Ведьма Ребекка Макинтайр

      Самое ужасное заключалось не в боли, а в полной, всепоглощающей потере ориентации. Сознание, отягощённое туманом, отказывалось понимать, где она оказалась. Всё вокруг было чужим: давящие стены незнакомой комнаты, призрачный, искажённый пейзаж за окном, в котором не было ни одной знакомой приметы. В этой гнетущей тишине её слух уловил едва слышное мяуканье. Ребекка резко, почти болезненно, повернула голову, и взгляд её упал на большое кресло в углу.       — Лулу! — вырвалось у Макинтайр срывающимся, полным облегчения криком. Она бросилась через комнату и припала к креслу, заглядывая в полумрак. — Ты здесь… ты осталась со мной.       В тот миг нельзя было отрицать леденящую душу правду: её больше всего пугало не происшествие, а перспектива остаться в этом мире в полном одиночестве. Дрожащими руками Ребекка прижала к себе тёплый, пушистый комочек. Кошка в ответ терлась мордочкой о её подбородок, тихо мурлыкая — живое, родное существо, разрывающее своим присутствием одиночество.       Но внезапно Лулу вывернулась из её объятий, спрыгнула на пол и метнулась к высокому дубовому шкафу. Она сидела у самой двери, настойчиво царапая лапкой тёмное дерево и вопросительно глядя на хозяйку.       — Что ты хочешь мне показать? — прошептала Ребекка, повинуясь безмолвному приказу. Она потянула за ручку, дверца со скрипом отворилась.       На вешалке, аккуратно выглаженная, висела форма с красно-золотыми геральдическими цветами.       — Значит, всё ещё Гриффиндор, — выдохнула она, и в голосе её прозвучало облегчение.       Затем её взгляд скользнул вглубь шкафа и ухватился за старый, потрёпанный чемодан. С трудом вытащив его, она отщёлкнула замки. Внутри, аккуратно разложенные, лежали её сокровища: потрёпанные корешки учебников, свёртки пергамента, пачка писем, перевязанная бечёвкой. Пальцы сами потянулись к одному из них, самому старому, с хорошо знакомой печатью на обратной стороне.       То было письмо из Хогвартса. Письмо, которое когда-то изменило всю её жизнь, а теперь напоминало, кем она была.

ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА «ХОГВАРТС» Директор: Альбус Дамблдор (Кавалер ордена Мерлина I степени, Великий волшебник, Верховный, чародей, Президент Международной конфедерации магов)

      Дорогая мисс Харрисон!       Мы рады проинформировать Вас, что Вам предоставлено место в Школе чародейства и волшебства «Хогвартс». Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным к данному письму списком необходимых книг и предметов.       Занятия начинаются 1 сентября. Ждем вашу сову не позднее 31 июля.

Искренне Ваша,

Минерва МакГонагалл, заместитель директора!

