Ты выжигаешь меня изнутри

      Мидория ей не верит.       Смотрит в глаза и упорно отказывается верить.       — Это неправда, — это просто не может быть правдой, несмотря ни на что, такого просто не может быть.       — К сожалению, это правда. И у меня есть доказательства.       Мидория слишком отчетливо ощутил, как его задрожавшие ноги мгновенно подкосились, а буквально застывшее на месте тело налилось свинцом и стало неимоверно тяжелым. В эту же секунду он подумал о том, что, наверное, никогда не сможет это принять. Даже если бы ему позволили увидеть это своими глазами.       — Я вам не верю. Он бы никогда… — все произошедшее за последние несколько дней разом вспыхивает в голове, разрастаясь пульсирующей вибрацией, все сказанные когда-то слова и тот самый момент, когда он впервые увидел его на оживленной трассе, а после проснулся в его доме и рыдал в его любезно предоставленные плечи в ледяной ванной посреди ночи, — это было так давно, что кажется куда большей неправдой, чем все то, что она ему говорит, это было так давно, но это все-таки было, как и все то, что произошло после.       Страшные похороны, его внезапный любовный порыв и похищение, а после неожиданное спасение и много-много-много того, о чем только думать можно часами, не то чтобы говорить вслух кому-то и особенно самому себе.       Это было по-настоящему, это было правдой каждый раз, Мидория верит в это.       Мидория верит Шото, потому что он обещал, что ему можно доверить все.       Но, похоже, для до сих пор упорно настаивающей на своем Яойорозу ни одно его слово не покажется веской причиной усомниться в собственном решении. Она уже тянется к нему, готовясь вновь схватить со всех сил и все-таки выволочь на улицу, но на этот раз Мидория оказывается умнее. Он рефлекторно уклоняется от ее цепких пальцев в другую сторону и, не задумываясь ни на секунду, поворачивает назад, за пару необдуманно резких шагов взбегая вверх по едва освещенной лестнице.       Он не сразу начинает понимать, что бежать ему по сути некуда.       Выход через главный и задний выходы перекрыт, туда не добраться кроме как по основной лестнице, по которой сейчас со стремительной скоростью бежит за ним не отставающая Яойорозу. Возвращаться обратно в комнату нет смысла вовсе: вынесенный пару минут назад замок в двери и отсутствие какого-либо места для укрытия не внушали ли капли былой безопасности. Стучаться к постояльцам и звать на помощь казалось еще более глупым решением, мало того, что никто скорее всего не откроет ему, но и, возможно, завидев корочку удостоверения в руках Яойорозу, поспешит помочь в поимке, дабы выслужиться или отвлечь от себя внимание.       Мидория понял, что никак не сможет от нее убежать, а, поймай она его вновь, — уже точно не будет не в состоянии вырваться или хотя бы что-то доказать, она попросту больше не станет его слушать.       Уже поднявшись на второй этаж и слегка запыхавшись от внезапной шальной гонки, Мидория почти готов сдаться и принять свое поражение, как замечает показавшуюся в самом углу отвесную лестницу около двери, ведущей на крышу. Не успев как следует просчитать свои дальнейшие действия, он без раздумий сигает прямо к ней, неуклюже взбираясь вверх и радуясь тому, что легко поддающаяся давлению дверь оказывается не заперта.       «Да где же ты, черт возьми!»       На самом деле Мидория не знал, почему сейчас делал все это. Почему убегал, хотя прекрасно понимал, что никуда он не сможет убежать, почему отчаянно старался отгородиться от того, что так упорно гналось по пятам и все равно настигало каждый раз, когда он ненароком вдыхал слишком глубоко и на мгновение перестал чувствовать свои собственные бегущие непонятно куда ноги.       «Мне нужно увидеть его, мне нужно поговорить с ним. Тогда все точно станет понятно».       Даже то, почему прямо сейчас так упорно хочется зарыдать.       — Мидория! Постой же! — оказавшись на самом краю заснеженной крыши, Мидория понимает лишь то, что никогда не сможет больше себе доверять.       Ни тому, что он говорит после, ни тому, что говорит ему его собственное разрывающееся от тоски сердце.       — Шото, ты слышишь меня, Шото! — кричит так громко, как только может, почти что поскальзываясь у самого никак не огороженного выступа, но вовремя подхватывая себя за плечи, трясущиеся от пробивающего до костей холода. — Здесь полицейские! Они хотят поймать тебя! Если слышишь меня, то уходи отсюда! Быстрее, уходи!       Сорванный на бездонный хрип голос плавно перекатывается размашистым эхом вдоль виднеющегося на горизонте лесного массива, где совсем недавно Шото учил его стрелять и показал свое любимое место, куда прежде никогда не приходил с кем-то, и только в этот раз решил сделать исключение. Отсюда даже можно было разглядеть тот странный бар сомнительной законности, ту самую нескончаемо длинную тернистую дорогу и еще очень много тех непонятных извилистых мест, которые Мидория был готов исходить вдоль и поперек на диком морозном ветру, только бы рядом все это время был он, шел с ним рука об руку или слегка впереди, держа его, пылающего от фантомных прикосновений, за слишком длинный рукав.       