Ты выжигаешь меня изнутри

      Киришима выглядел ужасно.       Похоже, сказывалась бессонная ночь, которая была бессонной не в том смысле, в котором им обоим хотелось: чертовы диспетчеры зачастили с неожиданными полуночными вызовами, в основном ложными или совсем пустяковыми, что бесило невероятно. Это даже казалось немного подозрительным и странным, будто кто-то нарочно хотел их измотать и просто вывести из себя, как считал вновь взбесившийся не на шутку Бакуго, что, конечно же, скорее всего было неправдой.       Ну или очень старалось ей не быть.       Тут приходилось лишь гадать, раздраженно подрываться среди ночи и со всех ног лететь на очередной «сверхважный» вызов, уже заранее проклиная эту чертову работу и чертову едва тянущуюся патрульную машину, любезно предоставленную им в распоряжение.       «Такую проржавевшую до основания развалюху еще поискать нужно», — вновь цыкает про себя прислонившийся к слегка запотевшему боковому стеклу Бакуго, бездумно поглядывая в глубь непроглядной ночной темноты.       Как же. Все. Бесит.       Точно не такими были его ожидания от этой проклятой работы.       — Черт, ну и ливень, — констатирует от души прозевавшийся Киришима, лениво отстегивая впивающийся в бок потрепанный ремень безопасности.       — Ну что, пошли?       — А есть выбор? — все так же бессмысленно огрызаться в ответ и совсем несмешно шутить совсем не остается банальных сил и хоть какого-нибудь желания, прищурено уставшие глаза напротив отчаянно хочется зацеловать и заставить неспешно закатиться за глазницы в блаженной агонии, а не тупо просверлить их своими, такими же вымученными беспокойным сном и этим чертовым свирепым ветром, уже совсем по-зимнему морозным и отнюдь не приветливым.       Снаружи оказывается еще холоднее и пасмурней, чем Бакуго, кажется, успел запомнить, быстро мокнувший под мелко сыплющим дождем все еще слишком новый мундир почему-то становится необычайно тяжелым, как и тут же упавшая ладонь на его мгновенно ссутулившимся плече, — Киришима, видимо, так и не смог привыкнуть за совсем недолгое время их совместной службы к нелицеприятному виду того, что, наверное, и должно пугать до чертиков всех нормальных людей, вызывая внезапный приступ несдержанной рвоты и не менее тошнотворного сожаления. Бакуго даже слегка удивляется, что, вновь ненарочно взглядывая на распухший посиневший труп, не до конца прикрытый наспех застегнутым непроницаемым черным мешком, он чувствует так мало по сравнению со своим натужно кашляющим и со всех сил борющемся со своим организмом напарником.       Сила духа, что ли.       — Что тут у вас? — быстро подлетевший к них офицер выглядит точно не лучше, чем уже открыто блюющий в стороне Киришима, на которого, похоже, надежды сегодня будет ни грамма.       — Очередные идиоты, решившие устроить рыбалку в этой гиблой дыре. Все слишком банально: один напился и зашел слишком далеко от берега, провалившись под воду, второй также напился, вырубился в палатке и не сразу обнаружил пропажу своего горе-товарища. Как удалось установить, оба проживают в близлежайшем частном секторе, ехать, правда, пару миль, но вам, ребята, кажется, больше тут делать нечего, — закончив свой слишком монотонно долгий и совсем не зацепивший еще более разгневавшегося Бакуго рассказ, словно в подтверждение своих слов, кивает на уходящего на второй блевотный подход несчастного Киришиму в редких обломанных кустах.       — И ради этого нас вызвали? Сами что ли настолько бесполезные, что не сможете справиться с простым установлением личности? — сам не понимает, как все-таки не выдерживает, хотя скорее не понимает, как вообще так долго мог себя сдерживать и не послать всех их нахер с этой дурацкой и абсолютно никчемной по его мнению работой.       Да еще и почти что в два часа ночи.       — Нам нужны те, кто будет делать что-то бесполезное, а вам, ребятки, нужна работа. Так что работайте и на задавайте лишних вопросов, — прям тянет ему врезать с размаху, но Бакуго упорно держится, осознавая лишь, что все здесь происходящее, как и то, что им обоим пришлось вынести за эту бессонную неделю, отнюдь не извращенная прихоть стоящего перед ним и насмешливо прищуренного офицера, а кого-то точно более значимого и наделенного куда большей властью и полномочиями.       