Волчья яма

Тонкий прозрачный файлик — Дэн знал, что у него есть какое-то более правильное название, но не вспомнил бы под страхом смерти, — содержал всего один лист. Скептически хмыкнув на столь бедный объем информации, Дэн начал читать: «Анна Владимировна Вершинина, в девичестве Гладкова, родилась в г. Москва 09 октября 1989 года, проживала по адресу»… Обалдеть какие сведения! Но сам виноват: нечего было раскатывать губу, что ему сейчас выложат на блюдечке с голубой каёмочкой все сокровенные тайны Аниной жизни. Изначально дурацкая была идея обращаться в первое попавшееся в интернете частное детективное агентство. Что вообще они могли раскопать за три дня, кроме официальных данных? Да и парень — «опытный сотрудник», которому досталось дело, не выглядел профи: молодой, лопоухий, с простодушным лицом дурачка из сказок. Не зря Иван зовут. А развесить по стенам дипломы в рамочках много ума не надо, был бы принтер. И не денег жаль, а потраченного впустую времени. «Отец неизвестен. Мать Маргарита Ивановна Гладкова (1969 г.р.) в браке не состояла, с 2001 по 2005 отбывала срок по ст. 160 УК РФ в УУ 163/5 Можайский р-н, поселок Дзержинский». Тёща бывшая зечка? А вот этого Дэн не знал. Ничего себе, сюрпризец. Но вполне объяснимо, что Аня умолчала об этом факте биографии своей матери, таким обычно не хвастают. — Сто шестидесятая статья, это за что? — спросил Дэн. — Присвоение или растрата, — без раздумий ответил Иван. Его отчество благополучно вылетело из памяти, как и фамилия. — Воровка? — Главбух, — пожал плечами Иван. — Ей светил шестерик, дали пять, а по УДО выпустили через четыре. Адвоката уверяла, что подставили. Ну, так все говорят, их послушать, тюрьмы переполнены невиновными. О том, чтобы с расспросами к тёще не совались, Дэн предупреждал особо. Откуда тогда известно, что она говорила адвокату? — Вы читали её дело? — Ну, это моя работа, — ответил Иван со скромным достоинством детектива экстра-класса, как минимум, вроде Коломбо. — Честно говоря, сперва это была основная версия, что ваша жена знакома с Волковым через мать. Ну, типа, их возраст и то, что оба имели отношение к бизнесу, — он не договорил, но многозначительно пошевелил бровями, видимо, вкладывая в слово «бизнес» скрытый смысл. — Я проверял, не мог ли Волков иметь какое-то отношение к посадке Гладковой. Ну в начале нулевых он резко пошёл в гору, вот и предположил взаимосвязь с хищением. Но, нет. Ни малейших зацепок. А, пожалуй, не такой уж он и «дурачок из сказки», признал Дэн и задал следующий вопрос: — С кем была Аня, пока её мать сидела? — Вы читайте, ниже всё есть. Через мгновение Дэн потрясённо выдал: — Что? Чьим почётным выпускником и многолетним спонсором являлся Волк… Волков? — Да! — расцвёл Иван. — Ну кто бы мог предположить, что точка их пересечения — это детский дом, никто, верно? Годы выпуска разные, даже страны разные, — он хохотнул. — Волков-то ещё при совке выпустился, но я решил проверить и не ошибся! — он откинулся и сложил руки на груди, явно довольный собой. Дэн воздержался от комментариев. Он бы предпочёл, чтобы у Волка с Аней вообще не было ничего общего, даже столь обезличенного как госучреждение. «По воспоминаниям Гусмен С.