То, что останется в музыкальном классе

      Каждый четверг Куроко расчищал свое расписание, чтобы никакие дела не помешали ему в без одной минуты восемь зайти в музыкальный класс и увидеть ровную спину преподавателя за роялем.       Акаши всегда здоровался первым, и по его приветствию Тецуя понимал, как пройдет урок.       «Салют, Тецуя» — они будут играть в четыре руки; «Добрый вечер, Тецуя» — Акаши будет играть сам, а Куроко останется слушателем.       Сегодня, как и чаще всего, Тецуя услышал:       — Здравствуй, Тецуя.       Собственное имя, произнесенное мягким баритоном, откликнулось где-то внутри.       Куроко присел и не без интереса принялся рассматривать нотную тетрадь, исписанную аккуратным почерком. Акаши и правда не любил классику, зато обожал подбирать мелодии песен на слух, бегая пальцами по клавишам. Понравившиеся он записывал для Куроко.       В правом верхнем углу Тецуя заметил надпись «Can you feel the love tonight».       — Акаши-сан, серьезно? Король Лев?!       — Тебе понравится, Тецуя, к тому же я слегка облегчил партию.       Куроко с недоверием осмотрел ноты и перевел взгляд на Акаши:       — Попробую.       За полгода занятий Куроко заметно подтянул свои навыки как пианист: научился свободно играть двумя руками, читать ноты и играть с листа. Последнее, правда, шло пока трудновато.       Куроко поставил руки на клавиши, между указательным и безымянным пальцами виднелись остатки краски.       — Подожди, Тецуя, — Акаши жестом фокусника извлек платок из кармана брюк, одной рукой подхватил чужую ладонь, а другой аккуратно стер с нее пятна краски. Куроко благодарно кивнул и вернул пальцы на клавиши.       Тецуя играл, а Акаши слегка нависал над ним сзади. Если у Куроко не получался фрагмент, он, чуть прижимаясь, показывал, как нужно сыграть. Их руки на рояле разделяло расстояние в одну октаву — восемь белых клавиш, каждая из которых чуть больше двух сантиметров.       Пока одной рукой Акаши показывал партию, другую он невесомо держал на лопатке Тецуи.       Каждый раз, слушая игру Акаши, Куроко сравнивал его с мойрами: как они прядут нити человеческой судьбы, так он творит историю, что можно услышать сквозь причудливую последовательность звуков, рождающих музыку.       Истории, навеянные музыкой, чаще всего заставляли Тецую погружаться в прошлое.       Их искусство такое похожее и непохожее.       Картины Тецуи — отдельные штрихи или мазки, не важно — выделялись по одиночке, соприкасались, сливались, перекрывали друг друга и складывались в целостный образ — свой для каждого, кто не боится заглянуть чуть глубже, за внешнюю оболочку, и увидеть чувства и мысли творца. Краски помогали расставлять акценты. Такое искусство вечно; к нему можно вернуться, приглядеться и утонуть в потоке эмоций, незаметных на первый взгляд, но вложенных им, незримо обрамляющих картину, будто подсвечивающих ее.       Музыка Акаши рождалась из чрева инструмента, звуки переплетались, дополняли друг друга, подчеркивая красоту каждого в отдельности. Высота ноты как мазок кистью, ее длительность — его ширина, скорость игры — количество мазков на холсте, громкость звучания — как краски, яркие и кричащие или нежные и мягкие. Лакированные клавиши и аккуратные пальцы, что скользили и перебирали их в одном лишь им известном порядке, создавали неповторимую историю.       Для одних музыка лишь совокупность звуков, другие же видят за ней много больше. Музыка может подарить умиротворение или вселить в сердце тревогу, дать почувствовать легкость, будто вдруг вырастают крылья, или тяжелым грузом лечь на душу. Одна и та же музыка способна вызвать такие разные чувства, заставляя открыть ей душу, пропустить ее через себя. И попытаться ощутить в ней отголоски создателя — того, кто помогает ей родиться. Пианиста, перебирающего клавиши.       «Только музыка эфемерна», — вот что думал Куроко, и эта мысль заставляла его восхищаться. Он такой же зыбкий и призрачный.       К музыке не получится вернуться — даже один и тот же пианист каждый раз будет создавать такую же, но чуть другую историю.       Застывшие в вечности картины и ускользнувшие мелодии, оставившие ощущение призрачного прикосновения. Бессмертное и призрачное, прочное и хрупкое, постоянное и изменчивое. Искусство не зависит ни от создателя, что вкладывает кусок своей души, ни от созерцателя, готового принять его дар. Дар, что перечеркнет сердце памятным шрамом.       Перед тем как войти в музыкальный класс Куроко всегда отключал мобильный — ему казалось кощунством прерывать процесс игры. Но жизнь всегда вносит коррективы.       