А именно — возможностью затыкать ими двоими любую заранее бесперспективную дыру и дергать туда-сюда по любому поводу, дабы измотать по-полной, не дать ни секунды на лишние раздумья и просящиеся сами собой выводы, не дать увидеть того, что находится почти что перед глазами и все равно почему-то остается незамеченным, что-то, что точно так просто не получится скрыть и запрятать, что-то, что.       — Что это? — медленно показывающийся капот из-под толщи ледяной воды под раздражающе блискающим красно-синим светом полицейского радара кажется слишком знакомым, уже спустя секунда Бакуго окончательно убеждается в том, что точно способен узнать его, по одному только секундному взгляду и быстро сверкнувшему в избирательно четкой памяти номеру становится понятно, ради чего именно он не спал эту чертову неделю и как сладко выспится уже на следующее утро.       Как хотелось бы надеяться, что не только он.       — Наши водолазы обнаружили. Выглядит совсем новой. Нужно проверить, числятся ли номера в угоне.       — Я займусь этим.       — Нет, я же сказал что вы…       — Мне плевать на то, что ты сказал. Эта машина связана с моим незакрытым делом. Так что выполняй свою бесполезную работу дальше и не мешайся у меня под ногами, — на удивление он и правда замолкает, побледневший до неузнаваемости Киришима вдруг перестает блевать, а вырисовывающаяся картина перед заспанными глазами становится немного ярче и отчетливей, как и разгадка всех этих нескончаемых и таких запутанных тайн.       «Еще немного — и я».       Окажусь так близко, что больше некуда будет бежать, ни тебе, Тодороки Шото, ни мне.       Открывать глаза упорно не хотелось, но Мидория все равно решился это сделать. С усилием и довольно несмело, предсказуемо натыкаясь на до сих пор наполнявшую комнату утреннюю темноту, — казалось, что в этот момент разом заболело все: каждая отлеженная в одном обездвиженном положении мышца, мгновенно перегруженная не пойми откуда взявшимися мыслями голова и беспокойно рвущееся наружу сердце.       Казалось, сотрясающаяся от невыносимо мощных ударов грудная клетка почти что шла трещинами под приятно нагретым одеялом от одной только мысли, что нагрелось оно не только от его собственного тепла и, возможно, прямо сейчас есть шанс снова его ощутить так близко, так отчетливо, так…       «Ожидаемо».       Конечно же, Шото давно нет в постели, он встает в такую беспросветную рань, словно проще и вовсе не ложиться. Мидория всегда удивлялся, как вообще возможно полноценно высыпаться при таком скверном режиме, хотя ответ здесь был более чем очевиден. Шото никогда не высыпается. И, похоже, его самого это давно перестало хоть как-то волновать и беспокоить, что не сказать о постоянно наблюдающим это безобразие Мидории.       «Ты совсем о себе не думаешь.       В то время, как я только и делаю, что думаю о тебе, не в силах сделать что-то большее для тебя».       От одного только вида пустующего места рядом с собой хочется расстроенно завернуться обратно в уже абсолютно ледяное наощупь одеяло и сладко дремать до тех пор, пока он вновь не вернется к нему, и проснуться лишь от легкого касания безнадежно замерзшей руки к своему опекающе горячему от прилившей краски лицу, от внезапного сбившегося дыхания где-то у переносицы, от сносящего голову запаха любимого человека, одного его присутствия здесь, в этой холодной комнате.       Но лежать так же непринужденно и спокойно оказывается куда сложнее, чем это казалось вначале, — от одной только крохотной мысли о вчерашней, до сих пор бушующей в слишком четких воспоминаниях ночи хочется отчаянно бить себя дрожащими от подступающего стыда ладонями по горящим в непонятной панике щекам и кричать что-то нечленораздельное, раз за разом прокручивая на бесконечном повторе каждую секунду, каждое неуловимо прекрасное мгновение, проведенное рядом с ним.       