В. (воспитатель старшей группы) и Борисовой Г. А. (завуч воспитательной части) можно с уверенностью заключить…», — Дэн начал было читать дальше и остановился, задумавшись. Он не знал, в каком именно детском доме рос Волк, не знал, что Аня четыре года провела в том же. Они никогда не говорили. Он недостаточно интересовался их прошлым или не заслужил доверия? — Я там порасспрашивал, кто работал в нулевые и мог помнить вашу жену, ну мне двух и назвали, — заметив, на каком месте Дэн отвлёкся, сунулся с пояснениями Иван. — Ну я с ними побеседовал, типа, журналист, собираю материал про выпускников их детдома, кто добился успеха, про Волкова так ненавязчиво ввернул. Их вознаграждения, кстати, я включил в счёт, там нормально, не выходит за пределы, что мы обговаривали, по пятёре на брата, в смысле на сестру. — Дэн показал жестом «без проблем». — Они и рады стараться. Ну я не все сплетни записал, только факты. — Факты? — через пару секунд Дэн возмущённо поднял голову от текста. — Вот это факты? «Выделял Гладкову среди воспитанников, проявлял личный интерес и поощрял ее способности материальными подарками», — прочёл он вслух. — Чушь какая-то! — Вы просили выяснить, что их связывает, — с некоторой обидой откликнулся Иван. — Я нашёл свидетелей. — Свидетелей чего? Если это «факты», то какие же «сплетни» остались за кадром? — Что они общались, — приподнял плечи Иван, мол, а вы о чём подумали? А в глазах его мелькнули жалость вперемешку с превосходством, как если бы смотрел на обманутого мужа. Хотя, почему «если бы» — так и есть. — Получается, они знакомы, — Дэн сглотнул, метнулся глазами выше по строчкам в поисках года, — с две тысячи первого?! Ей же тогда было… — Двенадцать. Двенадцать. Невозможно. «Проявлял личный интерес» — а какой ещё бывает? «Поощрял её способности материальными подарками» — что, дарил книжки за скоростное чтение или калькулятор за успехи в математике? Ну чушь же. Не мог двенадцатилетний ребёнок привлечь внимание Волка. Никак. Ничем. Разные миры, непересекающиеся прямые. Выдумали всё те старые сплетницы! А если нет? Зачем им придумывать? Тогда… Он её отец. Тёще, когда она родила Аню, было двадцать, могла быть у неё интрижка с… сколько тогда было Волку? Какого он года? Если ему было… Дэн страдальчески свёл брови: не получалось сосчитать — числа путались в голове. Лет шестнадцать-семнадцать? Или уже восемнадцать? Не такая большая разница. Если он не знал о беременности, а узнал только после того, как тёщу посадили. Может быть? Говоря: «Ты моя семья, рыжий. Только ты», — Волк соврал. Но, нет, не врал. Дэн помотал головой. Каким бы человеком Волк ни был, он ни за что бы не допустил, чтобы родная дочь попала в детский дом. Но предположим, не смог доказать отцовство и не получилось её забрать. Возможно? Да, но родство не надо скрывать. А что могло связывать взрослого мужчину и двенадцатилетнюю девочку, про что оба будут молчать всю оставшуюся жизнь?! — У меня есть видео, там она постарше, но вы увидите, — Иван пробежался пальцами по клавиатуре и начал разворачивать экран в сторону Дэна. — Не надо! — вырвалось само. Волк. Видео. Видео. Волк. А вместе — триггер к захороненному в глубине души, но по-прежнему живому кошмару. Пара слов, а перед глазами стоп-кадры: острие скальпеля, погружающееся в плоть, густая чёрная кровь, набухающие алым буквы, вырезанные на теле. В ушах истеричные вопли: «Это был биомусор! Дешёвые шлюхи!», и треск ломающихся рёбер. «Не думаю, что ты когда-нибудь сможешь меня простить», — впервые голос Волка в голове не обрадовал. И впервые Дэн не знал, хватит ли сил принять правду о человеке, которого любит. — Я не хочу ничего видеть, — превозмогая панику, сказал Дэн, до боли в пальцах сдавливая край стола. Вот будет хохма сблевать или отключиться. «Дыши. Просто