      — Харрисон? — её голос прозвучал чужим, сдавленным шёпотом, полным недоверия. Она повторила это имя снова, уже громче, пробуя его на вкус и пытаясь осознать его новый, пугающий статус. — Так теперь я… Харрисон?       Её пальцы, всё ещё дрожащие от недавнего потрясения, с новой настойчивостью принялись рыться на дне старого чемодана, скользя по грубеющей от времени ткани. И вдруг они наткнулись на что-то твёрдое, массивное, скрытое в самом низу под слоем забытых вещей. С трудом подцепив тяжёлый предмет, Ребекка извлекла его на свет. Это была книга в кожаном переплёте, потемневшем от времени, с тиснёным гербом на обложке, который отзывался в памяти смутным, детским воспоминанием. Родовая книга Барклай.       Лулу, почувствовав внезапное напряжение хозяйки, тихо мурлыкнула и потёрлась о её локоть. Одной рукой Бекка машинально, почти неосознанно гладила кошку, успокаивая и её, и себя, а другой — с почтительным трепетом приоткрыла книгу.       И тут…       Мир вокруг поплыл и закружился в причудливом, тошнотворном вихре. Но источником этого головокружения был не внешний мир, а её собственный разум, в котором рушились и перестраивались основы реальности. В виски отдавалась тупая боль, а в сознание, словно клыками, вонзались обрывки чужих жизней. Это были не её воспоминания, а навязанные, искусственные картины, рождённые могущественным заклятием забвения. Воспоминания о жизни, которой никогда не было.       Её звали Эмили Харрисон. Сирота, выросшая в пыльном магловском приюте с его запахом дешёвой капусты и воска для полов. И сейчас она находилась именно там, в своей каморке под крышей. После кошмара в Министерстве профессор Дамблдор дал ученикам неделю передышки — оправиться от шока, осознать, что Тёмный Лорд вернулся. Но для неё, Эмили, это были просто каникулы.       Чета Макинтайров… у них никогда не было дочери. Агнесс Макинтайр по-прежнему холодной и одинокой тенью жила в их родовом поместье, храня его секреты. Магна… о, Магна… сердце сжалось от боли, которой, казалось, не должно было быть. Она погибла в той злополучной Комнате Смерти. А Ребекка? Ребекка была просто одной из многих — старательной ученицей, членом Отряда Дамблдора. Её лучшими друзьями стали тихий, но отважный Невилл и воздушная, странная Полумна. Она была сильна в заклинаниях, но тщательно скрывала это, предпочитая оставаться в тени. И Драко Малфой… его холодный, высокомерный взгляд скользил по ней, не задерживаясь, не узнавая. С одной стороны, это избавляло от массы проблем, но с другой — в глубине души, там, где ещё жила настоящая она, это ранило острее любого ножа.       — Так надо… — прошептала она, и голос её звучал хрипло и устало. Ребекка прикрыла веки, чувствуя, как накатывает новая волна головокружения, и облокотилась о край кровати, ища опору в этом рушащемся мире. Она сидела на прохладном полу, поджав под себя ноги, а тёплый бок Лулу, прижавшейся к её бедру, был единственным островком реальности. — Мы справимся, ведь правда, девочка? — тихо спросила она у кошки, и в её словах была не просьба, а мольба, отчаянная попытка ухватиться за что-то настоящее.

***

      Хогвартс-экспресс, всегда бывший символом возвращения домой, на этот раз казался траурным катафалком, увозящим её прочь от всего, что она знала. Сам замок, видневшийся вдали, был мрачнее, чем когда-либо; его обычно гостеприимные башни упирались в свинцовое, низкое небо, словно скорбя вместе со всеми. Пятый курс, и без того отягощённый тревогой после возвращения Тёмного Лорда, тянулся к своему бесславному концу. До летних каникул оставалось всего две недели, но они ощущались как пожизненный приговор.       Ребекка брела по вагону, её плечи были напряжены под тяжестью невидимой ноши. Студенты болтали и смеялись, но их голоса доносились до неё как сквозь толщу воды — приглушённые, лишённые смысла. Ничья взгляд не задерживался на ней надолго. И от этого одиночества в толпе ей стало по-настоящему, до тошноты, страшно. Она чувствовала себя разбитой, опустошённой, вывернутой наизнанку. Каждый шаг давался с усилием. Но так надо, — сурово напоминала она себе, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Теперь для всего мира она была Эмили Харрисон. Ничем не примечательная волшебница из простой семьи, чьей единственной яркой чертой были знакомые рыжие волосы и ясные, небесно-голубые глаза.       — Эмили!       Голос прозвучал как выстрел в тишине её отчаяния. Из купе высунулся Невилл, энергично махая ей рукой. Сердце Бекки болезненно сжалось. Она натянула на лицо неуверенную, хрупкую улыбку, чувствуя, как дрожь предательски бежит по спине.       — Привет, Невилл, — её собственный голос показался ей сиплым и чужим.       — Заходи, у нас есть место!       В купе, залитом мерцающим светом от пролетающих за окном полей, сидели Полумна и ещё двое гриффиндорцев. Воздух был наполнен запахом шоколадных лягушек и свежего печенья.       — Здравствуй, Эмили, — произнесла Луна своим мечтательным, будто бы видящим сквозь тебя взглядом. Её глаза сразу же перешли на пушистую спутницу Ребекки. — И здравствуй, Лулу.       Кошка, словно увидела родственную душу, легко прыгнула с рук хозяйки на колени Ловгуд и тут же устроилась, мурлыча.       — Привет, Луна. Привет, ребята, — Ребекка помахала остальным, стараясь, чтобы её жест выглядел естественно, и опустилась на свободное место.       — Ты как? — спросил Невилл, его доброе, немного округлое лицо выражало искреннее беспокойство. Он всегда замечал больше, чем показывал. — Ты выглядишь… Напряжённой. Всё в порядке?       Удар в самое сердце. Макинтайр почувствовала, как по щекам разливается предательский жар.       — Что? Я… — она заколебалась, её взгляд метнулся к окну, ища спасения. — В порядке. Всё в полном порядке…

