волков счёл, что корни фальшивой личности стоит знать, особенно, когда не знаешь своих настоящих. Ещё через полгода, почти в годовщину, раздался звонок, помешавший завтраку. На дисплее высветился номер хренова шутника Мюллера. «Неужели поздравит с днём рождения? — подумал Волков, нажимая ответить — Или ему что-то понадобилось?». Подозрение, что за свои труды Мюллеру однажды станет мало денег и потребуются ещё и услуги, не покидало Волкова с того момента, как он решил к тому обратиться. К удивлению после соединения раздался женский голос. — Меня зовут Лена, я жена Боба Мюллера, вернее, уже вдова. Он умер. — Она сделала паузу, ожидая реакции. Через двадцать секунд — Волков смотрел на часы — Лена продолжила: — Нужно, чтобы вы приехали. У меня есть кое-что, что вас заинтересует, — помолчав, добавила: — Чем быстрее, тем лучше. И продиктовала адрес. Самолёт и поезд в качестве средств передвижения Волков отбросил: бережёного бог бережёт. Для машины Гуглмэпс построил маршрут, требующий двадцать часов — за раз не осилить, но в придорожных мотелях по пути нехватки не было, в том числе и тех, где не требовали бронировать заранее и брали наличные. Переночевав под Лионом, на следующий вечер Волков припарковался на тихой зелёной улице в пригороде Мюнхена. Дом, выкрашенный в светло-серый цвет, ничем не выделялся из ряда других, одинаково благопристойных и скромных. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что тут селился средний класс. Волков представлял себе жилище Мюллера иначе — более пафосным и дорогим. Дверь открылась через несколько секунд после звонка, будто Лена ждала, стоя в прихожей. — Не буду выражать соболезнования. Мне абсолютно не жаль урода, что был тебе мужем, — вместо приветствия сказал Волков, когда на пороге показалась невысокая и стройная светловолосая женщина в черных обтягивающих джинсах и чёрном же тонком свитере с высоким горлом. — Откровенно, — признала Лена, чуть приподняв брови. Волков не видел её раньше, но слышал о ней. И, как с домом, его ожидания не оправдались. Перед ним стояла не femme fatale с алыми губами, ногами от ушей и выдающимся бюстом, при виде которой мужчины теряли бы голову. Но и назвать её забитой жертвой, истязаемой мужем-садистом, язык бы не повернулся. Правильные славянские черты, аккуратный нос, морщинки в углах глаз — усталых, но глядящих со спокойным достоинством.  — Я и сама хотела предложить обращаться на «ты». Не стесняйся, будь как дома. Повернулась спиной и двинулась вглубь дома. Снять обувь не предложила. Волков пошёл за ней, поглядывая по сторонам. Внутри дом оказался таким же, как снаружи — обычным и безликим, будто из каталога «ИКЕА». Много пространства, минимум мебели, на белоснежных стенах пасторальные картинки, в основном снимки пляжей, восходов и закатов. Никаких личных фотографий или мелочей, по которым можно было бы понять, что за люди живут здесь. Конечно, Волков не ждал развешенных на виду плетей или наручников, но обстановка вызывала ощущение обмана и неправильности. Все равно, что в замке Дракулы увидеть вместо гроба розовый пуфик. В гостиной обнаружился камин из тёмного камня, на нем несколько статуэток. На полу пышный белый ковёр. Всю противоположную от камина стену занимали окно и стеклянная дверь c витражами по верхней четверти. Справа от двери, выходившей на задний двор, стояли два одинаковых кресла и стол. На столешнице пепельница с несколькими окурками, пачка сигарет и тонкий бумажный конверт — наверное, именно в нем находилось то, что Волкова должно заинтересовать. — Хочешь выпить? — спросила Лена, приглашающе кивнув на кресла. — Или, может, что-нибудь безалкогольное? — Нет. Волков выбрал ближнее к стене кресло, чтобы держать в поле зрения всю комнату и обе, внутреннюю и наружную двери. Лена села напротив, закинула ногу на ногу, подтолкнула по столу конверт: — Это я нашла в бумагах Бо. Внутри оказались сложенные листы стандартного размера. Достав их и развернув, Волков помрачнел: распечатка