дыши. Это же так просто, верно? Вдох, выдох. Ну же, я с тобой. Не выдавай уязвимость, держи удар, даже если кажется, что умрёшь». — Мне не кажется. — Что? Дэн нашёл в себе силы растянуть губы в улыбке: — Мне кажется, это лишнее. — Ну, воля ваша, как говорится, клиент всегда прав, но я бы рекомендовал вам взглянуть. Там не содержится ничего предосудительного или незаконного, если вы вдруг подумали об этом. Всего лишь концерт на восьмое марта. Две тысячи третий год. — Концерт? — Ну да, детская самодеятельность. Стихи, народные танцы, песни. Вы в порядке? Может, открыть окно? — обеспокоенно спросил Иван. Получив кивок, поднялся, пересёк небольшой кабинет и, отодвинув жалюзи, открыл створку. Со свежим воздухом с улицы донёсся привычный городской шум, напоминая — жизнь никогда не останавливается, что бы ни происходило — жизнь идёт. — Весь концерт смотреть, конечно, необязательно, — вернувшись на своё место, продолжил Иван, — представляет интерес только выступление Анны. — Она читала стихи? — глухо предположил Дэн, ощущая, как сжимает виски обруч боли. — Ну нет, она выбрала песню, — Иван пощёлкал мышкой и развернул монитор. — Я вырезал и сохранил нужный кусок. Дэну пришлось сделать усилие, чтобы посмотреть на экран. Небольшая сцена, скорее помост в каком-то актовом зале. Занавес украшен бумажными цветами, посередине крупная восьмёрка из разноцветных воздушных шариков. На её ярком фоне почти терялась сидящая на стуле девочка-подросток с гитарой. Камера в руках неумехи-оператора дёрнулась, захватывая стоящего на сцене мужчину, он что-то говорил, но скрежет и писк помешали разобрать слова, кроме последних: — …Гладкова! Поприветствуем! Аплодисменты. Ещё скрежет и писк, пока устанавливали микрофон на стойке, чтобы он оказался на уровне головы Ани. Дэн неосознанно склонился ближе, рассматривая. Треугольное лицо с острым подбородком, почти скрытые рваной чёлкой глаза в жирной чёрной обводке, крупный рот — гадкий утёнок, которому ещё только предстоит вырасти в лебедя. Мужской галстук на белой блузке с закатанными до локтей рукавами, голые коленки из-под клетчатой юбки и, в завершение, белые гольфы. Как звали чёрненькую девочку из группы «Тату»? Нетрудно догадаться, чей образ Аня взяла на вооружение. Неудивительно: тогда от «татушек» все с ума сходили. Первые, немного неуверенные аккорды. Дэн отчего-то затаил дыхание. Словно мог помешать этой девочке, совсем непохожей на ту Аню, что он знал, выступить хорошо. И почему она никогда не говорила, что умеет играть на гитаре? Через несколько секунд вопрос изменился: почему она никогда не говорила, что умеет так петь?! Голос, безусловно детский, звучал, несмотря на отвратительное качество записи, проникновенно и чисто: И кажется, уже так долго Собачья жизнь с глазами волка. И вроде не умею плакать, Но на глазах та-кая сля-коть. Подстраиваясь под ритм, слова бьются на слоги, будто ломаются на зубах. Переиграть бы всё, Не па-дать. Лицо стеснительно клонится к грифу, пальцы двигаются по-ученически старательно — самодеятельность, как она есть. Грамота и поощрительный букетик мимозы за участие. И вдруг всё переменилось. Робость исчезла, голова поднята, в глазах вызов, горящий взгляд устремлён куда-то в зал, аккорды зазвенели, голос стал громче: Но, если это есть волчья доля Умирать в снегу от боли, То я её приму на воле!