***

      Он прошёл по коридору, его плащ развевался за ним с холодной, надменной грацией. Его серебристые глаза скользнули по ней — пустые, безразличные, лишённые даже намёка на узнавание. Так оно и было. Драко Малфой не просто игнорировал её; он смотрел сквозь неё, как сквозь запылённое оконное стекло, и это ранило глубже любого сознательного оскорбления. Каждая такая встреча оставляла на её душе невидимый, но болезненный рубец.       Никто не знал, что ночи в комнате гриффиндорского общежития стали для неё временем тихих мук. В кромешной тьме, уткнувшись лицом в подушку, которая жадно впитывала её горькие, беззвучные слёзы, она позволяла себе быть собой — сломленной и одинокой. Гарри, Гермиона и Рон, поглощённые своими тайнами и тревогами, ограничивались лишь кивком и формальным приветствием. Даже профессор Дамблдор, чей всевидящий взгляд, казалось, должен был пронзить любую маскировку, смотрел на Макинтайр с той же вежливой, но отстранённой учтивостью, что и на любого другого ученика.       А Агнесс… Сердце Ребекки сжималось от боли при мысли о ней. Агнесс была поглощена своим горем, оплакивая потерю Магны. Они были связаны узами брака, но та роковая ночь в Министерстве оборвала всё, оставив Агнесс вдовой, лишённой не только супруги, но и всего их общего будущего, их общего мира.       И всё же, сквозь пелену отчаяния, сквозь маску Эмили Харрисон, проступала её истинная суть. Ребекка, пусть и лишённая своего имени, оставалась одной из самых блестящих учениц Хогвартса. За первую неделю она с почти пугающей лёгкостью сдала два экзамена, её ответы были безупречны и точны. Но академические успехи не могли скрыть одного неоспоримого факта: для Невилла и Полумны их подруга изменилась до неузнаваемости. Её огонь угас, сменившись глубокой, неизбывной печалью, а живой ум затуманился постоянной тревогой.       На все их робкие расспросы и взгляды, полные беспокойства, Макинтайр лишь отмахивалась, пряча дрожащие руки в складках мантии:       — Всё из-за… из-за того, что он вернулся, — шептала она, и в её голосе звучала универсальная, всех устраивающая правда о Волан-де-Морте, которая скрывала за собой другую, куда более личную и страшную тайну.