Приближалось Рождество, а праздник тянул за собой организацию фестивалей, выставок и всевозможных концертов, участие в которых предвещало тонны работы и бессонные ночи. Занятия пришлось отложить.       В последний день каникул Куроко без задней мысли наворачивал круги вокруг корпуса, за чем его и поймал Акаши.       — Тецуя, — он хитро улыбнулся. — Раз уж мы оба здесь и оба свободны, предлагаю сыграть.       — Буду рад, Акаши-сан.       Их импровизированный урок прервала трель мобильного телефона. Тецуя запоздало понял, что забыл его отключить.       — Прошу прощения, должно быть, что-то случилось, — Куроко чуть виновато склонил голову и принял вызов.       В тишине класса отчетливо послышался голос из динамиков:       — Куроко Тецуя, вас беспокоит Микато Юске из центральной больницы Осаки. Куроко-сама находится в палате общей терапии. Операция назначена на завтра на 18:00. Ваш номер указан в ее списке экстренных контактов.       Молчание.       — Вы меня слышите?       — Да, благодарю за звонок.       Обычно бледное лицо Куроко сейчас по белизне вполне могло соревноваться с бумагой. Его трясло. Хорошо, что он сидел, иначе бы точно земля ушла из-под ног.       — Тецуя, ты поедешь? — Акаши вгляделся в пустые глаза, вздохнул и потянул несопротивляющегося Куроко на себя. — Мы поедем.       Ничего нового врач не озвучил. Бабуля последние пару лет наблюдалась у кардиологов. Тецуя знал, что от постоянных ссор с отцом ее здоровье пошатнулось, но у него в голове стоял лишь белый шум.       Куроко краем сознания понимал, что его вытащили из помещения, заметил, как Акаши искал в телефоне расписание скоростных поездов до Осаки, поддался, когда его буквально впихнули в такси.       Тецуя пришел в себя на вокзале, когда Акаши протягивал ему бутылку с холодной водой. Вместе с тем как прохладная жидкость потекла по пищеводу, тревога, мертвой хваткой сдавившая сердце, постепенно растворилась. Возвращалась способность мыслить.       — Спасибо за все, Акаши-сан, — Куроко почти под прямым углом склонился в одзиги [1].       — Выпрямись, — в обычно мягком голосе Акаши прозвучал властный приказ, и Тецуя поднял на него взгляд. То, что он увидел в красных глазах напротив, не поддавалось расшифровке. «Может, еще не отошел до конца, вот и привиделось», — мелькнуло в голове Куроко. — Благодарности здесь не уместны. Мы опоздаем, если не поторопимся.       В больницу они успели за двадцать минут до окончания приёмных часов. В регистратуре сообщили этаж и номер палаты.       — Акаши-сан, если вы не против, я бы хотел познакомить вас с бабулей.       — Тецуя, меня уже выворачивает от твоей вежливости.       Куроко почувствовал, как напряжение окончательно отпустило.       — Я могу называть вас Акаши-сенсей.       — О нет, — Акаши шутливо прижал ладонь ко лбу.       Они слегка улыбнулись друг другу и зашли в палату.       Пожилая дама с такими же, как у Куроко, голубыми глазами, внимательно осмотрела гостей.       — Тет-тян пришел навестить бабулю да еще и друга привел.       — Оба-сан, — Куроко чуть прищурился, явно осуждая, — Акаши-сан учит меня играть на рояле.       — Акаши Сейджуро, приятно познакомиться, Куроко-сама.       — Взаимно, Сей-тян.       Куроко молча вышел из палаты, стремясь унять вернувшуюся тревогу. Бабуля выглядела бледной; игла, торчащая из ее вены, будто пронзала его сердце. Он испугался количества аккуратно сложенных на тумбочке таблеток для вечернего приема и несколько раз прошел по коридору, нервно выворачивая пальцы. Немного успокоившись, он задумал вернуться, но случайно услышал, как бабуля обсуждает его с Акаши.       — Сей-тян, мой внук — добрый мальчик, но из-за моего сына Тет-тян совсем не доверяет людям. Ты единственный, с кем он меня познакомил. Я понимаю, что многого прошу, но не оставляй его.       — Куроко-сама, будьте спокойны, я буду рядом с ним.       Тецуя собрался духом и зашел.       — Оба-сан, перестань, пожалуйста. Акаши-сан и без твоих слов считает меня странным.       — Это было грубо, Тецуя, к тому же это неправда.       — Тет-тян, издеваешься? Хотя бы сейчас назови меня бабулей!       — Я целых полгода упрашиваю вашего внука назвать меня по имени, даже согласился обучать его, но все равно получаю отказ. Черная неблагодарность.       Куроко почувствовал себя лишним на собрании этих фамильярных личностей. Его пытку прервал стук и напоминание медсестры об окончании часов приема.       