¹ Всё время, что Аня пела, Дэн просидел в оцепенении. — Вот, сейчас, смотрите! — Иван придвинулся ближе, заглядывая в экран. Тот, кто снимал концерт, перевёл камеру в аплодирующий зал, показывая крупным планом первый ряд, где сидели, скорее всего, особо важные зрители: администрация и почётные гости. И одним из них — Дэн ждал и не удивился, когда увидел — был Волк. Но чего Дэн не ожидал, насколько тот будет молодым. Моложе, чем когда они встретились, и уж тем более, когда расстались. И эта разница образов — из памяти и с экрана, жёстко ударила под дых, выбивая остатки самообладания. — Вы не могли бы принести воды? — попросил Дэн хрипло: в горле пересохло, и каждый звук словно проходил через наждак. Пока Иван выходил, поставив видео на паузу, Дэн не отводил взгляда от Волка из прошлого. Знакомый, но всё-таки чужой. Непривычно короткая стрижка, на щеках трёхдневная щетина — при Дэне он брился каждое утро, иногда и перед ночью. Но его фирменная однобокая усмешка присутствовала уже тогда. И от её узнаваемости защемило сердце. Волк сидел расслаблено нога на ногу, всей позой выражая скуку. Оделся он, тем не менее, официально: тёмный костюм, под пиджаком белая рубашка. Правда, воротник расстегнут на одну пуговицу, галстука нет. Его Волк отдал Ане для завершения имиджа — Дэн не сомневался, что прав. — Сейчас, секунду, концовка с награждения, видите? — поставив пластиковый стаканчик с водой на стол, вернувшийся Иван щёлкнул на следующую вкладку. Та же сцена, только на ней уже полно народа, и дети, и взрослые в руках цветы и грамоты. Женщина с высоким блондинистым начёсом вещала в микрофон о дружной семье и общих усилиях. Две фигуры, высокая и маленькая, стояли у края сцены, вроде со всеми, но сразу видно — они отдельно. Сами по себе. Вместе. Волк что-то говорил, положив ладонь на плечо Ане, а та улыбалась. Но не по-детски робко, а как уверенная, осознающая свои красоту и силу женщина, рядом с которой её мужчина. Эту улыбку Дэн тоже узнал. «Смотрите и завидуйте, он мой!» — вот что она выражала. Так Аня улыбалась, когда они куда-либо выходили вдвоём. — Вижу, — сказал он, а про себя подумал: «Лучше бы не видел». Вопроса «что их связывало?» больше не существовало. Аня любила Волка — сомнений нет. А, судя по блокноту, какие-то чувства остались до сих пор. Может, и замуж она вышла, только потому что Дэн был связан с Волком? Так сказать, «в память о»? А Волк? Позволял ей себя любить? Или пользовался? «Поощрял материальными подарками»?! Грязь. Какая же грязь. — Вас удовлетворяет результат или мне продолжить работу? Пришлось закусить нижнюю губу до боли, чтобы не расхохотаться истерично в ответ. Удовлетворяет? Может, вы хотели сказать: «Убивает» или «Уничтожает»? Разве не это происходит, когда выясняешь, что жена лгала, а мужчина, который был для тебя всем, он… Даже мысленно не произнести, что он сделал! «Нет, рыжий, всё не так, ты не понял». — Прекрати! Всё я понял! — сорвался Дэн. Увидев оторопь Ивана, он спохватился: — Простите. В смысле, прекратите работу. Мне… Мне достаточно того, что увидел. Я хотел бы рассчитаться. Как закончилась встреча, как добирался до дома, Дэн не помнил. Повезло, что в аварию не попал. Он пришёл в себя в бабушкиной комнате, остервенело разрывая страницы блокнота. В сжатом кулаке торчал кусок бумаги с портретом Волка: угадывался излом брови и край глаза. Обрывок выпал на пол. Пару минут Дэн смотрел на белые клочки у ног. Потом переступил через них и рухнул на диван. Старые пружины жалобно застонали. Дэн положил ладонь на лоб, но, как ни странно, голова не болела. Боль ушла, оставив ватную пустоту, словно обкололи