Теперь это кажется каким-то несбыточным сном.       Теперь это так…       — Это глупо, Мидория. Ты ведь понимает, что прямо сейчас покрываешь преступника. Того человека, который хладнокровно убил твою мать, — в отличии от его самого Яойорозу быстро приходит в норму и выравнивает свое когда-то такое же сбитое дыхание почти что мгновенное, останавливаясь в нескольких шагах и так и не решаясь сократить эту дистанцию. — Ты явно не в себе, я понимаю. Ты не ведаешь, что творишь.       — Я прекрасно знаю, что творю, — непроизвольно сжатые в кулаке пальцы медленно обмораживаются, теряя последние крохи призрачного тепла, а продуваемое насквозь ледяным порывом снежного ветра тело напрягается до невозможного, со всех сил борясь с подступающим приступом неконтролируемом истерики.       Мидория как никто другой осознавал, насколько же глупо сейчас поступает. Насколько же импульсивны и безрассудны его непонятные ему самому действия, насколько же сильно они могут повлиять на его дальнейшую судьбу не в самом хорошем ключе и отразиться на отношении к нему как к теперь уж сомнительно здравомыслящему человеку. Мидория понимал, что без весомых доказательств Яойорозу никогда бы не сказала нечто подобное, основываясь только на своих предположениях и догадках, улики про которые она говорила, наверняка действительно были. Но даже они не смогли бы заставить его сделать нечто иное.       «Пожалуйста, только услышь меня».       Ты ведь рядом, я точно в этом уверен.       — Шото! — вырывается настолько физически тяжело, почти что больно, ведь Мидория знает лишь то, что только так он может ему сейчас помочь, помочь скрыться от полиции, которая точно допустила какую-то ошибку в своем расследовании или просто-напросто, не разобравшись до конца, решила повесить на него это вставшее в тупик дело.       Это ведь просто не может быть правдой, Мидория верил в это безоговорочно, без каких-либо сомнений и гадко скребущихся изнутри «но».       Стоя на промерзлом ледяном ветру на краю полузаброшенной крыши и жадно глотая колкий разряженный воздух, на глухом выдохе превращающийся в густой морозный пар, Мидория звал его по имени в глупой надежде увидеть его в последний раз хотя бы в своем туманном сознании, в еще куда более глупой надежде, что Шото осознает всю степень риска и все-таки решит выбрать себя и свою жизнь.       «И я смогу вернуть свой непосильный для меня долг хотя бы на долю процента».       Яойорозу сделала шаг вперед, кажется, в ее руках блеснуло что-то металлическое, Мидория не был уверен, из-за разбушевавшегося ни на шутку снежного ветра было сложно разглядеть даже ее сосредоточенное до предела лицо. Он понял, что это скорее всего были наручники и что его секунды на свободе точно сочтены, и уже приготовился добровольно протянуть ей свои сложенные впереди руки, дабы не ухудшать свое теперь уж совсем плачевное положение.       — Мидория, в сторону!       Он рефлекторно дернулся на голос, а после и от того, как воздух ощутимо разрезала проносящаяся буквально в метре от его тела пуля, глушитель сработал как надо, но знакомая ударная волна от выстрела заставила мгновенно покрыться холодным потом и упасть в сторону на подогнувшихся коленях. Почти успевшая настигнуть его Яойорозу сделал примерно тоже самое, но в отличии от неуклюже повалившегося на сырой бетон Мидории, быстро приняла исходной положении, вытянув перед собой тут же спущенный с предохранителя пистолет и направляя его в сторону показавшегося на крыше Тодороки.       Нацеленное прямо на нее в ответ дуло пистолета в его руках и недавний выстрел, кажется, окончательно убили все приложенные до этого старания Мидории хоть как-то защитить репутацию своего напарника и выставить все происходящее одним большим сложившимся недоразумением.       — Бросайте оружие, Тодороки! Немедленно, — его настоящая фамилия, произнесенная Яойорозу так просто, значительно резанула слух, Мидория слышал ее впервые и с интересом уставился в ответ, сам Тодороки неприятно поморщился, глядя в упор на эту женщину-следователя, которая готова была в любую секунду пустить ему пулю в лоб без каких-либо сомнений и разбирательств, и искоса следя на постепенно приходящим в себя Мидорией на другом конце заснеженной крыши.       Он ничего не ответил, продолжив сверлить ее глазами, поэтому она продолжила.       — Вам предъявляется обвинение в убийстве Мидории Инко. Советую сложить оружие и добровольно сдаться полиции. Любое ваше сопротивление будет расценено как отказ от сотрудничества следствию и в дальнейшем увеличит ваш срок, — она быстро отчеканила что-то стандартное и положенное по уставу и слегка отклонилась в сторону, сильнее зажимая готовый к спуску курок. — Мидория, стань мне за спину! Этот человек пытался стрелять в тебя, какие доказательства тебе еще нужны?       — Я не пытался стрелять в него, идиотка. Я лишь хотел, чтобы ты отошла от него, — наконец, подал голос Тодороки, его холодный отрешенный взгляд и абсолютно не читаемое выражение лица напоминали ледяную статую, но лишь Мидория видел, насколько сильно ходили ходуном его напряженные до предела плечи. — Я не убивал Мидорию Инко. Это невозможно. Твое обвинение либо беспочвенно, либо это ошибка. Другого варианта быть не может.       Мидория почувствовал, как у него отлегло от сердца. Вся накопленная на эти долгие минуты тяжесть свалилась вниз, заставив выдохнуть и на секунду прикрыть зудящие от мороза глаза. Он и раньше был уверен в том, что это неправда, но услышав эти слова непосредственно из уст Шото, сомнений больше не осталось.       Осталось только желание снова прикоснуться к нему, обнять со всех сил и согреть последними крохами тепла в своем окончательно окоченевшем от холода теле, встать на его сторону и защищать несмотря ни на что, несмотря даже на то, что прямо сейчас самому Мидории как никогда прежде нужна его защита.       — Мидория, иди ко мне, — ему стоит только позвать, как Мидория тут же срывается с места, не чувствуя неоспоримой опасности и направленной прямо в спину мушки прицела, не чувствуя собственных разъезжающихся на скользком льду ног и онемевших до судорог пальцев, что со всех сил вцепливаются в на секунду протянутую ему руку, которая сразу же одним резким рывком заводит его послушно следующее за ней тело за спину, но все равно не спешит так быстро отпускать.       — Шото, почему ты пришел? Я ведь кричал тебе, чтобы ты уходил, — единственное, что он смог прошептать себе под нос, безвольно уткнувшись лбом в его выступающие сквозь тонкую кожаную куртку лопатки.       — Я слышал, как ты кричал. Именно поэтому и пришел, — его дыхание на обветренных щеках кажется еще более холодным и колючим, нежели этот безжалостно бьющий по коже ветер, его опечаленно потухший взгляд на секунду становится таким же, каким был вчера, когда он смотрел на него, словно на преломляющийся на изгибе сетчатки свет, а после целовал до боли в онемевших губах, словно был не в силах выразить свои чувства иначе.       На секунду показалось, будто все хорошо. Будто они просто решили прогуляться с утра пораньше на этом свирепом холоде, замерзли до одури и вот-вот вернутся обратно в уже привычно душную после ночи комнату, где снова будут до бесконечности сверлить испытывающим взглядом друг друга по очереди, по очереди касаться нерешительно, но с каждым разом все отчетливее и ярче.       Мидории захотелось никогда больше от него не отлипать, просто вцепиться намертво, чтобы больше никогда не чувствовать себя настолько одиноко. И не задавать настолько бестолковые вопросы, которые и вовсе не требуют никаких ответов.       — Мидория, ты должен бежать.       Мидория предпочел сделать вид, словно он не расслышал его слова с первого раз из-за ветра, как будто это правда могло хоть что-то изменить.       — Там внизу будет ждать машина. Мне пришлось позвонить Мине и вновь попросить ее о помощи. Она поможет тебе уехать отсюда, — взгляд Тодороки сразу же изменился, став привычно стеклянным и отстраненным. Он с силой дернул рукой, освобождаясь от так и стоящего на месте Мидории. — Не переживай, я скоро вас нагоню. Просто доверься мне и делай, как говорю.       Он добавил это тихим шепотом и уже успел отвернуться, но Мидория все равно заметил, как искренне он хотел скрыть от него эту явную ложь:       — Я не собираюсь ее убивать. Лишь избавлюсь от преследования.       Мгновение Мидория колебался. Ему не хотелось оставлять Шото одного на крыше с уже точно почуявшей неладное Яойорозу. Но чувствовав его решимость, он выбрал не сомневаться и довериться ему целиком и полностью, быстро ныряя в люк на спусковую лестницу, пока Тодороки закрыл его своей спиной.       — Мидория, не делай этого! Ты совершаешь ошибку! — донесся до него отчаянный голос сорвавшейся на крик Яойорозу, но Мидория больше не хотел никого слушать.       Если это правда ошибка и кто-то здесь точно пытается его надурить, то пускай это будет он сам, убедивший себя, что все еще способно стать чем-то нормальным.       И его разломанная напополам жизнь еще способна вновь пресечься с чьей-то такой же по-настоящему сумасшедшей.       Яойорозу не успевает даже ахнуть, как все это происходит, как Мидория стремительно оказывается на спиной Тодороки, а после так же молниеносно исчезает из поля видения в спусковом люке лестницы. Сам Тодороки уже готов спустить свой зажатый до предела курок, смотря на нее выжидающе, кажется, все же пытаясь понять, что же ей все-таки движет. Хотя, сейчас важнее всего кое-что, что все же не может остаться без разгадки.       — Откуда ты знаешь мое настоящее имя? Почему мне выдвинуто обвинение в убийстве матери Мидории. И как ты смогла найти нас? — выдает на одном дыхании, ни один мускул на ее лице даже не дернулся.       — Я не обязана отвечать на эти вопросы. Сложи свое оружие, и лишь потом мы поговорим, — она выглядела на удивление спокойно как для сложившейся нестандартной ситуации, что показалось Тодороки странным сразу же, как он ступил на эту крышу.       Вероятность, что она ответит хотя бы на один из произнесенных вопросов честно и по существу, крайне мала, как и количество разумных объяснений, почему она до сих пор не выстрелила в него, хотя имела уже сотню возможностей. Конечно, она пострадала бы сама, возможно, даже умерла, но зато смогла бы обезвредить преступника, которого якобы пришла задержать.       «Задержать ли?»       Они виделись точно в первый раз, хотя Тодороки и раньше пробивал ее по базе, когда занимался слежкой за Мидорией после убийства его матери. Насколько он смог вспомнить, в ее биографии не было ничего примечательного кроме того, что ее отец-губернатор всячески толкал наверх свою развитую не по годам дочь и даже позволил вести ей это громкое дело, хотя опыта и полномочий у нее явно меньше, чем у некоторых более талантливых от природы следователей, таких, как, например, тот же проблемный, но довольно перспективный в своем деле Бакуго. После изучения ее прошлых работ и достижений Тодороки пришел к выводу, что она, хоть и наделена высоким уровнем интеллекта, досконально знает свою работу и имеет недоступную многим стороннюю поддержку, ее врожденная интуиция и умение читать людей и их намерения не так сильны и проницательны, многие следователи запросто могут обойти ее, даже несмотря на то, что в ее руках будет больше возможностей для этого.       Но все же, если не учитывать тот факт, что, попав в ее руки, дело Мидории Инко окончательно потеряло шанс на раскрытие, эта женщина-следователь смогла помочь Мидории в организации похорон, чем значительно поддержала его и оградила от той невыносимой боли, которую могли доставить все необходимые приготовления. Она договорилась обо всем без каких-либо просьб, проведя достойную церемонию прощания, она позаботилась обо всех нюансов, даже не посветив во все эти тяготы сгорающего от сгорби Мидорию, и даже после, когда он самовольно покинул похоронный зал, она осталась, чтобы проследить за всем. Исходя из всего этого, можно сделать вывод, что она пускай не очень хороший следователь, но как человек она…       — Ты сказала, что у тебя есть доказательства моей вины. Какие?       — Я же сказала…       — У тебя их нет, верно? Их просто не может быть, ведь я этого не делал, — он на секунду опустил свой пистолет, посмотрев на нее исподлобья.       Видимо, его безрассудная выходка сперва удивила ее, а после и вовсе разозлила.       — Бросай пистолет!       — Да пожалуйста, — серебристый метал бойко отлетел в сторону, оказавшись на самом ранее истоптанном Мидорией краю крыши. — Вот видишь, я сделал, как ты хотела. Теперь ответь мне.       — Стань на колени. И руки за голову, без фокусов, — кажется, немного осмелев и вновь почувствовав силу в руках и явный перевес на своей стороне, она сделала несколько шагов вперед, по пути вновь достав наручники из нагрудного кармана. — Только попробуй что-нибудь выкинуть, Тодороки, и я тебя пристрелю.       Тодороки неожиданно для себя самого ухмыльнулся. Когда Мидория был здесь, она разговаривала более чем официально, общаясь стандартными протокольными фразами и исключительно на «вы», и точно не позволяла себе лишнего. Сейчас же, когда он больше не мог слышать их, ее слишком выраженное пренебрежение и довольно не полицейские словечки слегка забавляли.       — Ну вот опять. Ты не даешь мне ни единого ответа, а просишь слишком много, — он опустился на одно колено, повержено поднимая руки над собой. — Но даже если ты меня поймаешь, то все равно не сможешь посадить за убийство без доказательств. Я не похищал Мидорию, он сам может это подтвердить. А ты даже не представляешь, во что же вляпалась.       Она подошла к нему почти вплотную, победно целясь в его лоб, нет, Тодороки успел заметить, как ощутимо долго ее пристальный взгляд успел задержаться на его слегка прикрытом упавшими волосами шраме и изучить его вдоль и поперек с явным интересом и нескрываемой брезгливость. Она целилась прямо в него, словно видела в этом не скрытом изъяне его самое уязвимое и слабое место. Словно ей было любопытно, что произойдет, если она решится наложить свою рану поверх.       — Молчи. У меня есть доказательства, — ее до этого слишком напряженный голос и поступь внезапно изменились, став более расслабленными, а прищуренный взгляд и слегка разрезавшая щеки полуулыбка показались ему какими-то слишком знакомыми.       Она несколько раз схватила ртом воздух, словно вспоминала о чем-то, но так и не могла решиться сказать это вслух. Тодороки не торопил ее, позволив просверлить себя оценивающим взглядом сверху вниз. Взглядом, в котором было столько противоречивых эмоций, что ему и вовек не суждено разгадать хотя бы половину из них.       Хотя одна из них все же была более чем очевидна.       — Ты понесешь наказание за это убийство, не сомневайся, Тодороки Шото. Как и за все те, что совершил. Весь мир узнает, какой ты на самом деле монстр. Весь мир и даже сам Мидория, которого ты каким-то образом сумел переманить на свою сторону, будут ненавидеть тебя.       Именно в тот момент, когда ствол ее пистолета грубо уткнулся в его подставленный висок, Тодороки осознал, что она точно знает, о чем говорит.       Она знает его.       И знала задолго до этой встречи, настолько хорошо, что ее явное призрение к нему вряд ли способно хоть что-то изменить. И вряд ли она скажет хоть слово, чтобы помочь ему разгадать эту бессмыслицу.       Осталось только слегка додавить и вывести ее хотя бы на один возможный ответ.       — Невозможно. У следствия не может быть никаких улик на меня по делу Мидории Инко. Это нево…       — Ты курил на крыше. На крыше с которой предположительно был совершен выстрел, — но она все же сдается, не выдержав его чересчур спокойного тона и неоспоримой уверенности в собственных словах. Резко цепляет одной рукой его заведенную за голову кисть, защёлкивая первый наброшенный на запястье наручник. — И случайно оставил бычок. Экспертиза опознала твое ДНК. Ты был там, Тодороки. И ты никак не отвертишься от этого.       У Тодороки уходит полсекунды, чтобы обо всем догадаться. Еще половина — для того, чтобы перехватить дуло пистолета у собственного лба прежде, чем она все-таки успевает выстрелить, опалив его исцарапанную щеку взорвавшемся в воздухе порохом. Она пытается взять себя в руки и снова прицелиться, но больше не может перехватить инициативу, Тодороки действует просто молниеносно, резко дергая на себя и отводя в сторону дуло пистолета, и со всего размаху ударяет свободным кулаком с наброшенным на него наручником в ее открытую со всех сторон челюсть. От острой боли и брызнувшей из мгновенно сломанного носа фонтана крови она на секунду теряет равновесие, этого вполне достаточно, чтоб рывком вновь вскочить на ноги, выбив пистолет из ее ослабевших пальцев, скрутить ее руки за спиной и грубо впечатать лицом в сырой бетон, победно придавив сверху одним коленом.       На все произошедшее ему понадобилось каких-то пару секунд, что стояли ей сломанного носа, выкрученных за спиной рук и неоспоримого позорного поражения от только что стоящего перед ней на коленях безоружного противника. Наверное, она точно такого не ожидала, когда решилась подойти настолько близко, приставив дуло пистолета прямо к открытой коже, когда смотрела на него, как на полное ничтожество, и сказала нечто подобное, о чем точно уже успела сто раз пожалеть.       «Чему, черт возьми, их там обучают?»       Наверное, если бы Тодороки не мог себе позволить так сильно рисковать, ему точно пришлось бы искать другую работу.       — Курил на крыше, значит. Нашли бычок с моим ДНК, так ты сказала? — она пытается дернуться, чтобы хотя бы высвободить из захвата одну руку, но это буквально невозможно, Тодороки больше ее почти в два раз и физически намного сильнее, да и его навыки по рукопашному бою, наверное, превосходят ее умения точно не на однозначное число. — Откуда у следствия эта информация? Ты вообще в курсе, что единственный человек, который знает, что я курил на той крыше, это тот, кто…       Стрелял.       Тот, кто держал его на мушке прицела, пока не скрылся из вида, кто следил за ним и после вынудил вытащить побитого Мидорию из-под колес грузовика. Ему было неважно, что Мидория пострадает, физически или морально, что у него случится нервный срыв после смерти матери, что его изобьют хулиганы до кровавых отметин на потерявшем всю оставшеюся надежду лице, что он, пускай и на пару мгновений, захочет лишить себя жизни, вполне осознано шагнув под колеса несущегося на бешеной скорости грузовика.       Это все было неважно.       Смерть Мидории Инко была ему неважна.       Он убил ее словно нарочно, словно изначально не собирался этого делать, но в последний момент решил передумать, словно, не приди она в тот вечер в дом Мидории, эта пуля точно досталась бы самому Тодороки, он в этом не сомневается.       Тодороки не сомневается в том, что этот фантомный выстрел точно пришелся бы в его слишком бросающийся в глаза отвратительный шрам.       