В реальность произошедшего до сих пор настойчиво не верится, только, наконец, встав с безнадежно разворошенной постели и на ватных ногах дойдя до долгожданного глотка ледяной воды в неовещенной ванной, Мидория более-менее начинает верить себе. Вернее, своей весьма красноречиво ноющей заднице, болезненно вспухшим губам и слегка покалывающим игольчатым теплом засосам на обильно покрытой ими шеи, один взгляд на которую в мутном забрызганном зеркале заставляет буквально сползти на пол, присев на корточки около раковины.       Это на самом деле не было сном.       Это все на самом деле произошло с ним.       Вернее, произошло с ними, произошло так внезапно, что теперь, спустя каких-то пару часов, кажется просто нереальным, чем-то по-настоящему волшебным и несуществующим в этой обреченной вселенной.       В этой просто поражающей своими неожиданными поворотами реальности.       В этом нескончаемо прекрасном, блискающим яркими воспоминаниями сне.       «Боже… Неужели мы правда сделали это…»       Казалось, ощущение безграничной любви забило в нем с новой неведомой до этого силой, заполняя собой все ранее невиданные пустоты, ощущение этой такой осязаемой сейчас любви больно крутило живот и душило охрипшее горло, буквально выворачивая наизнанку от невозможности сделать с этим что-либо, хоть как-то его подавить. Ведь это больше было абсолютно ненужно, ведь Шото, наконец, принял его, он, наконец, смог его принять, принять целиком и полностью, принять эти непонятные для него самого чувства, его слабое нагое тело, его сердце, его так откровенно бьющееся в протянутых ладонях сердце.       И так же искренне вложить в них свое.       «Так странно».       Он целовал его целую ночь напролет, но все равно безумно хотелось сделать это снова, он касался его везде, где только мог, но за одно единственное объятье прямо сейчас Мидория отдал бы многое, лишь бы только вновь его ощутить, прочувствовать каждой внезапно опустевшей клеткой. И больше никуда не отпустить, просто не отлипнуть от него, вцепившись мертвой хваткой, нежно гладить его мягкие волосы перед сном и отчаянно целовать его замершие руки, пока они не согреются, не запылают так же жарко, как и вчера, — хочется отдать ему все, что есть, хочется сделать его счастливым и увидеть, как он улыбается, просто хохочет от души, закрывая глаза от чересчур яркого солнечного света, — он ведь точно способен на это, хотя сам так не считает, он ведь тоже желает именно этого, он желает этой любви и душевной свободы больше всего на свете, он желает быть теплым и мягким, даже если давно не чувствует себя таковым.       Мидория знает.       Мидория чувствует все то, что он так и не смог произнести вслух.       Но так красочно расписал на его трепещущем от этой безоговорочной нежности теле замысловатыми узорами, подарив всего себя в каждом разгорающимся на коже касании.       Мидория знает наверняка: они больше никогда не смогут быть порознь. Мидория знает: без него он точно никогда больше не сможет это ощутить. Как и любить кого-то настолько же сильно и преданно, насколько же горячо и самозабвенно. Никого, кроме него.       «Даже если весь мир будет тебя ненавидеть».       Странно, что эта мысль приходит в голову именно сейчас, когда это, казалось бы, и не нужно. Мидория вновь поднимается на ноги, растресканный пол под незаметно замершими ступнями отчего-то кажется куда тверже, а ненароком сбившееся дыхание постепенно приходит в норму.       Все верно, самое сложное все еще у них впереди. Не стоит раньше времени так сильно радоваться и чересчур расслабляться, пуская все на самотек и взваливая все тяготы на плечи и без того несущего все в одиночку Тодороки. Который даже сейчас, пока до обеда валяющийся в постели Мидория крепко спал и на бесконечном повторе просматривал свой сказочный сон, уже давно не нежился в теплой постельке, а с утра пораньше занялся каким-то важным делом. И вновь по привычке ничего не сказал об этом, не посвятил в детали, дабы не обременять и не тревожить, просто решил все сам, в очередной раз нагрузив себя всеми проблемами и снова оставшись с ними один на один.       