Волчья яма

Колокольчик тонко звякнул, когда дверь захлопнулась, оставляя уличные жару, солнце и шум снаружи. Волков постоял несколько мгновений, привыкая к полумраку и наслаждаясь прохладой. — Добрый день, господин Гозман, — с явным акцентом, но по-русски произнёс Александер Бессер, выйдя из-за книжных стеллажей. Повернувшись на звук, Волков кивнул в знак приветствия. — Вы вовремя. Я как раз собирался выпить чаю. Присоединитесь? — Не откажусь. Перевернув табличку с «Abierto» на «Cerrado» и закрыв замок, Волков отправился в подсобную комнату букинистического магазина, по пути задержавшись на пару минут у стойки со свежими поступлениями. Ничего интересного, всё двадцатого века. Обнаружив после переезда в Испанию неподалёку от приобретённой виллы, всего за сорок километров в Бильбао «книжный дом Бессера», чей пожилой владелец говорил по-русски и находился в стеснённых обстоятельствах, Волков сразу понял — надо брать. Переговоры вышли долгими, но результат устроил обоих. Бессер был доволен, что его хиреющее в век интернета детище получило инвестиции и вышло на новый уровень. Волкову статус совладельца давал легализацию доходов, освобождая от возможного интереса со стороны налоговых служб. Теперь, помимо букинистического магазинчика тандему «Besser & Gozman» принадлежали лавка комиксов (упрямый старик наотрез отказался разместить «эти дешёвые картинки» в его святая святых и пришлось приобрести отдельное помещение), и литературный ресторан, где вечерами играл джаз, выступали местные поэты и начинающие писатели, а один из творческих вечеров провела Бланка Бускетс, обсуждая с читателями свой самый известный роман «Свитер». Ради интереса Волков решил прочесть, но бросил на третьей странице, он не выносил беспомощность героев, их зависимость от других вызывала не сострадание, а злость. А народа тогда на встречу набилось, не продохнуть. Недельная выручка за день, учитывая гонорар писательнице. Фотография Бланки с автографом теперь украшала одну из стен ресторана. Но конфиденциальные встречи Бессер по-прежнему предпочитал проводить не в ресторане, а в собственном маленьком закутке в недрах магазина. Когда Волков появился в заставленной книжными шкафами комнате, тот уже поставил на антикварный стол времён то ли шестнадцатого, то ли семнадцатого Людовика две крохотные тонкостенные чашки. Не те, из которых они пили чай в прошлый визит, но такие же хрупкие на вид. Пить из них одно мучение, того и гляди раздавишь в пальцах, а помещается два глотка. Зато из сервиза знаменитой марки. Бессер, наверное, предпочтёт сдохнуть от жажды, чем выпить свой эрл грей из обычной кружки. Сноб. — Мейсен? — Вустер, — еле заметным движением брови Бессер продемонстрировал своё отношение к невежде, не могущем отличить один фарфоровый бренд от другого. Волков незаметно вздохнул. Он и так знал, что в глазах Александера, всего лишь нувориш без манер и воспитания. Впрочем, Волков и не обольщался: деньги не превратили его в аристократа, по большому счету он остался вчерашним «братком» и позавчерашним детдомовским пацаном. Разве что научился носить дорогие костюмы и галстуки. И за последние годы стал немного разбираться в вине. А окружать себя статусными вещами, тем более пользоваться ими с небрежным изяществом — нет. Ну да не он один: в России Волков часто встречался с теми, кто считали себя и выглядели для других элитой, но, как бы они ни пыжились, рабоче-крестьянское происхождение лезло изо всех щелей. В самом происхождении нет ничего плохого, плохо, когда его начинают стыдиться, пытаясь выдать себя за того, кем не являются. Аристократом надо родиться, и тогда неважно, сколько нулей у тебя на счету — даже если всего один, как у Александера Бессера. Зато чего хватало с избытком у потомка обедневших испанских грандов и эмигрировавших во время революции русских дворян, так это внутреннего достоинства. И гонора. Великосветские замашки старика раздражали, но для Волкова было важнее, что имя «Бессер» имеет вес и репутацию в