То, что останется в музыкальном классе

      Следующую неделю Куроко усиленно старался вернуться к прежнему образу жизни. Он просыпался по будильнику, завтракал, шел на пары. Изменилось только то, что Тецуя больше не мог заставить себя что-либо нарисовать. Потому вместо часов, что он раньше проводил в галерее, Тецуя до позднего вечера прогуливался по парку Уэно, что был неподалеку. В общежитие он возвращался ужасно уставшим, зато свежий воздух и физические нагрузки помогали засыпать. В голове все время крутилась фраза Акаши: «Я не верю, что человек, которым я восхищаюсь, так просто предаст память Куроко-сама».       В четверг — традиционно день занятий в музыкальном классе — Куроко заставил себя пойти, однако, услышав первые звуки мелодии, почувствовал, как сердце болезненно сжалось. Тецуя извинился перед Акаши и выбежал на улицу. Ноги сами понесли его в парк.       Сейчас он особенно остро чувствовал потерю — занятия, что раньше приносили радость и покой, теперь отдавались болью в груди.       Тецуя сел на лавочку, откуда открывался замечательный вид на пруд Синобадзу. Водная гладь, освященная светом редких фонарей, действовала успокаивающе.       Куроко потерял счет времени, когда почувствовал, что теперь он сидит не один. Присутствие Акаши рядом не напрягало. Наоборот, за эти недели для Тецуи он стал практически родным.       — Акаши-кун, ты не мог бы съездить со мной в Осаку? — тихо спросил Куроко. Горячая ладонь, слегка сжавшая плечо, была как бы утвердительным ответом.       Утром следующего дня Тецуя стоял рядом с памятником бабуле. Он почти ласково провел ладонью по холодному могильному камню, в этот же момент из-за облаков выглянуло солнце, и теплый луч коснулся влажной щеки.       — Спасибо.       Печаль еще долго будет отравлять его сердце, однако сейчас Тецуя почувствовал, как растворился груз вины. Акаши, стоящий за спиной, ощущался незримой поддержкой.       Когда Тецуя вернулся в университет, там его ждал бабулин юрист с документами, по которым Тецуя получил в наследство ее дом в Токио, сбережения и небольшую долю акций семейной компании.       В этот момент Куроко решил не только отказаться от части наследства, но и радикально поменять свою жизнь. На следующий день он пришел в деканат забирать документы.       — Куроко-кун, у вас большое будущее, не отказывайтесь от него. Студенты с таким талантом, как у вас, появляются в университете раз в десять лет. Одумайтесь!       — Прошу прощения, Уэнояма-сан.       — Куроко-кун, а как же студенческий совет? — декан из последних сил пытался отговорить Тецую остаться, взывая к его чувству ответственности. — Или все из-за вашей маленькой просьбы? Куроко-кун, я готов закрыть глаза, даже лично договориться с Акаши-саном, чтобы вам разрешили дополнительную деятельность.       Тецуя был непреклонен. Если он в серьез что-то решил, упорства ему не занимать.       Следующие полгода пролетели как один день: Куроко днями и ночами жил в городской библиотеке, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам по специальности, которой он раньше никогда не интересовался. С весны Тецуя снова стал студентом Тодая, только теперь он учился на детского психолога.       Куроко так и не взял в руки кисть и не вернулся к урокам игры, но поля его тетрадей были украшены простеньким орнаментом.       С Акаши они почти каждый день беседовали в университетской столовой. Частенько Акаши заявлял, что ему скучно без регулярных встреч по четвергам в музыкальном классе. Куроко парировал:       — Акаши-кун, если хочешь, мы можем видеться только по четвергам.       Подобные пикировки повторялись целый год, пока Акаши хитростью не заманил бывшего ученика в музыкальный класс.       — Тецуя, ты однажды сравнивал меня с мойрами. — Куроко удивился: порой он настолько погружался в мелодии, что не замечал, как высказывал мысли вслух. — Говорил, что я, подобно им, плету музыку.       — Прости, если тебе неприятно такое сравнение, Акаши-кун.       — Полагаю, ты помнишь, сколько их было. — Многозначное «Хм-м…» было ему ответом. — Тогда скажи, помнишь ли ты, что они плели не только прошлое. Но и настоящее. И будущее. Тецуя, пора принять прошлое.       Взгляд у Акаши был очень серьезным.       — Если будет нужно, я сплету для тебя будущее.       Куроко на пару минут выпал из реальности.       — Дай мне еще немного времени, Акаши-кун.       Тецуя вышел из класса и запоздало осознал, что разговор был совсем не о музыке.       Акаши уже давно стал для него очень близким человеком, однако впервые Тецуя задумался об их отношениях в подобном ключе. Очень некстати вспомнился первый поцелуй с металлическим привкусом. Тогда он не придал этому значение. Акаши пытался любыми путями спровоцировать его на эмоции. Куроко покраснел и вдруг почувствовал себя идиотом.       Несколько недель спустя Куроко пришло приглашение на банкет в честь выпуска группы, в которой он раньше учился. Акаши заставил его пойти. В ресторане, где собрались уже дипломированные художники, было шумно и весело — другого от компании творческих людей ждать не приходилось. Тецуе припоминали все его подлые шуточки, среди жертв не раз всплывало имя бедняги-декана, а Акаши как единственного присутствующего на студенческом празднике преподавателя с воплями «Речь! Речь! Речь!» заставили произнести для них напутствие в новую жизнь. Куроко с едва заметной улыбкой наблюдал, как «жертва произвола выпускников» собиралась мыслями.       — Товарищи балбесы, что прогуливали на четвертом курсе мои лекции по музыкальной культуре, — Акаши обвел присутствующих строгим взглядом, от которого большинство студентов предпочло спрятаться. Атмосфера в зале резко похолодела. Тецуя кожей почувствовал, как Акаши наслаждается достигнутым эффектом. — В будущем вас ждет все то, чем пугал должников Уэнояма-сан. Однако сейчас вы закончили университет. Вы отлично постарались!       Акаши подошел к пианино в углу, до этого инструмент никто не замечал.       — Сегодня можно отпраздновать, — он присел и поднял крышку, пальцы привычно легли на клавиши. — Мой вам подарок — музыка. [1]       Пока Акаши играл, в голове у Тецуи, будто фотографии, проносились воспоминания: первая встреча, когда он украл ключи от музыкального класса, потом, как Акаши учил его играть гаммы, положив на его ладони свои, как по-домашнему выглядел Акаши, лежа на диване в гостинице и играя в сеги. Звуки сплетались в теплое одеяло и мягко окутывали тело и душу. Музыка всегда заставляла Куроко погружаться в прошлое, и сейчас он подумал, что это не так уж и плохо.       Акаши закончил играть, и спустя несколько секунд тишины раздались оглушительные аплодисменты, крики одобрения и свист. Тецуя не мог отвести взгляд от манящих алых глаз, которые смотрели только на него.       Под громкие улюлюканья толпы уже основательно подвыпивших выпускников Акаши сыграл еще несколько раз. А после его безбожно начали спаивать благодарные слушатели.       Куроко, обнаружить которого еще и под градусом, было практически невозможно, широко улыбался, фотографировал и исчезал из-под носа одногруппников, предлагающих пригубить хотя бы по одной.       В какой-то момент Акаши подкрался к нему со спины, окутав помесью дорогого парфюма и относительно недорогого алкоголя, навалился на плечи и прошептал:       — Тецуя, спасай меня.        Выбора не было. А способности использовать свою незаметность хватило, чтобы вывести одного крайне заметного преподавателя из зала. Когда они вышли из ресторана, время уже перевалило за полночь. Тецуя копался в телефоне, высматривая в меню значок приложения такси.       — Ты не против остаться у меня? Одному в твоем состоянии добраться будет трудно, а мне не хочется, чтобы Акаши-кун попал в неприятности.       Куроко не вкладывал в свое предложение скрытого смысла, но судя по ухмылке Акаши и его предвкушающему взгляду, в неприятности попадет именно незадачливый спаситель.       — Конечно, Тецуя.       До дома Куроко машина доехала только спустя полтора часа. Он хлопал себя по карманам в поисках ключей и чувствовал, как обжигает спину чужой взгляд. Когда, наконец, ключи были найдены, а дверь открыта, Акаши прошептал: «Простите за вторжение», — повалил Куроко на пол и с абсолютно будничным выражением лица лег сверху.       — Акаши-кун, ты осознаешь, что делаешь? — За весь вечер Куроко не взял ни капли алкоголя в рот, исчезая из поля зрения незадачливых любителей «напоить соседа в слюни», однако Акаши подобных фокусов проделывать не умел, так что его на радостях спаивали как могли.       — Я более чем уверен в том, что сейчас делаю, Тецуя. Алкоголь выветрился, пока мы ехали.       — Акаши-кун, это лишнее. — В красных глазах со слегка расширившимся вертикальным зрачком Куроко видел свое отражение — невозмутимое лицо и легкий интерес в голубых глазах.       — Ты гений, талантливый художник, пианист-недоучка, без году дипломированный психолог. И, держу пари, ты понял, что я хотел сказать, когда впервые просил называть меня по имени. Тецуя, ты знаешь, что я чувствую. С момента, как вновь встретил тебя в Тодае.       Куроко слегка покоробил «пианист-недоучка», с остальным он мысленно согласился. Хотя Тецуя замечал маленькие хитрости, на которые шел Акаши, чтобы лишний раз невинно его коснуться. Видел чувства, бушующие в алых глазах, но не мог дать им название. И неосознанно проникался теми же чувствами к человеку, который не боялся утонуть в его нереальных голубых глазах. К человеку, который всегда замечал его первым. К человеку, который не оставил его во Тьме. Куроко был умен и талантлив, но, когда чувства коснулись лично его, умудрился их не заметить. Однако Акаши об этом знать необязательно. Вот только…       — Я боюсь, Акаши-кун.       — Тецуя. — Глаза в глаза. — Я буду рядом.       Бархатный голос обволакивал тело, как мягкое теплое одеяло. Собственное имя было подобно спусковому механизму, разрешению. Куроко закрыл глаза, приготовился сорваться в бездну и шепотом произнес:       — Я доверяю тебе, Сейджуро.       Они смогли уснуть, только когда за окном начало светать.       Куроко проснулся через пару часов и почувствовал, что безумно хочет рисовать. Он с трудом выпутался из рук Акаши и почти побежал прямиком в гостиную.       Из огромного шкафа на свет появились слегка запылившийся мольберт, бумага, несколько простых карандашей и несколько красных. Куроко настроился, проводя пальцами по бумаге, прикидывая расположение будущего шедевра, взял карандаш и начал творить.       После нескольких часов непрерывного труда ему оставалось только вывести свои инициалы в правом углу.       — Тецуя, не думаешь ли ты, что невежливо соблазнять людей своим обнаженным телом? — поинтересовался Акаши с неприлично широкой улыбкой, взглядом прожигая Куроко насквозь. При этом из одежды на нем самом были только спортивные штаны и рельефный торс.       Куроко повернул голову и осмотрел нарушителя спокойствия:       — Акаши-кун сам по себе воплощение порока, — Тецуя с улыбкой отошел, открывая обзор на картину. — Тебе нравится?       Куроко показалось, что он услышал звук, с которым на пол грохнулась чужая челюсть. А Акаши ошарашено вглядывался в свое лицо на бумаге. Красные глаза и красные нити на руках ярко выделялись на фоне черно-белого рисунка.       Когда Акаши произнес:       — Тецуя, я очень рад, что ты со мной, — все только начиналось.