***

      Холодный, маслянистый голос профессора Снейпа, словно змея, скользнул по тихой аудитории, прерывая монотонное бормотание студентов над зельями.       — Мистер Долгопупс, — произнёс он, бесшумно появившись за спиной Невилла, отчего тот вздрогнул и чуть не уронил склянку с взрывающимся отваром. — Кажется, ваша неизменная тень сегодня отсутствует. Не соблаговолите ли прояснить, где же мисс Харрисон?       Леденящее молчание повисло в воздухе, густом от испарений и страха. Невилл побледнел, его пальцы судорожно сжали край стола.       — Я… я не знаю, сэр. Простите… — пробормотал он, уставившись в зелёную, пузырящуюся жидкость в своём котле, чувствуя, как на него устремляются взгляды всего класса.       В это самое время Ребекка не слышала ни этого колкого вопроса, ни смущённого бормотания друга. Она была далеко от душных подземелий Хогвартса, в чаще Запретного леса. Свет её волшебной палочки выхватывал из полумглы причудливые сплетения корней и нависающие, словно грозящие пальцы, ветви. Воздух был наполнен запахом влажной земли, гниющих листьев и чего-то древнего, дикого.       Она стояла на коленях перед старым, почти сгнившим пнём, на поверхности которого слабо пульсировал странный, неестественный гриб, испещрённый тончайшим серебристым узором. Дыхание её застряло в груди. Пальцы, запачканные землёй, дрожали, когда она старательно, с величайшей точностью, переносила его изображение и свойства на пергамент в своей потрёпанной полевой записной книжке.       «Наконец-то, — лихорадочно стучало у неё в висках. — Спустя столько бесплодных недель, столько бесплодных поисков…» Это была не просто находка. Это был ключ. Последний, недостающий фрагмент головоломки, который мог позволить ей завершить чертёж той самой руны — руны, в которой она интуитивно чувствовала силу, способную если не вернуть всё назад, то хотя бы пробить брешь в стене лжи, возведённой вокруг неё.

***

      Дверь в кабинет директора бесшумно отворилась, впуская её в знакомое, полное тихого гула пространство. Феникс Фоукс лениво щурился с её насеста. Дамблдор, сидевший за своим массивным письменным столом, заваленным странными приборами, поднял на вошедшую взгляд поверх полумесячных очков.       — А, мисс Харрисон! — произнёс он, и в его голосе, как всегда, звучали тёплые, медовые нотки. — Проходите, присаживайтесь. Не откажетесь от чашечки чая?       Сердце Ребекки учащённо забилось. Всё было до боли знакомо и оттого — неестественно. Она молча опустилась в то же глубокое, мягкое кресло с высоко поднимающейся спинкой, в котором всегда сиживала во время их бесед. И тут же, будто по мановению волшебной палочки, на маленьком столике рядом с ней появилась фарфоровая чашка, откуда поднимался лёгкий пар. В воздухе витал тот самый неповторимый аромат — смесь лимонной цедры, имбиря и чего-то ещё, что она безумно любила и что теперь вызывало у неё приступ острой, щемящей тоски.       — Профессор, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал ровно, но понимая, что от проницательности этого человека ничего не скроешь. — Я что-то сделала не так?       — Напротив, — палец директора нежно погладил клюв серебряной птички на одном из приборов. — Ты демонстрируешь блестящие успехи, даже несмотря на… нынешние обстоятельства. Я прекрасно понимаю, что возвращение Тёмного Лорда не могло не поколебать душевного равновесия каждого из нас.       — Нет, что вы… — она поспешно взяла чашку, чтобы скрыть дрожь в руках. — Всё в полном порядке. Всё хорошо.       Единственным желанием Бекки было поскорее выйти отсюда, скрыться за этой дверью, не выдав ни единым взглядом, ни интонацией бурю, бушевавшую у неё внутри.       — Ну, раз так… — Дамблдор кивнул, и в его глазах мелькнула тень, которую она не смогла прочитать.       Ребекка поставила недопитую чашку и поднялась, собираясь уйти. Но его голос, спокойный и весомый, остановил её на полпути.       — Знаешь, Эмили, — директор медленно поднялся из-за стола и обошёл его, приблизившись. Его длинные серебряные одежды бесшумно шуршали по полу. — Я возглавляю эту школу уже достаточно долго, чтобы научиться распознавать, когда ученик носит в себе тяжкое бремя. Когда что-то скрывает за маской спокойствия.       Макинтайр сглотнула комок в горле, не в силах отвести взгляд от его проницательных, будто видящих насквозь глаз.       — И если у тебя есть какие-то проблемы, — он остановился перед ней, внимательно изучая её лицо, будто пытаясь разгадать тайну, написанную невидимыми чернилами. — Если тебе нужно обсудить то, что тебя тревожит… Знай, что моя дверь всегда открыта. Я всегда готов помочь.       На его лице появилась мягкая, отеческая улыбка, и на мгновение Ребекке показалось, что в глубине его взгляда мелькает не просто догадка, а полное понимание. Показалось, что он видит не Эмили, а её — настоящую. Но разум тут же отбросил эту мысль. Заклятие было слишком могущественным, чтобы его можно было так легко обойти или вспомнить то, чего не должно было быть.       Она натянула на лицо слабую, почти прозрачную улыбку и пожала плечами, стараясь выглядеть как можно более беззаботно.       — Всё в порядке, профессор. Спасибо за беспокойство.       И она вышла, чувствуя на своей спине его задумчивый, тяжёлый взгляд, который, казалось, провожал её ещё долго после того, как дверь в кабинет закрылась.