букинистическом европейском обществе. — Я нашёл покупателя на По, согласного с вашими условиями, — элегантно держа чашечку двумя пальцами за тонкую ручку, сообщил Бессер. — Отлично. — Это будет событие, скажу я вам, когда он предъявит издание. Шутка ли — обнаружен тринадцатый экземпляр! — Бессер испытующе посмотрел на Волкова. И тот прекрасно понимал значение взгляда: «Почему же вы, господин Гозман, не станете тем человеком, кто вернёт миру ещё одну драгоценность? Не хотите известности или боитесь внимания к своей персоне?». — Мы договорились, что после презентации в Мадриде, он проведёт демонстрацию и лекцию у нас. Я заверил Мигеля, мы давно знакомы, слава богу, и он не задавал лишних вопросов, но, тем не менее… Вы понимаете? — Волков кивнул, но от пояснений воздержался, вынуждая продолжать. — Так вот, — недовольно поджал губы Бессер, — я заверил его, что за книгой нет никакого криминального следа. Но мне лично… Да, мне лично, как представителю книжного дома Бессера… Бессера и Гозмана, — лёгкий наклон головы в сторону Волкова, — я имею право знать, как вам достался По. — Два года назад мой дальний родственник в Германии умер и оставил после себя кое-какое наследство, — начал Волков, тщательно подбирая слова. — Его вдова попросила помочь ей разобраться с вещами. Я обнаружил По в гараже среди всякого хлама. — У вдовы не будет имущественных претензий? — деловито спросил Бессер, наклоняясь вперёд и щуря глаза за бифокальными линзами очков. — Нет, — заверил Волков. — Её отношения с мужем были достаточно сложными. Она вообще хотела сжечь всё, что могло его напоминать. Бессер возмущённо ахнул: — Сжечь По?! Какой absurdo вандализм! Какой варварва… рва… — не справившись с трудным словом, всё-таки практики в русском языке не хватало, он взволнованно глотнул из своего фарфорового напёрстка и напыщенно произнёс: — Вы спасли наследие мировой литературы! Не допуская усмешки даже во взгляде, Волков сдержанно поклонился, как и положено скромному герою. Конечно, Лена не собиралась ничего сжигать. Она могла бы и не узнать, что её муж хранил ценную реликвию. А узнав, только махнула рукой: делай, что хочешь! Но в остальном всё было правдой. В целом. Детали же… Детали Бессера не касаются. Когда Волков вышел из машины и направился к месту, где Мюллер держал своих жертв, саундтрек в голове сменился: вместо меланхоличного «никого не жалко» Шнура быстрыми нервными аккордами зазвучала Гражданская Оборона. Музыкальная подборка происходила сама собой на каком-то интуитивном уровне и давно стала привычной. «Меня не застремает перемена мест, стукач не выдаст, свинья не съест», — сквозь зубы напел Волков, открыв прорезанную в больших воротах дверь и освещая фонариком на телефоне тёмное пространство за ней. После того, как нашёлся выключатель и под высоким потолком вспыхнули лампы, оказалось, что помещение, примерно пять на восемь метров, оборудовано не под склад, а в качестве автомастерской: двухстоечный подъёмник, верстак и полки с инструментами, ящики с запчастями, рядком вдоль стены выстроились канистры с маслом, на толстой полиэтиленовой плёнке аккуратно разложены детали мотоцикла Ямаха и рядом остатки какого-то древнего двухколёсного ископаемого, чей род с первого взгляда установить не удалось. На крутящемся кресле остался брошенным рабочий комбинезон. Если зайдёт кто-то посторонний, то увидит лишь место, где любитель-автомеханик занимается своим хобби, не мешая жене. И где жена не помешает ему. Двигаясь без спешки, Волков обошёл гараж по периметру, отметив систему воздуховода и раковину из нержавейки с отполированным краном. При повороте вентиля полилась вода. Люк нашёлся, стоило передвинуть мотоциклетные колеса и откинуть край плёнки, и то, только потому, что Волков смотрел внимательно. Он присел на корточки, провёл пальцем по стыку. Швы еле просматривались. И как открыть? Лена ничего про это не говорила. Ни кольца для подъёма, ни какой-либо ручки, рычаг тоже исключался: в щель еле бы пролезло лезвие ножа. Скорее