Переночевать им пришлось в отеле недалеко от больницы в одном номере. Акаши, сказав, что старшие должны заботиться о младших, отправил Куроко спать на кровать, а сам устроился на диване. Куроко нехотя согласился. Когда Акаши погасил свет, со стороны кровати послышалось издевательское: «Доброй ночи, Акаши-сенсей». Шпилька осталась без ответа.       Проснулся Куроко от умопомрачительного запаха домашнего омлета, смешавшегося с запахом горячего шоколада. Ароматы еды пробудили сначала его желудок, а потом и самого Тецую. Он сонно протер глаза и заметил неприкрытое ехидство во взгляде Акаши, доедающего свой завтрак на диване.       — Твоя прическа превзошла все законы физики, Тецуя.       Куроко критически осмотрел «шутника», но, не найдя ни одного изъяна в абсолютно идеальном внешнем виде Акаши, молча ушел приводить себя в порядок. На одни только волосы уходило минут двадцать.       Вернувшись в комнату, Куроко сел на незаправленную кровать и принялся есть совершенно остывший омлет, запивая чуть теплым какао. Теперь, решил он, можно начинать день.       — Доброе утро, Акаши-сан.       Они решили дождаться разрешения на посещение в номере. Куроко только попросил у персонала немного бумаги и, заняв подоконник, делал карандашные наброски видов Осаки. Акаши почти без движения, будто удав, сидел на диване и играл в сеги на телефоне.       Думая, что его не замечают, Куроко нарисовал на одном из листов змею, сидящую на диване, пририсовал пару деталей и подписал в нижнем углу: «Акаши-с-с-сенсей». Листок исчез среди других с видами города, и Тецуя чуть заметно улыбнулся сам себе. Маленькая стрелка часов, висящих в номере, медленно ползла к обеду. Уютная атмосфера, царящая в номере, вселяла надежду.       Акаши оторвал его от занятий, когда часы показывали половину пятого. В больницу они пришли ровно в пять.       Перед дверью в палату Куроко уже привычно вывернул пальцы, и Акаши поймал его ладонь в свою.       — Если будешь вести себя как ребенок, буду называть тебя Тет-тян.        Градус напряжения снизился.       Куроко не ожидал, что дверь в палату резко откроется, и уж точно не был готов увидеть в дверном проеме своего отца. Неосознанно Тецуя сжал руку Акаши.       Куроко-старший, чье лицо покрывали красные пятна, яростно прошипел: «Ты не посмеешь этого сделать», — и развернулся, чтобы покинуть палату. Но нос к носу столкнулся с сыном, держащимся за руки с неизвестным парнем.       — Отброс.       Куроко отшатнулся от двери. Сохранить равновесие помогла все та же рука, которая теперь поддерживала его под локоть. Силуэт Куроко-старшего пропал из виду.       — Тет-тян, я понимаю, вы пришли навестить старушку, не волнуйся. Подойди сюда. — Тецуя рассеяно кивнул и на ватных ногах подошел к кровати. — Наклонись.       Бабуля запечатлела на его лбу невесомый поцелуй.       — Все пройдет хорошо. Идите, увидимся, когда я очнусь. Спасибо, Сей-тян.       Куроко заметил безмолвный диалог бабули и Акаши, но не мог понять, до чего же они договорились.       — Конечно, Куроко-сама.       — Я в тебя верю, бабуля, — Куроко покинул палату вместе с Акаши. Следом за ними в палату зашел неизвестный мужчина, и двери закрылись.       До начала операции оставалось тридцать минут.       — Давай выйдем на улицу, Тецуя.       — Только ненадолго, Акаши-сан.       Они наматывали круги по парку рядом с больницей и вернулись только тогда, когда врач и несколько медсестер увезли бабулю в операционную. Куроко заметил, что напоследок она аккуратно приподняла кулак и оттопырила мизинец, и повторил её жест.       Акаши увел комок нервов, по недоразумению считающийся человеком, и усадил в кресло рядом с операционной. Куроко чувствовал теплую руку на своем плече, тревога чуть отступила.       Красная лампочка, загоревшаяся в белом коридоре, смотрелась жутко. Часы, висящие рядом, гулко тикали. Сидения скрипели от каждого движения так, будто ножом водили по стеклу. Стены, казалось, сжимались. Пространство беспощадно давило на нервы. Теплая рука на плече больше не ощущалась.       Красная лампочка погасла. Вышедший из операционной врач однозначно качнул головой. Куроко почувствовал, как его тело словно покрылось льдом.       В голове вихрем пронеслись мгновения.       «Тет-тян, сегодня у нас будет сказка о девушке, которая жила в высокой башне в непроходимом густом лесу».       «Тет-тян, это мелок. Смотри, мелком можно рисовать везде, даже на дорожке у дома».       «Он твой сын, а не твой проект».       «Все получится, Тет-тян, только не отступай».       «Увидимся, когда я очнусь».       Акаши аккуратно опустил ладонь на чужое плечо.       Вокруг Куроко был только белый шум. ______________________________________ [1] Одзиги - традиционный поклон в Японии