***

      Искусственная улыбка застыла маской на её лице, пока тяжёлая дубовая дверь кабинета директора не закрылась за её спиной. Стоило ей сделать шаг в прохладную полутьму коридора, как маска рассыпалась в прах. Не бежала, а почти полетела по длинному, пустынному коридору, не видя ничего вокруг, не слыша окликов и удивлённых возгласов. Слёзы, которые она с таким трудом сдерживала, теперь заливали глаза, искажая мир в мутные, расплывчатые пятна. Ей нужно было убежать, спрятаться, исчезнуть.       Единственным убежищем оказалась туалетная комната плаксы Миртл. С грохотом влетев внутрь, Ребекка прислонилась спиной к холодной кафельной стене, а затем, словно подкошенная, обрушилась на раковину. Холодный фарфор обжёг её ладони. И тут её накрыло. Волна горя, страха и отчаяния вырвалась наружу с тихим, надрывным стоном. Плечи её сотрясались от беззвучных рыданий. Ей хотелось кричать, выть от боли, что разрывала её грудь изнутри острыми, холодными осколками. «Я должна быть сильной, — твердил ей какой-то внутренний голос, — ради них. Ради всех, кого я потеряла». Но в этот миг она чувствовала себя лишь маленькой, запуганной девочкой.       Она медленно, с трудом подняла голову и встретила в зеркале взгляд заплаканных, опухших глаз. Лицо было бледным, по нему размазались следы туши.       — Из-за парня? — раздался вдруг насмешливый, но беззлобный голос у неё за спиной.       Макинтайр резко обернулась, сердце ёкнуло от неожиданности. В дверном проёме, облокотившись о косяк, стояла Джинни Уизли. Она скрестила руки на груди и вопросительно подняла бровь. На растерянный взгляд Бекки Джинни лишь усмехнулась.       — Я пошла за тобой, когда ты пронеслась по коридору, словно хвост кометы, едва не сбив меня с ног. Думала, на тебя кто-то напал.       Слова облегчения и лжи застряли у Бекки в горле. Проще было согласиться, списать всё на глупую девичью драму. Она смахнула слёзы тыльной стороной ладони и сдавленно выдохнула:       — Извини. Да… Он настоящий придурок.       — Мерлин... — Джинни закатила глаза с таким драматизмом, будто это была мировая проблема, и решительно шагнула вперёд. — Не говори больше ни слова. Мы сейчас приведём тебя в порядок, и он будет смотреть вслед, пока шея не свернётся. Знал бы он, что ты в Выручай-комнате уделала почти всех старшекурсников. — Она достала из кармана мантии носовой платок и уверенно протянула его Ребекке. — Поверь мне, ты в тысячу раз лучше, чем он когда-либо будет достоин.       Глядя на решительное лицо Джинни, на её живые, полные огня глаза, Ребекка впервые за этот день почувствовала, что лёд внутри начинает таять. На её губах дрогнула слабая, но уже искренняя улыбка.       — Спасибо, Джинни.