всего, поднимается автоматически. «Где у него кнопка, Ури?» — пробормотал себе под нос Волков и поднялся на ноги. Подошёл к подъёмнику и оглядел стойку с пультом управления. Нажал одну кнопку. Лапы поползли вверх, люк не шевельнулся. Волков нажал другую. Лапы двинулись вниз. Повезло с третьей попытки — лапы замерли, зато сдвинулся люк, поднялся на несколько сантиметров и с лёгким гудением начал съезжать в сторону. Когда лаз в полу открылся полностью, Волков приблизился к краю и увидел освещённую снизу металлическую лестницу — видимо, там лампы работали постоянно. Или загорались одновременно с одного выключателя при входе, что для пленников означало сидеть в кромешной тьме между визитами Мюллера. Положив мотоциклетное колесо на край проёма, чтобы помешать люку полностью закрыться — хрен знает принцип его работы, Волков начал спускаться. Он представлял себе бомбоубежище с голыми бетонными стенами, холодное, мрачное, пропахшее сыростью и кровью, а оказался в светлой комнате, облицованной пластиковыми панелями, с подвесным потолком и кондиционером, выставленным на комфортные двадцать три градуса. Воздух тёплый и не затхлый, значит, электричество не отключалось. Под ногами лежало ковровое покрытие серо-мышиного цвета. Без пятен и отметин. Диван, полка с журналами, стол, на нём початая бутылка джина «Star of Bombay» и бокал — Мюллер здесь что, выпивал и журнальчики почитывал?! Волков взял бутылку, открутил пробку, понюхал и глотнул из горлышка. Можжевеловым огнём продрало пищевод: сорок шесть градусов вам не шутки. Волков крякнул, выдохнул ртом. Так. Всё это прекрасно и увлекательно, но, чёрт возьми, где? Где жуткое подземелье с заживо замурованными узниками, чьи призраки гремят цепями и вопиют об отмщении? Должен быть ещё проход. Попробуй-ка, найди. Сраный квест! Но предосторожность вполне объяснимая: если вдруг кто, например полиция, обнаружит спуск, то вероятнее всего удовлетворится найденной потайной комнатой отдыха. Её обустройство, возможно, незаконно, но не криминально. Сперва Волков осмотрел полку, нет ли где на ней рычага или чего-то подобного. За глянцевыми немецкими журналами, в основном посвящёнными автомобилям и мотоциклам, если не считать парочку с низкопробной порнухой — сомнительно, что Мюллер тут дрочил на сисястых фройлян, скорее всего, добавил в коллекцию для большей правдоподобности свободного от жены гнёздышка, — нашлось несколько потрёпанных книг. Волков принялся перебирать их по одной. «Фауст» Гёте девятнадцатого века — ну надо же. Неплохая находка. А это что? Жёлто-коричневая обложка с пятнами разводов, на ней название «Tamerlane and Other Poems», вместо имени автора скромно значилось «By a bostonian» — написано бостонцем. Год издания проставлен ниже — 1827. Не может быть. Не может. Но вот же она, книга, в руках! Волков испытал восторг земледельца, копавшего огород и неожиданно наткнувшегося на сундук с золотом. Это же… — набрать воздуха — это же… — где барабанная дробь? — Эдгар, мать его, Аллан, сука, По! Почти четверть века назад Волков впервые услышал его имя от интеллигентнейшей петербурженки. Два незваных столичных гостя: сам Волков и Костыль прожили у неё несколько месяцев. Караулили её сына-наркомана, который задолжал их бригадиру. Другая мать чувствовала бы себя заложницей, боялась и ненавидела присланных молодых отморозков, Ксения Александровна их жалела. Её отношение Волков понял через много лет, тогда же в голову не приходило, что его — молодого, сильного, такого крутого можно жалеть. Он просто радовался, что старуха (а ей всего-то было пятьдесят), не доставляет проблем. В какой-то из дней, когда они ужинали, за окном раскричалось вороньё. «Выкрик птицы неуклюжей на меня повеял стужей, — негромко произнесла Ксения Александровна. Увидев, что цитату не поняли, уточнила: — Это По. Эдгар По». Как будто имя им что-то объяснило. И она начала рассказывать. Костыль, помнится, сбежал спать, а Волков слушал. Будто сказку об ином мире. Это было его первое погружение в