Впрочем, от хоть какого-то видимого участия Мидории, скорее всего, было бы мало толку, но оставлять все так и прежде он точно не собирался. Как совсем недавно говорил Тодороки, скоро их ожидает переезд, чем наверняка тот и занят сейчас, пока до сих пор летающий в своих влажных фантазиях Мидория просто прохлаждается перед медленно запотевающим зеркалом, отчаянно рисуя поверх своего размытого отражение второе, все более и более желанное. Нужно быстро привести себя и, что важнее, все свои мысли в порядок, помочь хотя бы в сборе накопившихся вещей и уборке номера перед выселением, что, наверное, не очень-то и нужно, если считать, что выглядит он сейчас куда опрятнее и чище, чем при их внезапном приезде.       Но просто сидеть сложа руки и ждать тоже не было вариантом.       Поэтому решительно ударивший себя по щекам Мидория быстро приступает к намеченным задачам, до сих пор дрожащими от непонятного смущения руками заправляя сбитую в хаотичное месиво кровать и нехотя переодеваясь в свою аккуратно сложенную на кресле одежду. Вероятно, ночью он так и вырубился абсолютно голый, хоть и нагретый чужим испепеляющим теплом, все равно начал дрожать в неотапливаемой промерзлой комнате. Вероятно, Тодороки проснулся именно в этот момент, в темноте не разобрав нужную ткань и нечаянно или все же нарочно натянув на него свои собственные теплые штаны и толстовку.       Интересно, как он сделал это так, что Мидория даже не смог проснуться, хотя сон у него, можно сказать, очень чуткий.       Интересно, он сам смог снова заснуть после этого, или так и пролежал до утра, снова ничерта не выспавшись, и ушел, как только начало светать, так же тихо и незаметно, словно его здесь никогда и не было.       «Интересно, какое в этот момент было у него лицо?»       Когда он обернулся на него напоследок, когда увидел его в первый раз, как только открыл глаза.       «Интересно, каким оно будет, когда он снова войдет в эту дверь».       Застынет прямо на пороге, только получив долгожданный ответный взгляд, просверлит его своими смотрящими в самое нутро глазами и примет это неизбежно пылкое объятие, обвивающее замершую от холодного ветра шею.       Может, он даже немного улыбнется, так же тихо и искренне, как это было вчера.       Может, он вновь поцелует его.       И скажет о том, что больше никогда без него не сможет.       Так или иначе, эти кажущиеся теперь не такими и несбыточными мечты изрядно отвлекали от буквально вялющейся из непослушных рук работы, а внезапно услышанные издалека медленно приближающиеся шаги заставили напрячься всем телом, бездумно уставившись в закрытую дверь в безмолвном ожидании. Казалось, вся ранее бушующая в нем решимость прямо сейчас сгорела напрочь, а одно единственное ярко сияющее перед глазами желание просто увидеть его вновь не оставило после себя ни одной адекватной мысли. Мидория готов был в любую секунду сорваться с места и просто побежать навстречу, но ноги упорно не слушались, продолжая стоять неподвижно и ощутимо трястись одна об одну. Мидория готов был поклясться, что никогда прежде он не ждал никого сильнее, чем в этот момент.       И чертовки медленно пролетающие секунды казались нескончаемой вечность.       Хлипкая дверная ручка дернулась прежде, чем был вставлен ключ, что показалось Мидории немного странным, но всего на мгновение. Еще спустя мгновение он даже не понял, как оказался за порогом неосвещенной ванной, со всех сил прижимая спиной никак не запирающуюся дверь. От неестественно режущего слух стука массивной по звуку обуви по высчербленной плитке моментально бросило в жар, еще сильнее — от осознания, что прямо сейчас в комнату пытается попасть точно не Тодороки. Кто-то другой, у кого точно вот-вот закончится терпение и он просто вынесет эту едва держащуюся на проржавевших петлях дверь к чертовой матери.       Вот черт.       Мидория понятия не имел, что он должен был сейчас сделать. Прятаться или убегать было просто некуда, да и не до конца понятно, стоило ли вообще это делать, как и судорожно искать что-то, чем можно хоть как-то обороняться в случае чего. Но Мидория все равно решил сделать это, рефлекторно дернувшись в сторону единственного возможного укрытия. Сам факт, что это точно был не Тодороки просто сводил с ума, заставляя додумывать про себя самое ужасное.       