***

      — …и представляешь, он такой весь важный, а у него на мантии… — Джинни с азартом продолжала свой рассказ, жестикулируя, а Ребекка, наконец-то расслабившись, внимательно слушала, изредка вставляя свои замечания и смеясь. Они шли по солнечному коридору, залитому пятнами света из высоких арочных окон, абсолютно не замечая никого вокруг, увлечённые своим миром. Как вдруг…       Бекка, обернувшись к Джинни, на полном ходу врезалась во что-то твёрдое и неуступчивое. Воздух с силой вырвался из её лёгких, и она грузно рухнула на холодный каменный пол.       — Ауч! — одновременный возглас боли вырвался у двух голосов.       — Какого чёрта… — начала было Макинтайр, поднимая голову, но слова застряли у неё в горле. Перед ней, тоже поднимаясь с пола, был Драко Малфой. Его бледное, отмеченное высокомерием лицо было искажено гримасой досады и злобы. Он смотрел на неё своими холодными серыми глазами, и в них плясали знакомые искры чистой, неподдельной ненависти. Но было в его взгляде и нечто иное — мгновенная, промелькнувшая как тень растерянность, глубокая и необъяснимая. Драко не мог этого понять, но у него возникло острое, до мурашек знакомое ощущение дежавю, будто эта сцена уже когда-то повторялась в его жизни. То же самое, словно удар током, пронзило и Ребекку.       — Теперь молись, чтобы я на тебя порчу не навела, — слова выскочили из её рта сами собой, сорвавшись с языка прежде, чем она успела обдумать их. С гордостью, которой она не чувствовала, она потерла ушибленный локоть и поднялась на ноги. Рядом, с грациозной, но напряжённой медлительностью, поднимался и Драко.       Джинни застыла в немом ступоре, её глаза были широко раскрыты от изумления.       — Смотри, куда идешь, — пробормотал Малфой сквозь зубы, на мгновение задержав на Ребекке тот самый двойной, ненавидяще-озадаченный взгляд. Он отряхнул свою безупречную мантию, резко развернулся и сделал несколько шагов, но на самом повороте на миг обернулся, бросив на неё последний нечитаемый взгляд.       — Ты как? — Джинни, наконец опомнившись, бросилась к подруге, помогая ей окончательно отряхнуться.       — Нормально, — ответила Макинтайр автоматически, не отрывая глаз от того места, где только что исчез силуэт Малфоя.       — Мисс Харрисон, — раздался спокойный, но властный голос, заставивший обеих девушек вздрогнуть. Из тени боковой арки появился директор Дамблдор.       — Профессор? — выдохнула Ребекка, чувствуя, как сердце вновь замирает от тревоги.       — Мисс Уизли, вам, кажется, пора на занятия, — мягко, но не допуская возражений, сказал он. Его голубые глаза под полукруглыми очками были устремлены на Ребекку. — Эмили, пройдёмте со мной.       Обменявшись с Джинни быстрым, полным недоумения и беспокойства взглядом, Ребекка, покорно кивнув, сделала шаг навстречу директору, и они пошли по коридору в обратном направлении, оставляя за собой озадаченную подругу.