литературоведение. Наверное, потому и запомнилось. «По очень рано начал писать и издаваться, сборник «Тамерлан и другие поэмы» вышел, когда ему было всего восемнадцать лет, да-да, ваш ровесник. Вы никогда не писали стихов, Серёжа? Нет? Жаль, стихи — это квинтэссенция чувств, выраженная на бумаге. По постеснялся поставить своё имя на обложку, и маленький, буквально мизерный тираж вышел под ничего не говорящим псевдонимом «бостонец», но для По гораздо важнее было то, что его напечатали! Повезло, что издатель тоже был молодым и дерзким. А уж на каких условиях издали сборник, можно только догадываться. По, разумеется, не мог полностью оплатить появление книги, у него просто не было необходимых средств. — Волков на этих словах цинично подумал: «Насосал у молодого и дерзкого». — Тогда ведь авторы почти все расходы брали на себя. Книгопечатание стоило дорого. Да и как иначе, никаких же современных технологий, примитивные станки! Вы только представьте, тысяча восемьсот двадцать седьмой год, чтобы вы лучше соотнесли с нашей историей, только-только улеглись волнения после восстания декабристов, Пушкин вернулся в Петербург после ссылки, «Евгений Онегин» ещё не был дописан, представляете?». Ничего он тогда не представлял. Даже про декабристов не знал, уроки истории его мало интересовали в школе. И «Евгения Онегина» он прочёл гораздо позже. А вот с творчеством По познакомился сразу, как настала его очередь сопровождать Ксению Александровну в библиотеку, где она работала. «Маска красной смерти», «Падение дома Ашеров», «Молчание» и, конечно, «Ворон» — «птица с кличкой «Nevermore». А теперь он держит первую изданную книгу По. Видела бы Ксения Александровна… Именно благодаря ей Волков приобрёл личный капитал, не связанный с деятельностью бригады, хотя и честно заработанным его тоже не назвать: вывоз за границу антикварных книг без декларации с целью продажи незаконен. Детский дом интернат, где провёл детство Волков и куда много позже устроил работать Ксению Александровну после её переезда в Москву, принимал в дар или приобретал в библиотеку старые книги, якобы не догадываясь об их ценности, потом через какое-то время списывал, как пришедшие в полную негодность. А Волков их продавал через посредников заграничным букинистам. Ксения Александровна не знала об отработанной схеме, она бы её не одобрила, но всегда охотно консультировала насколько редким являлось то или иное издание. Что бы, интересно, она сказала об этой книге? Забыв обо всем, Волков осторожно переворачивал пожелтевшие страницы, выхватывая глазами и переводя, скорее, впитывая смысл, чем понимая дословно отдельные куски, пока не прочёл: «The gay wall of this gaudy tower Grows dim around me — death is near». Взгляд, споткнувшись на слове «gay», что во времена По не несло никакого двойного смысла, остановился на «death is near» — смерть близка. Наваждение прошло. Волков вспомнил, где он и зачем. А он ещё думал «Какого хрена?», — да ради По стоило залезть в логово и Ганнибала Лектора. Но, может, хватит? Вот он знак, что пора развернуться и уйти. Конечно, забрав с собой книги. Посмотреть их в спокойной обстановке. Оценить, какие ещё сокровища попались. И ничего не говорить про них Лене. Зачем? Зато честно сказать, что не нашёл проход дальше. Что Мюллер оказался умнее. Что он переиграл. Сука! Волков положил книгу на стол и вернулся к первоначальному занятию: поиску скрытой двери. Одна из стеновых панелей пружинила под нажатием, но пришлось ощупать её всю, прежде чем внутри что-то щёлкнуло, и она отошла от стены, открывая металлическую дверь с консолью наподобие домофонной: кнопки с цифрами от одного до нуля и металлическая бляшка под электронный ключ. Ну здрасьте, приехали. Лена дала лишь один обычный, и ни про какие цифровые коды речи не шло. Звонить ей? Волков взглянул на мобильный: не ловит. Можно подняться, чтобы поймать сеть, но, если бы Лена знала код, сказала бы сразу. Думай, Серый, думай. Ключ висел на брелоке — может он? Волков достал из