лидокаином. «Он никогда не был достоин твоей любви», — когда-то давно сказал Тоха о Волкове. Помнится, Дэн ответил, что между достоинством и любовью нет никакой связи. Оказывается есть. Получается, Тоха был прав? Или он знал? Дэн зажмурился. Только не Тоха. Нет, он бы не промолчал. И никогда не стал бы притворяться, изображая неведение. Можно выдохнуть. Но вот Таранов… Распахнув глаза, Дэн уставился на картину на стене. Городской пейзаж, размытые линии — дождь, яркие пятна — зонты, вдали угадывается силуэт Спаса на Крови. Бабушке подарил знакомый художник. Рядом висела фотография родителей. На неё Дэн по привычке не смотрел, слишком больно было видеть их счастливые улыбающиеся лица. Он так и не научился вспоминать родителей без острого ощущения утраты. Таранов наверняка в курсе про Волка и Аню. Наверняка. Потому и вёл себя с ней либо отстранённо скованно, либо излишне развязно. Они всегда держались как кошка с собакой. И дело не в разнице менталитетов. Он просто знал. Знал, но молчал, как верный пёс, даже после смерти хозяина охраняющий его скелеты в шкафу. Дэн криво усмехнулся. Правильно, что не поддался порыву обратиться к Таранову за помощью с поиском информации. Хотя на первый взгляд это было бы самое логичное: у того имелись нужные связи и выяснить всё про Аню получилось бы проще и дешевле. Остановил стыд. Выглядеть перед Серёгой параноиком, ревнующим мёртвого любовника к жене на основании пары её рисунков и стихов, не хотелось. И объяснять, что жена отныне с приставкой «бывшая», тоже. Ни Тохе, ни Таранову Дэн так и не сообщил, что, по сути, теперь холостой, пусть и с оставшимся в паспорте штампом. Стоило представить расспросы или, не дай бог, сочувствие, непрошенные и бесполезные советы — тошно становилось. Решил, как-нибудь скажет при встрече через месяц или два. Или уже нет. Сегодня выяснилось, что Таранову верить нельзя. А учитывая, как крепко они с Тохой связаны, разрыв с одним автоматически обозначает разрыв с другим. Дружбе конец. И всё по вине Волка. — Если бы ты был жив, я бы тебя сейчас убил, — произнёс Дэн, откинувшись и глядя сухими глазами в потолок. — Ты мне всё время врал! Всё было враньём! Черт, как же ты мог, как же ты мог… с ребёнком… «Рыжий, — от шелеста поднятых сквозняком рваных бумажек волоски на руках встали дыбом. — Верь мне». Дэн вскочил на ноги, обнаружив, что не разувался, придя домой. Глянул на часы, удивлённо осознал, что всего-то середина дня, и стремительно вышел из комнаты, наподдав носком кроссовка кучку исписанных обрывков. Сел в машину и поехал на работу. А куда ещё? Что у него ещё осталось? Вот сейчас обсудит с главбухом, что там с финансами, за сколько можно продать «детище», и скоро ничего не останется. Пустота будет не только внутри, но и снаружи. Нет, сперва надо всё же поставить точку. Шанс, что Волка с Аней объединяло что-то иное, чем растление, минимальный, но всё-таки он есть, пока она не подтвердит или опровергнет. Дэн вопреки разуму цеплялся за призрачную надежду, как за соломинку, и названивал Ане раз за разом. Она по-прежнему не брала трубку. В пробке на Ушаковском мосту, мысли «главбух» и «Аня» сошлись под неожиданным углом, и Дэна осенила идея. Он нашёл в контактах телефон тёщи и решительно нажал на вызов. Та ответила на третьем гудке. Поздоровавшись, Дэн сразу перешёл к делу: — Я не могу связаться с Аней, а дело очень срочное. В финансовых отчётах обнаружилось большое расхождение. На несколько миллионов, — переждав охи и ахи, Дэн продолжил с