***

      Ветер на Астрономической башне трепал седые волосы Дамблдора и шевелил складки его мантии. Воздух был прохладным и прозрачным, а далёкие звёзды, обычно такие романтичные, сегодня казались холодными и безразличными свидетелями.       — Когда профессор Снейп сообщил мне о твоём отсутствии на уроке зельеварения, моей первой мыслью было, что ты просто переутомилась. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в тишину. — Второй же мыслью было… такое уже происходило, не так ли?       Ребекка почувствовала, как ледяная волна страха пробежала по её спине. Она скрестила руки на груди, стараясь скрыть дрожь.       — Тебя часто не было на уроках в прошлом, мисс Харрисон, — продолжил он. — Потому что ты занималась магией куда более сложной, чем учебная программа.       — Что? Нет… — попыталась отрицать она, и на её губах появилась нервная, вымученная улыбка, которая не дотягивала до глаз.       — Мы живём в мире, где, к сожалению, существуют заклинания, способные стирать память, перекраивать реальность под чьи-то нужды, — произнёс Дамблдор мягко, но каждое его слово било точно в цель.       — Нет… — прошептала она про себя, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Не так быстро. Он не должен вспомнить. Не должен понять.       — Полагаю, я попал в самую точку, — констатировал он, и в его голосе прозвучала не гордость, а глубокая печаль.       — Ну… — она опустила взгляд, понимая, что лжёт уже не ему, а самой себе. Кого она пытается обмануть? — Мне всё равно ничего не изменить. Эти воспоминания не вернуть. Это всего лишь слова, и… так легче сказать «прощай».       — Не надо прощаться, — его голос внезапно стал твёрдым, почти приказным.       — Я не могу… я не могу подвергать вас всех опасности, — выдохнула она, снова поднимая на него глаза, в которых стояли непролитые слёзы.       — Так вот в чём была истинная причина… — Дамблдор медленно сложил руки, развернулся к парапету и уставился в ночную даль, словно пытаясь найти в очертаниях замка ответы на свои вопросы.       — Так надо было. И вы не должны были…       — Так быстро догадаться? — он обернулся к ней, и в уголках его глаз заплескалась знакомая, пронзительная усмешка.       Она лишь молча кивнула, сжимая руки в кулаки.       — Вы не должны больше стараться понять, пожалуйста, — её голос сорвался на шёпот.       Дамблдор сделал несколько медленных шагов по направлению к ней, пока не оказался совсем рядом. Он внимательно посмотрел ей в глаза, и его взгляд, казалось, видел все её ночные страхи, всё одиночество, всю боль.             — Ты ещё слишком молода, чтобы принимать решения, которые ломают тебя изнутри. И это… это убивает, дитя моё.       — Но я должна, — парировала Бекка, стараясь, чтобы её голос звучал уверенно, хотя внутри всё переворачивалось.       Директор снова улыбнулся, но на этот раз в его улыбке была безмерная нежность и гордость.       — У вас это отлично получается.       — Что? — он не поняла.       — Заботиться о нас. О всех нас, — пояснил она.       Лёгкий, почти беззвучный смешок вырвался из груди Дамблдора.       — Видимо, не очень, раз я мог позволить, чтобы нечто подобное случилось с одной из моих учениц.       — Нет… — улыбка мгновенно сошла с её лица. — Вы сделали то, что должны были сделать. Что было правильно.       Дамблдор вмиг стал серьёзен. Его проницательные глаза сузились.       — Я сделал?       Макинтайр испуганно, почти машинально кивнула, не в силах больше выдержать его взгляда. И, не сказав больше ни слова, развернулась и почти побежала прочь, оставив директора одного на вершине башни под холодными, безмолвными звёздами.