кармана ключ, покрутил в пальцах брелок и приложил его к считывателю. Сработало! Очередной уровень квеста пройден. «Что наша жизнь? Игра!». Сохраниться бы на всякий случай, чтобы, если выскочит «game over», вернуться на исходную. Подтащив диван, Волков заблокировал дверь, не давая ей закрыться. Открывшееся глазам больше всего походило на центр управления бункером: стол с клавиатурой, микрофоном и мониторами, транслирующими в настоящем времени, что происходит на улице, в помещении автомастерской, в комнате отдыха и… Бинго! На четвёртом экране Волков увидел, ради кого всё затевалось. Скорчившееся в углу камеры на гладком заливном полу обнажённое тело. Головы не видно, но судя по спине и заднице, мужчина. Волков наклонился ближе, пытаясь определить живой ли пленник. Тот не шевелился. «Бо оставлял им еду и воду», — сказала Лена. Ну да, вода есть: в камере присутствовал унитаз без крышки и бачка, над ним прямо из стены торчал кран — никаких труб, что можно оторвать и использовать как оружие. И еда: в противоположном от мужчины углу стоял вскрытым большой пакет сухого собачьего корма. Край упаковки второго виднелся из-под бедра мужчины. Больше в камере не было ничего. Даже куска ткани Мюллер не давал своим жертвам. Пол с подогревом или здоровье предназначенных на убой не волновало? Хоть не держал постоянно на цепи, уже хорошо. Странно, конечно: неужели не опасался, что кто-то окажет сопротивление? Или как раз этого и ждал, ловя дополнительный адреналин от борьбы? Что за ненужные вопросы лезут в голову, не о том думать надо. Волков выпрямился. Из помещения, где он стоял, короткий коридор вёл ещё к четырём дверям: одна, понятно, в камеру, она была закрыта на большой засов, слава яйцам, хоть тут не надо ломать голову, как открыть, а куда вели три другие? На мониторах их не было. Решив, что за несколько лишних минут пленнику хуже не станет, Волков отправился обследовать остальные комнаты. Первая, полностью облицованная кафелем, напоминала операционную. Один угол скрывала полиэтиленовая шторка, а посередине стоял хирургический стол, с его краёв свисали расстёгнутые ремни, рядом с ним пустая медицинская этажерка на колёсиках. На ней Мюллер, видимо, раскладывал инструменты. И снимал всё на установленную в метре камеру. Волков почувствовал дурноту. Не только от возникших в голове догадок, что происходило на этом столе, а на что способен Мюллер уже довелось видеть, но и от устойчивого химического запаха. Не глядя на тянущийся справа по стене оцинкованный стол со странными приспособлениями — ещё не хватало понять их назначение, — Волков подошёл к шторке. За ней скрывалась большая квадратная ванна с душевой лейкой. Сбоку стояли три полные и одна полупустая десятилитровые канистры без опознавательных знаков. Открывать их Волков не стал. Похоже, именно тут Мюллер избавлялся от трупов — растворяя тела в кислоте и спуская в канализацию. Остаточный от джина можжевеловый привкус во рту показался тошнотворным, Волков с трудом сглотнул вязкую слюну, как бы ни тянуло сплюнуть, оставлять свой биологический материал не стоило. Другая комната могла бы служить декорацией для съёмок садо-мазо порнофильма. Невысокий помост два на два метра, затянутый чёрной кожей, столбики по четырём углам снабжены широкими кандалами на цепях. Рядом деревянная конструкция сложной формы, с её концов тоже свисали ремни. По стенам крюки и плети, на широкой полке разложен обширный набор для причинения боли. В углу на треноге очередная камера. Что она покажет, если нажать на воспроизведение? Узнать желания не нашлось, хватило и того, что уже видел. Последнее помещение являлось хранилищем вещей и оружия. Арсенал у Мюллера оказался богатым, Волков присвистнул, разглядывая полки. Зачем столько стволов? Он взял с верха пистолет, оказавшийся глоком, покачал в ладони, тяжесть оружия приятно успокаивала. Но, поразмыслив, Волков положил глок обратно. Стрелять в планы не входило. Противоположную стену занимала вешалка с одеждой. Чего там только не