нажимом: — Вы понимаете, чем это грозит? Если Аня в ближайшее время не проявится, у неё будут серьёзные проблемы с полицией. Вплоть до уголовного дела. — Охи и ахи стали громче, переходя в панику. — Да, я понимаю, что это недоразумение, и Аня не такая, да, я всё прекрасно понимаю, не волнуйтесь так, конечно, выяснится, но… Растрата есть растрата. Да, пожалуйста, как только вы её увидите, передайте… Да, разумеется, я сделаю всё, что смогу. Да, спасибо, я буду ждать. Жестоко запугивать женщину, угрожая её дочери тем, за что она сама получила срок? Может быть. Угрызения совести Дэна не терзали. А что мучило — нестерпимый зуд выяснить правду. Любой ценой. Тёща наверняка знает, как связаться с дочкой, и сделает это быстро, можно не сомневаться. На Аню выдумка про растрату и угрозы полицией, конечно, не подействуют: она-то поймёт, что это блеф. Но так же поймёт, что из-за пустяков Дэн не стал бы прибегать ко лжи. И, если он хотя бы немного знает Аню, то она позвонит сама. Расчёт оказался верен: как только Дэн поднялся на свой этаж и вошёл в приёмную, раздался звонок. Незнакомый номер смутил лишь на секунду, стоило ответить, сомнения пропали. — Какого хера ты творишь?! Что за спектакль? — голос Ани звенел гневом. — Мама ведь поверила! У неё давление подскочило, чуть криз не случился! Ты совсем поехавший так шутить? Не мешая Ане выплёскивать эмоции, но и не желая их выслушивать, Дэн прикрыл рукой динамик и кивнул встрепенувшейся за стойкой рецепции Кате. — Денис Андреевич, а мы думали, вы уже не… — поняв, что выдаёт себя с потрохами, она не договорила и лихорадочно защёлкала мышкой, делая вид, что вся в делах, но скорее всего закрывая нерабочие вкладки. — Хотите чай или кофе? — Да, пожалуйста. Все равно что. Кофе. И покрепче. Закрыв за собой дверь кабинета, Дэн вернулся к разговору с Аней, хладнокровно взвешивая каждое слово: он не собирался отдавать инициативу в её руки и скатываться к банальному скандалу. — Передай Маргарите Ивановне мои сожаления. Но ты виновата сама. Не надо было вынуждать к таким мерам. Почему ты не отвечала? — Может, потому что не хотела? Нет, не доходит никак? — спросила Аня язвительно. Не дождавшись отклика, она громко выдохнула и обратилась уже более спокойным тоном: — Что случилось? — Волков, — ответил Дэн коротко. В трубке повисла тишина. «В паузе не подгоняй и не подсказывай, дай дозреть», — советовал в своё время Волк. И Дэн ждал, расхаживая из угла в угол, не в силах оставаться на одном месте. — Он… — наконец отмерла Аня. — Ты знаешь? — Да! — рявкнул Дэн. — И должен был узнать от тебя, а не от… — «Детектива» хотел сказать он. В последний момент передумал, слишком по-киношному прозвучало бы, и изменил фразу: — Не так. — Не так, — эхом повторила Аня. И снова замолчала. Но слышалось её дыхание, частое и поверхностное, как будто после бега. — Наверное, это и к лучшему, что ты знаешь, — наконец сказала она. — Я устала держать всё в себе. Я так чертовски устала, если бы только представлял, как это было тяжело. Хотя, ты представляешь. Ты ведь мне тоже лгал. И изменял. Думал, я не замечаю? Думал, не понимаю, почему ты это делаешь? Заслуженный удар. Пусть и ниже пояса. Горло сжало спазмом, уши и щеки вспыхнули мгновенным жаром — если бы от стыда действительно можно было сгореть, вместо Дэна осталась бы горстка пепла. Обвиняя Аню в утаивании правды, оказалось так просто забыть, что у самого рыло в пуху. Фокусируясь на её скрытых мотивах, Дэн предпочёл не вспоминать о своих. Но