Но внезапно все закончилось.       Так же сумбурно, как и началось, бесконечные глухие удары по иссохшему дереву и безуспешные попытки выкрутить почти сорванную со своего места дверную ручку мгновенно утихли, а грохочущие шаги так же неспешно унеслись куда-то прочь, медленно исчезая протяжным эхом вдоль пустующего коридора.       И Мидория, наконец, вновь смог заставить себя дышать.       Почти что рассмеялся себе под нос, медленно сползая вспотевшей спиной по трещащей от слишком сильного нажима двери.       Надо же, как он успел испугаться.       От какого-то простого происшествия, которое, по сути, ничего и не значило, просто какой-то постоялец ошибся своей комнатой или что-то вроде того, ни больше и не меньше, а он, дурак эдакий, уже успел так много себе напридумывать. Нужно будет обязательно рассказать об этом Тодороки, может, это глупая история так же его позабавит и заставит хотя бы на мгновение улыбнуться, хотя бы на секунду выдохнуть это стальное напряжение вместе с ним, хотя бы на секунду не думать.       «Теперь ведь так будет всегда».       Придется пугаться каждого шороха, убегать с места на место, пытаясь найти наиболее безопасное, никому не доверять и всегда быть на чеку: для самого Тодороки все это, скорее всего, обычная рутина, для него самого это просто мелочи, которые он делает считай на автомате, даже не задумываясь и не вкладывая в это слишком много каких-то ненужных эмоции, Мидория понимает это сейчас как никогда отчетливей, чем прежде. И как никогда отчетливей, чем прежде понимает, как сильно это могло повлиять на то, какой он есть сейчас. Никому не доверяет и ни на кого не полагается, даже если прямо в лоб ему сказать и вдолбить пару раз посильнее, — он не поддается, как будто просто не может себе вообразить, что такое возможно, что кто-то желает хотя бы немного помочь ему, желает быть рядом, желает его любить.       «И где же тебя только черти носят».       Ведь теперь и без того слишком медленно продвигающаяся работа перестает хоть как-то клеяться, стоит только нехотя выйти обратно в комнату и отчего-то громко пнуть ногой валяющуюся у самой двери пустую коробку из-под недавно испустившего дух обогревателя, которую как бы планировалось заполнить найденным мусором, но мусор пока что нашелся разве что в его собственной перегруженной от внезапных эмоциональных скачков голове. Резко замереть на месте, внезапно почувствовав малейшее изменение в отчетливо нагнетенном пространстве, и вновь промурашиться по полной, ощутимо вздрогнув всем телом в ответ на этот слишком резко наполняющийся повисшую тишину звук.       Звук медленного удара костяшек о трухлявые доски двери.       Сначала два быстрых, а затем еще один довольно медленный, словно нарочно добирающий и без того зашедшееся в агонии сердце.       Стало ясно одно: прямо сейчас за дверью, всего в полуметре от него самого, кто-то точно был. И этот кто-то, кажется, точно решил над ним поиздеваться.       Снова прятаться в ванную Мидория не собирался: подкасивщиеся ноги, похоже, были точно больше на такое не способны, как и последние крохи терпения. Дрожащий на языке страх смешался с непонятным до этого раздражением, захотелось сиюминутно распахнуть настежь злосчастную дверь и, наконец, просто взглянуть в глаза своему преследователю, какие бы последствия это за собой не несло.       Но отчего-то Мидория не мог найти в себе силы, чтобы даже пошевелиться. И это, вероятно, и спасало его от роковой ошибки.       «А я ведь на этот раз даже не услышал, как кто-то снова успел подойти к двери…»       — Мидория? Это ты?       До чертиков знакомый голос, который прямо сейчас просто невозможно опознать из-за всей скопившейся в голове нервным комом неразберихи, странное чувство облегчение в перемешку с никак не утихающей паникой, — та секунда, которую Мидория сомневался, отвечать ему или нет, показалась бесконечным терзанием.       