было, от повседневных джинсов и рубашек разного размера — остались от жертв? — до эксцентричных нарядов, в которых мог бы выступать Киркоров. Отдельно висели маски, кожаные шлемы с прорезью для рта и сбруи. В торце комнаты на большом столе лежали кучкой золотые и серебряные украшения и стопка паспортов. Всего пять: два украинских, два российских, один молдавский. Все выданы мужчинам. Женского тела Мюллеру хватало дома, или, как он там говорил, «с мужчинами проще работать»? — Вот же тварь, — выдохнул Волков в пространство и вернулся в комнату с мониторами. Пленник так и лежал, не изменив положения тела. Всё-таки мёртв? Включив микрофон, Волков произнёс в него по-русски: — Эй! Есть кто живой? Тело на экране зашевелилось. Приподнялась голова с седыми растрёпанными волосами, закрывающими лицо. Господи, Мюллер всё же полный псих — издеваться над стариком. — Кивни, если понимаешь меня, — сказал Волков. Получив подтверждение, он продолжил: — Я сейчас открою дверь, но только без резких движений, ясно? Я тут, чтобы тебе помочь. Не надо бросаться на меня. Уяснил? Хотя какую опасность мог представлять старик? Оказалось, мог. Несмотря на предупреждение, стоило отодвинуть засов и открыть дверь в камеру, как тут же последовал удар головой в грудь. Не устояв на ногах, Волков рухнул на пол. Но успел схватить противника за плечи и упал вместе с ним. На удивление, под сжавшимися пальцами каменно напрягались мышцы, не ощущалось старческой дряблости. Соперник хрипел, рычал и норовил ударить коленом. Повезло, что ослабел в заточении, похоже, рациона из собачьего корма хватало только, чтобы не сдохнуть с голода. После яростной, но непродолжительной борьбы Волков оказался сверху. — Да не дёргайся ты! Седые патлы упали назад, открывая истощённое заросшее лицо. Скула желтела давним синяком, угол рта начал кровоточить. На лбу в разводах грязи виднелись морщины, но взгляд, горевший ненавистью, явно принадлежал не старику. — Убью, с-сука, — хрипел тот, пытаясь вырваться. — У-убью! — Всё, всё, он и так мёртв! — пытался его образумить Волков, напрягая руки, чтобы удержать, но стараясь не причинять дополнительную боль. — Тот, кто тебя здесь держал, мёртв! — прокричал он, глядя в чёрные безумные глаза. — Ты свободен! Слышишь? Все кончено! Ты свободен, — повторил он тише, чувствуя, как обмякает под ним тело. — Ты… — сипло выдохнул парень. — Ты кто? Ослабив нажим рук, Волков перекатился вбок и сел рядом, ощупывая ребра, проверяя, целы ли. Вроде да. А неслабо приложил его этот «старик», оказавшийся на деле молодым. Вот и записывайся в спасатели… — Сергей, — сказал Волков мрачно, даже не вспомнив, что теперь он Давид. — Ты? — Марк, — ответил после паузы парень. Он попытался подняться, но не смог и остался лежать, окончательно растратив силы. Грудная клетка с чётко проступающими под кожей рёбрами ходила ходуном. Веки дёрнулись, глаза под ними начали закатываться. — Эй-эй-эй, парень! Марк! — Волков толкнул его в плечо, и тот дёрнулся, инстинктивно попытался сжаться в комок. — Всё нормально. Всё. Теперь. Нормально. Мы сейчас отдохнём и выберемся отсюда, слышишь? Давай, не отключайся. — Я… — Марк сфокусировал взгляд. — Я в поря… Приподнятая голова с глухим звуком стукнулась о пол, глаза закрылись. Но дыхание хриплое и тяжёлое не прекратилось. «Какого хрена я влез в это дерьмо?» — в сто миллионный раз спросил себя Волков, поднимаясь на ноги и отправляясь в комнату отдыха, откуда вернулся с бутылкой джина. Поднеся горлышко ко рту Марка, Волков наклонил бутылку, позволяя тонкой струйке упасть между приоткрытых губ. Марк дёрнулся и закашлялся, перекатился на живот и встал на четвереньки, продолжая содрогаться в спазмах. На бедре Волков увидел след цвета мяса, будто ударили дубинкой или металлическим прутом. Таким ударом сбивают с ног. Но других видимых повреждений на теле не было — похоже, Мюллер не успел «как следует поработать». — Очухался? — спросил Волков, тут же понимая, как грубо прозвучало. Но не объяснять же, что злость