разве справедливо ожидать от кого-то то, что не можешь дать сам? — Эм-м, — больше выдавить ничего не удалось. — Да ладно, было и было, — с преувеличенной беззаботностью заявила Аня. — Кто не без греха, верно? Я прощаю тебя, ты прощаешь его, все начинаем жизнь с чистого листа. С листа, мать его, ебучего клевера! — вся напускная медоточивость пропала, осталась только чистая злость. — Что? — откашляв комок в горле, переспросил Дэн. — Это он тебя надоумил с мамой? Я должна была догадаться, что это его идея, он знал, что мама сидела, и знал за что. Сука! — вскрикнула она так громко, что Дэн вздрогнул. — Я должна была понять, что он так просто не отпустит, — голос вновь упал до шёпота, — когда получила этот сраный листок клевера. — О чём ты говоришь? — растерялся Дэн. Кто «он», куда отпустит, что за листок — бессмыслица какая-то. Аня напилась, что ли? Дверь кабинета приоткрылась, на пороге показалась Катя с чашкой кофе. Дэн шагнул навстречу и протянул руку, зажав телефон между ухом и плечом. — Вот, самый крепкий, колумбийский, — сообщила Катя гордо, будто лично ездила за кофейными зёрнами в Колумбию. — Спасибо, — одними губами произнёс Дэн, принимая чашку и одновременно пытаясь понять, что говорит Аня. — Я ему не ответила, и он решил действовать через тебя? Никак не хочет лишиться контроля? Только поздно. Слышишь? Так и передай — поздно! — Что поздно? — Всё, — зло рассмеялась она. — И аборт поздно, и шведскую семью создавать тоже! Телефон чуть не выпал и, чтобы перехватить нормально, Дэн поспешил поставить чашку на край своего стола, кофе выплеснулся на пол, оставив на плитке коричнево-прозрачную лужицу. — Я сейчас вытру, — среагировала Катя и унеслась в коридор. Дэн непонимающе посмотрел ей вслед и отошёл к окну. — Какой аборт? Аня, ты о чём?! — Не надо притворяться, ладно? Хоть ты со мной в эти сраные игры не играй! Не поверю, что он не рассказал тебе о беременности. — Стоп, стоп, подожди, ты что, беременна? Дэн сделал пару шагов до её бывшего стола, оперся о столешницу левой ладонью и тут же отдёрнул. На глянцевой поверхности исчезал отпечаток. Боевой настрой растаял так же стремительно. Дэн потерялся. Разговор свернул куда-то не туда, и неизвестно, как теперь его вернуть в прежнее русло, когда как обухом по голове приложили. — Кто мне должен был рассказать? Ань, я ничего не понимаю. Ты действительно беременна? От меня? — Пять баллов за актёрскую игру тебе, Вершинин, — зло прошипела Аня. — Я не знаю, что Волков тебе наплёл, что он тебе наобещал, только со мной его ёбанные штучки больше не сработают. Всё! Хватит! Напрыгалась под его дудку. Пусть даже не пытается на меня давить через тебя. А если он хотя бы приблизится к моей маме, если попробует ей снова угрожать… Она говорит так, будто Волк жив. Она беременна, а Волк жив. Отшатнувшись от стола, Дэн слепо сделал шаг. Аня напилась и бредит. Или он? Может, он так и лежит дома на диване, а всё происходящее просто сон? При очередном шаге нога попала на мокрую плитку, и кроссовка поехала вперёд. Дэн поскользнулся, выронив телефон, взмахнул руками в попытке удержать равновесие, уже понимая — не выйдет. В проёме двери он увидел Катю, прижимающую к груди салфетки, и Чука, наверняка собравшегося обсудить очередную «очешуенную» идею. Их лица вытянулись: расширенные глаза, полуоткрытые рты — комическое зрелище. Точно сон. Дэн успел улыбнуться, чувствуя, как его тянет назад под собственной тяжестью. Время замедлилось, а потом обрушилось ударом на затылок.