электронной дактилоскопической карты — изменение биометрических данных, хранящихся в единой визовой информационной системе Евросоюза, и являлось самым сложным и дорогим этапом в создании новой личины, копии его прежних российского и заграничного паспортов и нынешнего действующего. Бумажная копия банковской транзакции — сама по себе она ничего не подтверждала, но вкупе… Внизу аккуратным почерком с наклоном влево записаны два знакомых адреса, верхний перечеркнут. Где Волков жил и куда переехал, Бобу Мюллеру знать не полагалось, однако же, он знал. Номер телефона тоже прилагался. Помимо бумаг в конверте нашлась карта памяти microSD. — На ней? — вытряхнув её на ладонь, поинтересовался Волков. — То убийство, что ты снимал, но с другого ракурса. Ваши разговоры, твои вопросы… — Моё лицо… — Конечно. — Вот сука, — не сдержался он. Значит, пока он, стоя за камерой, наблюдал, как издевавшегося над Дэном нелюдя Байкова в буквальном смысле режет на куски другой нелюдь Мюллер, тот скрытно снимал его самого. Подстава. — Страховка, — пожала плечами Лена. — Он не собирался это использовать против тебя. По крайней мере, пока. — Ты знала обо всех делах мужа? — скептически хмыкнул Волков. — Да, — просто ответила она. — Он ничего от меня не скрывал. — Почему ты решила отдать это мне? — Мне не нужно. Я не собираюсь лезть в ваши мальчиковые игры, — Лена скривилась, будто сказала непристойность. — Это определение Бо, — пояснила она. Взяла со столика пачку, достала из неё сигарету, из кармана зажигалку, прикурила и жадно затянулась. — Ты могла бы просто уничтожить. — Хотела посмотреть на друга Серёжи. Узнать, как он. С Сергеем Тарановым, единственным, кого Волков мог бы назвать своим другом, Лену связывали сложные отношения. Волков не знал подробности, но знал, что Мюллер жестоко отомстил Таранову. Так, что тот еле выжил. — А твой Бо, — Волков с презрением выплюнул сокращённое имя, — не рассказывал про него? — Я хочу услышать от тебя. Решила возобновить прежнюю связь, став вдовой? — Он тебя не ждёт. — Я и не собираюсь возвращаться, — Лена взглянула на него, как учительница на ученика, что сболтнул глупость. — Как он? — Он пережил, забыл и живёт дальше. — Она продолжала смотреть, ожидая продолжения. Волков озвучил то, что подозревал, не давало покоя Серёге: — Но так и не понял, почему ты тогда уехала с Мюллером. Но это, наверное, и невозможно понять, — он приподнял распрямлённые ладони, показывая, что не ждёт разъяснений. — Почему?.. — Лена затянулась, выдохнула, провела кончиком сигареты по краю пепельницы, снимая пепел. — Я приняла решение уехать с ним импульсивно, в голове была дикая каша, какое там обдумать, взвесить… Меня колбасило, как наркомана в ломку. И я лишь потом осознала, что моё подсознание, интуиция, провидение — называй, как хочешь, подсказали единственный способ не сойти с ума. Остаться с психом, чтобы самой не сойти с ума, — медленно проговорила она. — Бо сказал бы, что это «забавно». Любимое его слово. Почти всё, мать его, всё! ему было «забавно». А кто говорил «держи друзей близко, а врагов ещё ближе»? — Волков покачал головой, показывая, что не знает. — Я тоже не помню. Но поступила так. И Бо всё-таки любил меня, — Лена взглянула на него с упрямством и вызовом. Думала, он будет спорить? Вот уж нет. Волков молчал, и она сама признала после паузы: — Насколько он умел любить… И его смерть… Она отвела глаза, сделала очередную затяжку, коротким движением ладони перед лицом разогнала дым. — Всё произошло тоже импульсивно, без планирования. Да мне бы и не удалось ничего спланировать, он бы догадался, почувствовал. Она только что косвенно призналась, что смерть Мюллера её рук дело? Внешне не выдавая эмоций, Волков подобрался: такие откровения не делаются для поддержания разговора. — Он всегда меня чувствовал. А я его, — продолжала Лена. — И знала, он не ушёл бы тогда. Не оставил бы меня в покое, как пообещал. Так, это она вернулась к делам давно минувшим, когда внезапно выскочила