Но внезапное осознание пробрало насквозь буквально замершее в груди сердце.       — Яойорозу?       Это была она. Это точно была она.       Он точно не смог бы спутать, даже если бы очень захотел.       — Слава богу, — он буквально ощутил, как она вздохнула с облегчением и почти что рассмеялась себе под нос, он даже смог представить это. Куда отчетливей, чем вспомнить, как выглядело ее лицо. — Неужели я смогла найти тебя? Ты даже не представляешь, как долго я тебя искала. Ты один? Ты не ранен? Можешь открыть дверь?       Ни один вопрос не показался ему простым.       Как и то, что вообще стоит ей сейчас говорить. Да и стоит ли, пока рядом нет Тодороки.       Точно.       — Как вы меня нашли? — нет, наверное, не так. — Почему вы вообще искали меня?       — Ты еще спрашиваешь? Мой главный свидетель сразу после похорон уехал в неизвестном направлении и внезапно перестал выходить на связь. Разве это не повод, чтобы искать тебя?       Похоже, это и правда выглядит подозрительно. Оказывается, не только мафии есть до него дело.       — Все не так! Вам не стоило искать меня. Извините, что не выходил на связь, мой телефон, кажется, сломался, — «тире был выброшен из окна несущейся на бешеной скорости машины…» — Но я в полном порядке, правда! — выдает на одном дыхании, чтобы она не успела заметить, насколько же оно сбилось.       Но она, похоже, все же замечает.       — Вот как. Тогда, может, все же откроешь?       То, как мгновенно меняется ее голос кажется странным.       То, как предательский сильно бьется сердце где-то в гортани, кажется, переходит все имеющиеся границы.       — Прошу прощения, но, похоже, я заперт здесь.       Что-то знакомое, если подумать. Конечно же, все это выглядит более чем подозрительно для нее. Конечно же, он даже не удосужился подумать об этом, выйти на связь, чтобы хоть как-то объяснить свое внезапное исчезновение, — это казалось рискованным и менее важным, чем их внезапные любовные приключения. Да и сам Тодороки ни раз не заикнулся о чем-то подобном, что означало лишь то, что вновь восстанавливать связь с кем-то из прошлого окружения пока что явно не было хорошей затеей.       Наверное, это все следствия сильнейшего стресса и банальной детской беспечности, хотя он уже вроде как не ребенок. Наверное, стоит немного поднапрячься и придумать что-то более убедительное, чем эти неуместно жалкие оправдания, которые по сути ничего не объясняют и звучат совсем не правдоподобно, если брать во внимание все то, что сейчас происходит.       — Мидория, ты можешь отойти от двери? Куда-нибудь в сторону, чтобы тебя не задело.       — Что? Зачем мне…       Он не успевает среагировать.       Вернее, его тело успевает, рефлекторно отшатываясь в бок, а руки сами собой зажимают пульсирующие виски, словно он действительно способен оглохнуть от этих четко выверенных выстрелов акурат в самое слабое место этого и без того расшатанного замочного механизма. Они звучат так глухо, но в то же время пронзающе ощущаются всем онемевшим телом, что за мгновение разогнавшееся до почти что летальной остановки сердце, кажется, окончательно уходит в пятки.       Ноги неуклюже подкачиваются, а склубившийся туман из поднявшейся из ниоткуда пыли и облупившейся штукатурки застилает весь обзор, обрамляя показавшийся в уже как несколько секунд открытом дверном проеме силуэт Яойорозу.       Надо же, эта женщина, похоже, способна на многие вещи, о которых Мидория не мог даже догадываться. Недаром она ведет столь громкие дела в своем-то довольно молодом возрасте.       — Мидория… Я так волновалась, — она обнимает его быстрее, чем он решается что-либо произнести, так пылко и радостно, словно старого друга после долгой и вынужденной разлуки.       Она пахнет до сих пор витающим в воздухе порохом и чем-то приятно сладким и свежим, словно запыленное внезапным снегопадом цветочное поле. Мидория не успевает детальней рассмотреть ее, как ему кажется на первый взгляд, немного несвойственную ее миловидной внешности одежду, — облегающие штаны из темно-коричневой экокожи и утепленный джинсовый бомбер совсем не вписываются в ее прежний утонченный образ из участка. Хотя в тот раз она была в форме и при исполнении, а сейчас одета в гражданское, что может означать, что она работает под прикрытием и не желает привлекать слишком много внимания.       — Я… все в порядке, — в который раз повторяет, ощущая все дрожащем от непонятного мандража телом то приятно обволакивающее тепло и волнение, что буквально сочится от каждого ее действия.       Почему-то именно сейчас Мидория и правда жалеет, что так долго не выходил на связь.       Именно сейчас Мидория хочет расспросить ее о многом.       Насколько продвинулось его дело и продвинулось ли вообще, как там Урарака и Иида, не искали ли его, не обращались ли после случившегося с заявлением о пропаже? Как закончились похороны и сколько он теперь должен ей за их организацию — все внезапно ударившие в голову мысли разом перепутались, потребовалась пара секунд, чтобы привести их в порядок и адекватно сформулировать.       Но Яойорозу не дает ему опомниться или хотя бы немного прийти в себя после только что произошедшего, буквально вцепливаясь мертвой хваткой в его кисть, и совсем не с девичьей силой настойчиво тащит за собой в неосвещенный коридор прочь из этой холодной запыленной комнаты.       — Постойте, что вы делаете? — Мидория пытается хоть как-то сопротивляться, признаться, это удается с трудом, не пойми откуда взявшаяся сила в ее руках чувствуется безоговорочно, как и ее решимость в том, что она собирается сделать.       — Мы выйдем через черный ход. Так безопасней, — лишь бросает из-плеча безвольно плетущемуся за ней Мидории.       Его затянувшийся ступор и непроходящий шок она использует на ура и уже успевает спустится на первый этаж, ловко обнаружив спрятанную под захламленной лестницей потайную дверь.       И только, когда они почти оказываются снаружи этого неприятно сырого здания, в груди у Мидории что-то болезненно екает.       — Постойте! — на этот раз почти что выкрикивает в ее слегка дрогнувшее плече и останавливается как вкопанный, даже подумывая схватиться за край дверного проема, чтобы только получить возможность задержать ее хотя бы на мгновение.       Но и этого оказывается более чем достаточно.       — Объясните для начала, что все это значит? Как вы смогли найти меня? И куда собираетесь вести? Я ведь сказал, что мне не нужна помощь, я в порядке, я… — в ответ она смотрит на него с таким нескрываемым снисхождением и непониманием, будто все, что он только что произнес не более чем бессмысленная глупая шутка.       Мидория инстинктивно вздрагивает, то ли от этого целиком и полностью уверенного в своей правоте взгляда, заставляющего сразу же почувствовать себя полным идиотом, то ли от того, что она не дала ему времени даже на то, чтобы просто накинуть верхнюю одежду перед выходом.       А на улице как-никак идет снег.       Ее напряженно выступающие скулы становятся все острее, а так и не отпустившая свою железную хватку рука только сильнее сжимает тонкую ткань его натянутой на запястье толстовки.       — Сейчас на это нет времени, — говорит непривычно жестко и отрешенно, что у Мидории мгновенное пересыхает в горле. — Нам нужно скорее уехать, пока он не вернулся. Я отвезу тебя туда, где ты будешь в безопасности.       — О ком вы? — он догадывается сразу же, ей даже не нужно это произносить. — Постойте, мне кажется, что вы все неправильно поняли!       Конечно же, она искала его, он пропал так внезапно, что у любого возникли бы подозрения, и в то же время он постоянно был рядом с ним, поэтому и неудивительно, что именно он и становится главным подозреваемым в ее глазах. Тут и думать не нужно, так было однажды с Бакуго, так оно происходит и сейчас. Яойорозу ведь не знает, что это именно он спас Мидорию, именно он все это время находился рядом и не дал окончательно скатиться на дно.       — Мидория, послушай, — ее сосредоточенное до невозможного лицо внезапно становится мягче, а колкий взгляд наливаемся окутывающим состраданием и добродушием, она берет его замершие ладони в свои так нежно и едва ощутимо, совсем несравнимо с тем, с каким упорством она сжимала его кисть всего лишь минуту назад. — Я знаю, что сейчас ты растерян и ничего не понимаешь. Но ты должен поверить мне.       «Это вы ничего не понимаете!» — хочется закричать, упрямо повторять одно и то же, пока она наконец не услышит его, не примет его слова и его вполне осознанный выбор.       Но, похоже, это будет не так уж и просто.       — Я понимаю, как это выглядит со стороны, но этот человек правда… — не успевает договорить, она перебивает его на полуслове, сильнее сжимая его медленно отогревающиеся ее неиссякаемым теплом пальцы.       — Этот человек невероятно опасен для тебя, — говорит как отрезает, сразу же продолжая дальше и не давая возможности так же намеренно перебить себя. — Тебе как можно скорее необходимо уйти из этого места. Я все объясню, как только мы уедем отсюда. Сейчас нельзя терять ни минуты.       — Шото не опасен! — почему-то именно эти слова возмущают сильнее всего остального, заставляя с непонятным раздражением мгновенно выдернуть свои руки и, наконец, позволить себе сделать шаг назад. — Возможно, для кого-то, но точно не для меня. Он спас меня! Вы просто ничего не знаете.       Непонятная злость закипает внутри, растекаясь по вспыхивающему как спичка телу неприятным покалывающим жаром. Она ведь ничего не знает и даже не желает его слушать, продолжая обвинять Шото во всех смертных грехах, в то время, как именно благодаря ему Мидория все еще может стоять здесь и вполне успешно дышать. Иногда через раз и немного сбито и урывисто, но и этого сейчас более чем достаточно.       — В том-то и дело, что я все знаю, — ее внезапно опустевшие руки неосознанно переплетаются между собой, в собранные в тугой хвост темные и немного промокшие после небольшого снегопада волосы плавно стекают вдоль сгорбившихся плеч, когда она судорожно вздыхает и слегка наклоняет голову вбок, словно секунду колеблется, стоит ли говорить вслух то, что так упорно вертится на языке.       — Этот человек убийца, Мидория.       Как ни странно, но именно это он и ожидал от нее услышать.       — Я знаю. Вернее, я видел, как он убил бандитов, что похитили меня, — дурные воспоминания разом вспыхивают в сразу же разболевшейся голове, уже совсем зажившая рана на шее почему-то начинает неумолимо ныть. — Ему пришлось это сделать, чтобы спасти меня, иначе я бы точно не стоял здесь. Ему пришлось привести меня сюда, чтобы спрятать, чтобы они и кто-то вроде них не смогли найти нас. Я прекрасно понимаю, что хорошие люди не совершают подобные поступки, что в ваших глазах он просто преступник, которого вам нужно посадить за решетку, но…       «Для меня он никогда не станет тем страшным монстром, которым вы его считаете».       «Чтобы он ни совершил, я всегда буду на его стороне».       «Я люблю его больше жизни и готов пойти за ним хоть на край света, о чем вообще мы здесь так долго говорим?»       Мидория замолкает, неуверенно прокручивая в голове все возможные варианты, но так и не находит подходящего, для того, что хочет сейчас сказать, что хотя бы немного сможет оправдать его наверняка немыслимо глупое для нее поведение и неоднозначные сердечные порывы к, казалось бы, отвратительному с ее слов человеку.       Но и на это у нее есть свой ответ.       — Я не хотела это говорить сейчас, но… — ее до этого привычно живой взгляд вдруг стекленеет, и без того иссиня-темные радужки становятся едва различимы в тусклом свете одной единственной горячей под потолком лампочки. — Пока тебя не было расследование сдвинулось с места. Мы смогли найти новые улики.       Мгновенная радость сменяется холодящим до дрожи страхом, когда Мидория внезапно начинает понимать, к чему же она все это время клонит.       — И они оказались неопровержимыми, к сожалению или в счастью для тебя.       Хочется заставить ее замолчать, но тело упорно не слушается, даже звука не удается издать под столь сильным наплывом ударившего в кружащеюся голову ужаса.             — Тот человек, который привел тебя сюда, Мидория, его настоящее имя Тодороки Шото и он наемный убийца, которого мы давно разыскивали. И именно он убил твою мать.