Ведь тому, кто стрелял, было важно лишь то, что Мидория останется в живых, а Тодороки не будет мешать или же поспособствует этому. В тот самый день и сотню раз после он приходил только ради этого.       Точно так же, как сделал это сегодня.       — Это ведь была ты? Ты убила ее, — Тодороки ловко достает из кармана припрятанную отмычку и, держа ее в зубах, легко освобождает руку из наручника, сразу же защелкивая их на сведённых за спиной запястьях заерзавшей под ним девушки.       В ответ на внезапное обвинение она лишь молчала, будто этот разговор и вовсе не казался ее. Не соглашалась с ним, но и ничего не отрицала, поджимая треснувшую от холода губу и избегая прямого зрительного контакта. Не уловив никакой ответной реакции, Тодороки продолжил:       — А сейчас ты пришла сюда без какой-либо помощи, чтобы собственными силами схватить жестокого убийцу и похитителя, которого разыскивает весь город? Нет же, ты не планировала меня задерживать, как и вообще хоть как-то со мной контактировать. Ты собиралась тайно вывести Мидорию, убедив его в том, что это именно я убил его мать. А после ты бы повесила на меня это дело, предоставив липовые доказательства. Так он сказал сделать тебе, так он решил поступить со мной после того, как я отказался на него работать? Неужели, именно ради этого…       «Получается…»       Именно ради этого мать Мидории была убита, она умерла на его руках, истекла кровью на его дрожащих в панике коленях, эти свежие алые разводы впитались намертво в его недавно купленную голубую пижаму с дурацкими мишками, они впитались куда глубже, чем эта тонкая ткань, они пронзили его кожу, успев свернуться на холоде, успев навсегда запечатлеть в его памяти это скверное, пробирающее до костей чувство неизбежной потери и вечной обреченности. Ему было больно настолько, что он кричал, не чувствуя сорванный связок, ему было больно, и он позволил этой сжатой внутри ненависти за собственное бессилие приобрести физические очертания, позволил избить себя каким-то грязным уродам, ему было больно, и теперь Мидории придется привыкнуть к мысли, что эта медленно плавящаяся под кожей боль останется с ним навсегда. Ему было больно, Мидории было больно, его Мидории было больно. И это все…       «Из-за меня? Это моя вина? Из-за меня ему пришлось пережить все это?       Они убили его мать лишь ради того, чтобы в случае моего отказа в сотрудничестве иметь возможность подставить меня? Откуда у них может быть мое ДНК, откуда они могут знать меня? Неужели, тот, кто поручил мне это дело, это и был…»       Нет.       Не может этого быть.       — Это ты не понимаешь, во что вляпался, Тодороки, — ее ядовитый взгляд скользит по его застывшему в раздумьях лицу, отчего хочется еще сильнее прижать ее изодранной до ярких царапин щекой к шершавому камню.       Кровь продолжает хлестать из ее разбитого носа, собираясь в густые капли у подбородка, вывернутые за спиной руки в ледяных наощупь наручниках медленно синеют на холоде, а разбитые до глубоких трещин губы больше не улыбаются, они даже не дрожат, словно она правда больше не способна сделать что-то подобное.       Она так спокойна.       Черт возьми, как же она сейчас спокойна.       — За все в этом мире нужно платить. А ты заплатишь эту цену вдвойне. И за себя, и за своего убитого тобой папашу.       На этом моменте Тодороки не выдерживает, сам не осознавая, как вырубает ее одним ударом, ощутив каждой напряженной мышцей в своем внезапно до невозможного замерзшем теле, как плотоядный ужас из-за ее слов и неожиданное упоминание об отце заставляют на секунду замершее в груди сердце вновь пропустить слишком болезненный, почти что пристреливающий насквозь удар.       «Вот черт».       Желание разобраться с ней здесь и сейчас ширится с каждой секундой. Он может ее убить, и это значительно облегчит ему жизнь, сделав на одну проблему меньше, он может убить ее как угодно, медленно и мучительно или почти молниеносно, так, что она даже не успеет осознать, что умерла, так, как она и правда того заслуживает после всего того, что совершила, смотрела прямо в глаза и улыбалась так искренне и сочувствующе, держа в согревающе теплых ладонях застывшую, как камень, руку с надеждой глядящего на нее Мидории, в то время как этими же самыми пальцами она спустила курок и безжалостно застрелила его мать, позволив ей истечь кровь прямо на его глазах.       Сделала она это лишь потому, что ей приказали, хотела ли она изначально вляпываться во все это, знала ли, на что шла, — все эти вопросы так и останутся для него без ответа, как и тот, почему он на самом деле решает сохранить ей жизнь, решает выбрать что-то, что даже ему самому остается неподвластным и никак не объяснимым.       «Я обещал ему, что не стану убивать ее».       Тодороки хочется рассмеяться с самого себя, но это, вроде как, совсем на него не похоже.       «И с каких это пор я стал выполнять собственные обещания?       И захотел забыть о том, что на самом деле я куда страшнее, чем кто-либо из них может себе представить.       Ведь в тот самый день, на той проклятой крыше я был там именно для того, чтобы пустить Мидории пулю в лоб. А сейчас я готов на все, лишь бы защитить его от всевозможных бед, я готов на все ради его безопасности, ради того, чтобы он никогда не узнал, на какие зверства ради него я могу быть способен».       Тодороки переворачивает Яойорозу на спину, забираясь в нагрудные потайные карманы ее испачканного кровью и прилипшим снегом бомбера, где находит припрятанное удостоверение следователя, полу разряженный телефон с неизвестным ему паролем, какую-то связку ключей и безымянную банковскую карту. Забрав это все с собой, он поднимает свой отброшенный ранее пистолет, прихватив и ее, забитый под завязку, на всякий случай. Оттянув ее находящее без сознания тело подальше от входа, чтобы кто-нибудь случайно не смог наткнуться на нее, пока она не очухалась, пристегивает один ее наручник к выходящей из бетона трубе, достав запрятанные ключи из ее заднего кармана и выбрасывая их вниз к чертовой матери.       Конечно же, рано или поздно ее кто-нибудь найдет, ей достаточно будет позвать на помощь, слышимость здесь потрясающая, он и сам уже успел в этом убедиться.       Конечно же, рано или поздно они снова встретятся, и тогда она, вероятно, точно больше не будет притворяться милой девушкой-следователем, которая не знает, как нужно правильно стрелять в людей и отбирать их хрупкие жизни.       «И это точно будет последняя встреча для одного из нас».       Некоторое время назад запыхавшийся Мидория, стремительно спустившись вниз по лестнице, сразу же натыкается на ожидающую его у самого выхода Мину в странном камуфляжном спортивном костюме, который совершенно точно ей не идет. А вот отсутствие тонны ярком косметики и естественная волна в аккуратно зачесанных назад волосах очень даже освежили ее обновленный образ, Мидории даже показалась, что она стала выглядеть младше, и он всерьёз задумался о том, что они вполне могут быть с ней ровесниками.       — Мидория! Ну наконец! Шото мне все объяснил, я помогу тебе выбраться отсюда, а позже вернусь и за ним, если это понадобиться, — она выглядела даже слишком воодушевленно и весело как для сложившейся ситуации, ее глаза сияли, словно она была просто счастлива только потому, что ее пригласили во всем этом поучаствовать. — Ну же, идем скорее.       — Я волнуюсь за Шото. Стоит ли нам ему помочь? — он нерешительно обернулся в неосвещенный коридор, вспоминая тот отрешенный взгляд, полный хладнокровной решимости.       Наверное, за кого стоит переживать из них двоих, так это за Яойорозу. Каким бы выдающимся следователем она не была, Шото ей точно не по зубам.       — Нам? Ему? Не смеши меня, дорогой, — она почти что рассмеялась, и это придало уверенности. — Я не знаю никого, кто был бы сильнее его. И выносливей. Тут даже я порой была в шоке.       Мидория понял, о чем она говорит, и мгновенно покраснел. Внезапные воспоминания ударили в голову, заставив вспомнить о том, что он тоже вроде как уже успел проверить на практике, насколько Шото умеет быть выносливым.       — Сейчас сядем в машину, а потом…       Она не успела договорить, наверное, она даже не до конца осознала, что попросту не смогла, резкий поток хлынувшей изо рта крови заложил ей горло, а сковывающая все тело боль и застилающая обзор пелена из подкатившего к глазницам обморока заставили тут же потерять равновесие, неуклюже упав на колени и рефлекторно зажав сквозную рану на пробитом насквозь боку.       Мидория даже не успел шевельнутся, а после просто не мог это сделать от ударившего в голову шока, продолжая без устали дырявить вылетающими из орбит глазами всего секунду назад радостно улыбающуюся ему Мину, что истошно стонала от боли на полу, едва успевая хватать переполненным алой жижей ртом хрипом входящий в ее раненое тело воздух.       — Мы ведь ранее не были знакомы, — человек, что стоял позади нее и подкрался так незаметно, что ни один за них не сумел его вовремя обнаружить, подал голос, и Мидория решился посмотреть на него, сразу же пожалев об этом. — Приятно познакомиться, Изуку Мидория. Меня зовут Даби. Но можешь звать меня Тодороки Тойя, если тебе так больше нравится.       Мидория мгновенно потерял дар речи.       Он узнал эту фамилию, которой Яойорозу пару минут назад называла Шото. А еще человек перед ним выглядел очень… страшно. Местами он даже не был похож на человека: часть его лица, шея и рук были неестественного, словно обгоревшего, цвета и казались неживыми, словно они были искусственно пересажены на эти части тела и скреплены между собой кое-как. Где-то даже виднелись металлические скобы, что держали обугленные шматы кожи в обманчивой целостности.       