замуж за Мюллера и свалила с ним в Германию, бросив Серёгу в полном раздрае. Слушать её исповедь не было ни малейшего желания, но прерывать заинтригованный Волков не стал. Некоторым людям надо выговориться, чтобы перейти к сути. Основной причиной для просьбы нанести личный визит являлось явно что-то серьёзнее, чем жест доброй воли и банальное любопытство узнать, как там Таранов. — Да даже, если бы оставил… — произнесла Лена задумчиво, не замечая пристального взгляда. — Я бы боялась гораздо больше, будь он далеко, жила бы постоянно в страхе. Со мной так было, когда он уехал в первый раз, я помню. Второй раз я бы не справилась. Как говорят немцы: «Lieber ein Ende mit Schrecken als ein Schrecken ohne Ende» — лучше страшный конец, чем страх без конца. Поэтому я сама поехала с ним. Когда выбора нет, ведь всё равно хочется сделать так, будто бы он есть. Хотя бы вид. Как если бы ты сама так решила. В детстве меня всегда удивляло в фильмах, книгах, как приговорённые безропотно идут на эшафот. Почему они не сопротивляются? Да, бесполезно, но они ведь могли? Хотя бы не облегчать задачу палачам. А когда мне пришлось… я пошла сама. Это психология жертвы? Волков разлепил спёкшиеся губы: — Я не знаю. — Он поднимался по лестнице, нёс бокалы и бутылку вина, мы собирались выпить в спальне, а я стояла наверху, и, когда он… я вдруг увидела, как это просто. Один толчок. Мне кажется, он догадался. Понял в последнее мгновение. — Тебе необязательно рассказывать. Он все-таки попытался остановить её. Лена мотнула головой, глаза влажно блестели, как бывает при высокой температуре или в преддверие слез. — Несколько лет я думала, что… — она взмахнула ладонью с зажатой сигаретой, прогоревшей почти до фильтра, посмотрела на неё, будто впервые увидела, загасила в пепельнице и поднялась на ноги. Черные обтягивающие брюки, чёрная водолазка. Вдова в трауре. Маленькая, хрупкая, выглядящая абсолютно беззащитно. «Один толчок», — подумал Волков. — Что всё нормально, — Лена издала смешок, потрогала фарфоровую пастушку на каминной полке, лёгким движением смахнула статуэтку вниз, от падения у той откололась рука с посохом. Лена перешагнула через неё, взяла в руку следующую безделушку, покрутила, повернулась к Волкову. — Никогда не нравилась эта фальшь. Добропорядочная немецкая семья, блядь! Kinder, küche, kirche. Без kinder, но всё равно. Только вышивки крестиком в рамке не хватало. А Бо хотел повесить, — она рассмеялась, у Волкова встали дыбом волоски на руках от её смеха. — «Deine Wäsche wasche zu Hause» — не понял? Грязное белье стирай дома, ну, как у нас — не выноси сор из избы. Ему это казалось, — она снова рассмеялась с истеричными нотками, — забавным. Господи, хоть бы он мне ничего не рассказывал… — фигурка пасхального зайца безвольно выпала из её руки, но осталась целой. — Хоть бы я не знала. Я бы и дальше жила, уверяя себя, что всё нормально! Что всё ограничивается «игровой». Плечи Лены дёрнулись, рот скривился. Волков приподнялся в кресле, собираясь подойти и обнять, готовый к рыданиям, но она отсекла его намерение резким взмахом ладони. — Не надо. Я в порядке. — Полицию не удивило наличие в доме такой комнаты? — осторожно спросил он, с облегчением оставшись сидеть. Не хотелось к ней прикасаться. Будто существовала опасность заразиться чем-то. — БДСМ в Германии не запрещён, — Лена слабо улыбнулась. — Да они особо и не рылись. Всё выглядело как несчастный случай. Я боялась, они найдут у него во рту полиэтилен, обрывок, который я не заметила, и тогда бы… — она обхватила себя руками. — Но мне повезло. Значит, одним толчком все же не ограничилось, понял Волков, впрочем, подробности как именно умер Мюллер, его не интересовали. — А?.. Он не успел спросить, Лена ответила быстрее: — Он не хранил ничего дома. Ничего, что могло бы бросить тень на его безупречную репутацию. Никаких «сувениров на память». Даже этот конверт — она мотнула головой, — был в банковской ячейке. Нашей общей. О том, какой на самом деле