в голосе на Мюллера. И отчасти на себя: переоборудование бомбоубежища явно стоило немало, и наверняка сюда вложены и полученные от него деньги — то есть в чём-то сам Волков и поспособствовал всему, что здесь творилось. А если бы послушал Таранова, предлагающего грохнуть Мюллера ещё в Питере… Может, сам бы потом не унёс ноги, а, может, выкрутился бы иначе. Если бы да кабы. Глупо гадать. — Встать можешь? Пошли! — Да я бы послал… О как. Точно очухался. Ухватив повыше локтя поднимающегося Марка, Волков потащил его в «костюмерную», как мысленно окрестил комнату с одеждой. Подтолкнул к вешалке. — Есть тут твои шмотки? Оставшись без поддержки, Марк пошатнулся, но устоял. Перебрав висевшее шмотье, он потянул на себя одни из джинсов, а после ярко-фиолетовую рубашку в крупных черных и мелких жёлтых огурцах. — Серьёзно? — Что-то не нравится? Еле на ногах стоит, а огрызается. Волков почувствовал что-то напоминающее уважение. Непрост парень. — Какое сегодня число? — натянув на голое тело джинсы, спросил Марк. — Двадцать первое. Долгий-долгий день, начавшийся в маленьком французском придорожном мотеле. Только сейчас Волков почувствовал, насколько же он устал. — Бля-я… — пальцы, застёгивающие пуговицы на рубашке, замерли. — Хоть мая? Я приехал в Дрезден третьего, — пояснил Марк. — Утром. А вечером… не помню. Очнулся уже здесь. — Дрезден? — в свою очередь удивился Волков. — Мы в Мюнхене. — Ну охуеть, — подвёл итог Марк. Отыскав среди обуви растоптанные кроссовки, он, не наклоняясь, всунул в них ступни и подошёл к столу с украшениями и паспортами. — Этот мой, — открыв верхний, сообщил он. — И это тоже моё, — из кучки цацек вытянул массивное кольцо. Показал Волкову букву «V» на печатке: — От отца. Типа «В» — Володимир. Когда надел кольцо на средний палец, выяснилось, что оно стало велико и свободно скользит туда-сюда. Марк снял и сунул его в задний карман. — И это. Одна из цепочек отправилась в тот же карман. — Да хоть всё забирай, — повёл кистью в воздухе Волков. — Нет. Мне отсюда ничего не надо, — упёршись левой рукой в столешницу, чтобы перевести дыхание, заявил Марк. — Это же… — Да. Твоих предшественников, — подтвердил Волков. — Им повезло меньше. Давай сматываться отсюда. Ужасно хотелось упасть на любую горизонтальную поверхность и уснуть. Но сперва пожрать: с утра порожняком. Да и эту жертву собачьей диеты нормально накормить не помешает. А потом пусть сам думает, что делать. — Куда? — поднял взгляд Марк. — В безопасное место. — И почему я должен тебе верить? — Может, потому что я тебя спас? Но, если ты хочешь остаться… — Нет! — Тогда двигаем. Захватив с вешалки какую-то футболку, Волков подошёл к стойке с оружием и, уложив на ткань глок и беретту, принялся перебирать коробки с патронами. Марк остановился рядом, оценил выбор и взял в руку ПМ: — С ним я умею обращаться, — пояснил он. — Ещё бы конечно… — он потянулся к УЗИ. — Нет. Перебор. И как же «ничего не надо»? — не удержался Волков, не желающий рисковать, отдав в руки непонятного парня оружие. — Это надо, — ответил тот серьёзно. Но послушался и руку от УЗИ убрал. А ПМ, видимо почувствовав исходящее от Волкова напряжение, протянул ему: — Пусть пока у тебя. Я сейчас всё равно не в форме. Потом заберу. Когда они выбрались наружу, закрыв и оставив всё, как и раньше, часы показывали четверть первого. Накрапывал дождь, в остальном ничего не изменилось: было пустынно и тихо. Пока Волков осторожно пристраивал узел с пистолетами, патронами и книгами — всё, что нужно для полного счастья, — на заднее сиденье опеля, Марк стоял, задрав лицо к небу. Оранжевые в свете вдруг заработавшего фонаря капли оседали на волосах и бровях, скатывались по щекам, теряясь во встопорщенной бороде. «Хватит мокнуть», — собирался сказать Волков, но промолчал. Каково это вновь выйти на свежий воздух, чувствовать на себе прохладу дождя после стольких дней заточения без надежды остаться в живых, он мог лишь догадываться. И ни за какие богатства мира не хотел бы испытать на себе.