А еще его глаза до безумия напоминали глаза Шото, и от этого ужасающего сходства этот человек с окровавленным ножом в руках казался еще более пугающим.       — Мидория… Беги… — прошептала на последней вздохе окончательно потерявшая сознание Мина, чем заставила отошедшего от ступора Мидорию прийти в себя и в панике упасть перед ней на пол в попытке хоть как-то помочь.       — Как такое могло произойти? Зачем… зачем вы это сделали? — он попытался зажать ее расползающуюся рану на вспоротом со спины боку, но у него очевидно ничего не получилось, кровь вытекала слишком стремительно, а маячившие перед ничего не видящими глазами воспоминания о точно такой же ситуации пробежали густыми мурашками по трясущимся в нахлынувшей истерике рукам.       Нет.       «Я снова не могу ничего сделать».       Нет, нет, нет.       «Я снова не силах никого спасти».       — Меня, конечно же, очень расстраивает, что ты позволяешь себе вот так вот игнорировать мое приветствие, но да ладно, — этот страшный человек подался вперед, нависнув над стоящим над коленях Мидорией. — Ее еще можно спасти, если прямо сейчас вызвать скорую. Давай договоримся: ты спокойно сядешь в мою машину и будешь вести себя хорошо, а я, как только мы отъедем, вызову для нее скорую. Ну или я прострелю твои ноги и заставлю силой сесть в машину, а она умрет от потери крови. Выбирай, Изуку, ее жизнь сейчас полностью в твоих руках.       Мидорию до безумия разозлило подобное предложение и его холодная беспечность, ставший густой пеленой перед глазами гнев и внезапная ненависть к нему помогли Мидории собраться с мыслями и попытаться здраво оценить сложившуюся ситуацию. Этот человек перед ним явно не выглядит как тот, кто точно сдержит свое обещание. Вдобавок Шото все еще не спустился вниз, это значит, что у него возникли некие трудности, и вновь рассчитывать только на него времени совсем нет.       Остается…       — Долго думаешь. Видимо, не так уж сильно хочешь, чтобы она осталась жива, — этот человек, он же Даби, он же, по-видимому, какой-то родственник Шото, заносит руку с ножом прямо над головой Мидории, готовясь бить со всей дури и одним ударом расколоть его череп на две симметричные половины.       Но Мидория успевает вовремя среагировать и резко отпрыгивает в сторону, на подскочившем в крови адреналине не чувствуя собственное ставшее слишком легким и невесомым тело. Он резво вскакивает на ноги, стремглав бросаясь к заднему выходу и поражаясь своей внезапной скорости.       «Выбегу на улицу и где-нибудь спрячусь в лесу. Пока он будет догонять меня, Шото уже успеет спуститься. Надеюсь, он или кто-нибудь еще найдет раненую Мину как можно скорее…»       Но он так и не успевает оказаться за дверью, даже просто почувствовать вновь колющий стёртые щеки морозный ветер, острая боль от стремительно пронзившей насквозь его подкосившеюся ногу пули оказывается в сто раз сильнее, чем бушующий в нем адреналин и новообретенная уверенность в своих не пойми откуда взявшихся силах. Мидории кажется, что он даже успевает закричать, нет, просто жалобно заскулить и позорно сжаться на полу, рефлекторно хватаясь за кровоточащую рану, словно до сих пор отказываясь верить в ее существование.       Наверное, он готов признаться, что никогда прежде ему не было настолько больно и паршиво от себя самого и своей собственной обрубающей на корню глупости.       Наверное, он точно больше не сможет никуда убежать. Как и, очевидно, ходить ближайшее время в принципе.       — По-твоему, мои слова были пустым звуком или что? Извини уж, но врать прямо в глаза это прерогатива моего брата, а не моя, — этот ублюдок Даби, кажется, даже успел натужно рассмеяться, глядя на муки корчащегося на полу Мидории. — Кстати, пора бы нам поторопиться, пока он не вернулся. Ты как, будешь паинькой и позволишь выволочь себя добровольно, или мне прострелить вторую ногу, чтобы ты уж наверняка поверил в правдивость моих слов?       Глядя в его ядовито прищуренные глаза, Мидории кажется, будто он на самом деле способен ему поверить.       И принять тот факт, что на Шото он все-таки ни капельки не похож.       Закончив все свои дела наверху, Тодороки уже решает спускаться вниз вслед за Мидорией, как телефон Яойорозу в его заднем кармане вдруг начинает вибрировать.       Тодороки читает «Даби» в имени входящего вызова, что не говорит ему ровным счетом ничего.       Спустя примерно полминуты звонок неожиданно сбрасывается и на экране появляются два следующих друг за другом сообщения, от которых Тодороки чувствует, как мгновенно онемели его сжатые в крепком кулаке пальцы.       «Мидория у меня. Заканчивай. Я жду тебя на нашем месте».       «И с каких это пор я должен делать за тебя твою работу? Будешь наказана».       Кажется, все самое ужасное все еще ждет их обоих впереди.