Боб Мюллер, знало не так много людей. Ты один из них. Как ты узнал, кстати? — Через Таранова. — А Серёжа правда теперь живёт с мальчиком, Бо не соврал? — Правда, — подтвердил Волков. Он ждал дополнительных вопросов, но они не прозвучали. Поколебавшись, он протянул руку к пачке, достал сигарету. Зажигалки на столике не нашлось, и Волков принялся крутить сигарету в пальцах, по привычке разминая табак под бумагой. — Ты куришь? — Нет. Лена кивнула, достала зажигалку из заднего кармана брюк и кинула ему. Он поймал её левой рукой, уже привычно проверяя восстановившуюся после инсульта координацию — не подвела. Удовлетворённо щёлкнул колёсиком и прикурил. — Что ты хочешь от меня? — спросил Волков, выпустив дым. — У Бо есть место, где… — она закусила нижнюю губу, оглянулась вокруг, словно рассчитывала, что где-то находится шпаргалка вроде экрана телесуфлёра. — Где он держит… Пауза затянулась, начала давить. — Тех, с кем его «игры» заходили дальше, чем с тобой? — сформулировал Волков. Не зря он ещё при первой встрече в Питере сравнивал Мюллера с акулой, попробовавшей человечину, и не верил, что тот, удерживаясь в садистских забавах с женой на грани «безопасности, добровольности и разумности», ни разу не нарушал её с другими. — Да, — с каким-то облегчением согласилась Лена. — Я хочу, чтобы ты сходил туда и освободил… — Кто бы там ни был, он наверняка уже мёртв, — безжалостно оборвал её Волков. — Сколько времени прошло со смерти Мюллера? — Десять… одиннадцать дней, но я уверена, что его или её можно ещё спасти. Бо наверняка оставлял еду и воду, он… он никогда не спешил, — еле слышно выдохнула она. — Я знаю. Они жили у него месяцами. Жили. Пока он их не убивал? Одного взгляда хватило, чтобы получить подтверждение. Волкову захотелось её ударить. Он сдержался. Возглас: «Как ты могла всё знать и ничего не предпринимать?!», — тоже остался за стиснутыми зубами. — Я не могла пойти в полицию, — будто услышав его внутренний крик, сказала Лена. — Он бы узнал. Бо любил меня, но не пощадил бы. У него, то есть у Клауса, на которого он работал, были знакомые в полиции, ему бы сообщили. Это такая сеть… — она качнула головой, — паутина. Одно из направлений вроде как трудоустройство иностранных рабочих, но на самом деле… — Торговля людьми, — вновь опередил её Волков, раздражённый непонятно с чего начавшимся мямленьем: теперь-то уж чего разводить экивоки. Лена кивнула. — То место никак не обнаружат случайно? Может, анонимный звонок? — Я думала об этом. И куда попадёт тот человек, когда его найдут? — спросила и ответила сама: — Обратно к подручным Клауса. Они не дадут выплыть правде наружу. — А самой забрать? — И что потом? Прятать здесь? Как долго? Вопросы повисли в воздухе. В молчании Волков сделал пару затяжек, прикидывая, что делать: подняться и уйти, что было бы без сомнения самым разумным, или узнать адрес и спасти последнюю жертву Мюллера, если та ещё жива. А если нет? И если его рядом с трупом кто-то застанет? Или без медиков помочь не выйдет? Скорая равно полиция. Попасть в полицию в такой ситуации означало полный пиздец. Для Лены, кстати, тоже, потому что молчать, защищая «прекрасную даму», не вариант. Но, похоже, она готова рискнуть. А он? Волков потёр переносицу. Лена стояла молча, не торопя с принятием решения, плечи поникли, на лице опустошённость. «Что же ты так долго тянула со звонком мне?» — хотел спросить Волков, но не стал задавать бессмысленный вопрос, на который знал ответ. Она тоже сомневалась, взвешивала, что важнее — её спокойная жизнь или чья-то другая. Просто жизнь. Она сделала выбор, сперва позвонив, а после признавшись в убийстве мужа. Вот зачем она всё рассказала: теперь они не чужие, случайно встретившиеся люди, объединённые лишь общими знакомыми. Теперь они связаны. Лена разделила ответственность. Если Волков просто уйдёт, окончательная вина за гибель неизвестного — мужчины, женщины или, такого варианта тоже нельзя исключать, ребёнка, — останется не на ней, а на нём.