То, что останется в музыкальном классе

      Взгляд Тецуи был прикован к остывающему телу, которое вывезли из операционной, так что он не глядя подписал одному богу известные бумаги, после чего Акаши увел его в отель.       Похороны прошли спустя два дня в Осаке. Куроко оставался безмолвным зрителем: он ни слова не проронил, глядя, как единственного близкого человека поглощало пламя. Отец пытался заговорить, орал, однако Акаши что-то презрительно ему ответил и увел Куроко.       Как они вернулись в Токио, Тецуя не помнил. Чем Акаши объяснил их почти недельное отсутствие, он и вовсе не знал.       Куроко не выходил из комнаты четыре дня подряд. Он не ел и почти не спал, только сидел за столом и рисовал простым карандашом. С одной стороны — чистые листы, с другой — готовые шедевры.       Он рисовал все, что только приходило в голову: замок Хасецу, цветущую сакуру, львиный прайд, университетскую аллею, скоростной поезд, снова сакуру, потом океан… И через раз — рояль, клавиши или разбросанные партитуры. Лишь бы не вспоминать.       В урне под столом портились несколько едва тронутых коробок готовых обедов, которые каждый вечер заносил Акаши, и пустые бутылки обычной воды.       За окном давно стемнело. Электронные часы на тумбе показывали половину двенадцатого.       Куроко бровью не повел, когда дверь в его комнату вдруг резко врезалась в стену, — он даже не повернулся на звук. В проёме стоял красноглазый демон. С пакетом готовой еды из круглосуточного магазина.       — Тецуя, — прорычал Акаши, попутно осматривая комнату и ее владельца.       Небольшая заправленная кровать в углу, книжный шкаф во всю стену, мольберт и с десяток пустых холстов, тумба, заменяющая полноценный шкаф для одежды. Звездное небо, тщательно прорисованное люминесцентной краской на потолке. В беспорядке находился лишь забитый рисунками стол и переполненное мусорное ведро под ним. Сам Куроко, сгорбившись, сидел на стуле, подогнув под себя правую ногу. Его рука уже с трудом удерживала карандаш.       Судя по голосу, нервы у Акаши были на пределе. Он сорвался с места и дернул Куроко за плечо, заставляя повернуться к себе. Зрелище было жуткое: бледное, как бумага, лицо, почти черные мешки под глазами, прокушенная губа, запекшаяся кровь… Но все это не шло ни в какое сравнение с апатией, целиком поглотившей голубые глаза.       — Ешь, Тецуя, — Акаши отпустил его руку и достал коробку с едой.       Куроко опустил голову и, отодвинув обед, потянулся к чистому листу. Акаши перехватил его руку и полностью повернул крутящийся стул к себе. На него снова смотрели апатичные голубые глаза — больше ни единой эмоции.       — Сколько ты намерен прятаться здесь?       Молчание.       — Отвечай мне, Тецуя! — Акаши не кричал, он почти шептал, и от этого становилось только страшнее. Он ударил кулаком по столу, а Куроко лишь безразлично наблюдал, как разлетались по полу его рисунки.       Апатия.       — Ты доигрался, малыш.       Тецуя будто смотрел на все через глухое толстое стекло. Сквозь него было видно, как переполнилась чаша терпения Акаши Сейджуро. Дальше, будто в замедленной съемке, стул откатился в угол. Акаши, каким-то приемом скрутив Куроко руку, перекинул его на кровать и придавил сверху своим телом.       Ярость в алых глазах разбивалась о безразличие в голубых.       — Останови меня.       Тишина.       Акаши пальцами чуть сдавил ему скулы, заставляя открыть рот, и поцеловал. Его язык прошелся по истерзанным губам, во рту появился металлический привкус. Мир перед глазами плыл.       Оторвавшись на секунду, Акаши хрипло прошептал ему на ухо:       — Не молчи, Тецуя.       Сейчас Акаши до безумия хотел услышать вечно спокойный голос Куроко, говорящий какую-нибудь колкую реплику в ответ. Например, «Акаши-сан должен знать, что невежливо принуждать учеников к половым актам». Но Тецуя молчал, а Акаши разрывало от бесконтрольной ярости, собственного бессилия и неуместного болезненного возбуждения.       Акаши снова поцеловал его, протягивая освободившуюся руку вниз. Его пальцы коснулись резинки чужих домашних штанов, и Тецуя равнодушно закрыл глаза.       Пустота.       — Черт .       Акаши ударил кулаком в матрас в сантиметре от лица Куроко и без сил сполз на пол, обхватив голову руками. Он так и сидел на полу, не зная прошло пять минут или несколько часов. Боковым зрением он заметил один из упавших рисунков.       Резко поднявшись на ноги, Акаши молча дернул Куроко за руку и поволок к двери. Они вышли на улицу, и в голове у Куроко пронеслась мысль, что его тащат в сторону музыкального корпуса.       На входе в здание Акаши бросил ошарашенному завхозу:       — Ключи от шестого зала. — Он не спрашивал, он отдавал приказ. — Сегодня у нас специальные занятия.       Открыв заветную дверь, Акаши толкнул Куроко в класс, на что тот лишь поднял голову и равнодушно взглянул в глаза своего обидчика. Акаши, час назад готовый практически изнасиловать его, лишь бы увидеть любую эмоцию, обреченно опустил руки и уставшим голосом произнес :       — Тецуя, не уходи, — он закрыл дверь на замок, чтоб никто не прервал их. — Плачь, бесись, ломай все вокруг, только возвращайся. Все, что ты сделаешь сейчас, останется здесь, в музыкальном классе.       Акаши присел, поставил руки на клавиши, набрал воздух в легкие и, закрыв глаза, заиграл. Он играл час, другой, третий. И не вздрогнул, когда спустя какое-то время в классе раздался болезненный стон. Куроко осел на пол и продолжил отчаянно кричать; его голос непонятным образом дополнял мелодию. Вместе с воплями из него выходили скопившиеся боль и тоска, на протяжении стольких дней терзающие душу.       На несколько секунд музыка прервалась, и в напряженной тишине шепот Куроко был подобен выстрелу. «Ненавижу». Пальцы Акаши вновь пробежались по клавишам, Тецуя больше не сдерживался и закричал. В ярости он несколько раз ударил кулаком по холодной паркетной доске, не замечая сбитых костяшек и крови.       — Ненавижу! Почему так?! Ненавижу все это!       Куроко пытался кричать, но из горла постепенно стал вырвался только надсадный хрип .       Музыка плакала. Тецуя отпустил себя и почувствовал влагу в глазах.       — Оба-сан, я во всем виноват… Прости, прости меня, прости… — Слова были подобны молитве, мелодия едва уловимо изменилась, подстраиваясь под его слова. — Не покидай меня, бабуля…       Если бы он не сопротивлялся отцу, если бы отец вечно не доводил заступавшуюся за внука бабушку… В голове не укладывалось, что отношения между ними портились не только из-за него, что в семье было много недосказанности и лжи. Но сейчас Куроко душил неподъемный груз вины, который он сам возложил на свои плечи.       Осознание, что картины, сколько ни рисуй, сколько ни вкладывай в них душу, ни вырывай куски себя, прошлого не вернут, заставляло свернуться калачиком на полу. Хрупкая мелодия оборвалась, и Куроко остался в тишине, где больше не было ничего. Разбитой душе виделся всего один выход. Сознание отключилось.       Куроко проснулся через несколько часов в незнакомом помещении. Судя по обстановке, — небольшому диванчику, тумбочке, книжным шкафам, занимающим все остальное пространство, и доске для игры в сеги — он был в кабинете Акаши. Они сидели на диванчике, и голова Тецуи покоилась на плече Акаши. Чтоб не потревожить его сон, Куроко тихонько встал и осмотрел помещение еще раз. На глаза попалось фото, висящее прямо над ними. Куроко узнал на фотографии тех самых людей, которых рисовал в средней школе. Повзрослевшее Поколение чудес на фоне юных самих себя — это сильно. Взглянув на Акаши, который улыбался рядом с остальными, Куроко понял, что фото было сделано совсем недавно. Акаши был не одинок .       Воспоминания последней недели лавиной обрушились на сознание. Куроко на ум пришло только одно. Он невесомо коснулся плеча спящего Акаши и на грани слышимости произнес:       — Спасибо за то, что ты был рядом, Акаши-кун.       Акаши резко открыл глаза и схватил Куроко за руку, будто шестым чувством осознавая, что тот задумал.       — Тецуя, — он с трудом подобрал слова. — Я не верю, что человек, которым я восхищаюсь, так просто предаст память Куроко-сама.       Настенные часы показывали десять сорок.