***

      Следующая неделя пролетела в напряжённом, почти механическом ритме. Ребекка по крупицам собирала своё душевное равновесие, стараясь держаться увереннее, пряча боль под маской усердной ученицы. Всё шло относительно гладко, пока в библиотеке не произошёл один случай, перевернувший всё с ног на голову.       Перед последним, решающим экзаменом она отправилась в библиотеку в поисках редкого фолианта по теории магических полей. Заблудившись в лабиринте высоких стеллажей, она случайно забрела в самый дальний, пыльный и безлюдный угол, где царила тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. И там, в полосе света от высокого окна, стоял он.       Драко Малфой прислонился к дубовому стеллажу, с небрежной грацией откусывая от сочного зелёного яблока. Его внимание было всецело поглощено старой книгой в потёртом переплёте, в которую он вчитывался с нахмуренным, сосредоточенным видом.       Услышав осторожные шаги, он резко поднял голову, и его холодные серые глаза столкнулись с её небесно-голубыми. Время замерло. История, казалось, насмешливо повторялась, заставляя её сердце бешено колотиться в груди.       — Не волнуйся, я никому не скажу, что видела тебя за учёбой, — тихо, почти шёпотом выдохнула Ребекка и сделала шаг вперёд, чтобы пройти мимо. Но судьба оказалась коварна: нужная ей книга оказалась на полке прямо рядом с ним. Всю последнюю неделю Макинтайр была «тише воды, ниже травы», но сейчас её старая натура, жаждавшая действия, рвалась наружу, сводя на нет все усилия.       Стараясь не смотреть на Драко, чувствуя его присутствие кожей, она нервно, почти судорожно принялась листать свою книгу, пытаясь сосредоточиться на сложных схемах. Но как можно было сосредоточиться, когда в паре шагов стоял человек, чьи прикосновения она чувствовала до сих пор, чьи нежные, а потом полные отчаяния поцелуи преследовали её в самых ярких и самых болезненных воспоминаниях?       — Мерлин, — сквозь зубы выругался Малфой, отбрасывая яблочную огрызок.       Бекка поняла — он зашёл в тупик, не в силах разобраться в материале.       Нет, не вмешивайся. Нельзя. Пройди мимо, — заклинательно твердила она себе мысленно, впиваясь взглядом в одни и те же строки, не видя их смысла.       Драко постоял так ещё несколько мгновений, явно борясь с собственным высокомерием, прежде чем сдаться.       — Эй, Харрисон, — его голос, обычно полный презрения, на этот раз звучал просто устало и раздражённо.      Ребекка удивлённо подняла на него глаза. Он смотрел прямо на неё, и в его взгляде не было привычной насмешки.       — Ты вроде не полная дура в этих предметах, — пробормотал он, нехотя тыча пальцем в название своей книги. — Это хоть можно понять?       И тут перед ней встал самый сложный выбор. Всего два варианта. Помочь ему, рискуя ввязаться в разговор, который мог разрушить всё, каждую крупицу её самообладания. Или отказать, сдевидетельствовать своё равнодушие и уйти, позволив истории идти своим чередом, как и было задумано.       — Я что-то не припоминаю, чтобы ты общался с гриффиндорцами, — неожиданно для себя самой огрызнулась она, и в её голосе прозвучала не просто колкость, а настоящая, свежая боль.       Малфой откровенно удивился, его брови поползли вверх. Она же сама едва не вздрогнула, почувствовав, как её голос внезапно надломился на последнем слоге, а предательские слёзы застилают глаза. Это место нужно было покинуть. Немедленно.       Не сказав больше ни слова, она резко развернулась и почти побежала прочь, по направлению к выходу. Проходя так близко, что чуть не задела его плечом, она оставила за собой лёгкий, едва уловимый шлейф вишнёвого аромата своих духов — тот самый, что он когда-то называл своим любимым.

***

      Тяжесть в груди стала невыносимой, сжимая сердце ледяными тисками. Каждый взгляд, каждое мимолетное столкновение в коридоре отзывалось болью. Она закрыла лицо руками, пытаясь заглушить накатывающую волну отчаяния, но слезы текли сквозь пальцы, оставляя на коже соленые дорожки.       — Нет, — прошептала она в полную тишину пустой классной комнаты, куда забрела, чтобы спрятаться. — Я не могу больше так. Это слишком тяжело. Слишком...       Её собственный голос прозвучал хрипло и разбито. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, пытаясь физической болью заглушить душевную.       — Как же больно... Черт!       Воздух вырвался из легких в надрывном, беззвучном рыдании. Она прислонилась лбом к прохладной поверхности старого дубового стола, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. В голове проносились обрывки воспоминаний: его улыбка, его смех, который больше не звучал для неё, его взгляд, холодный и пустой.       И тогда, сквозь пелену слёз и отчаяния, в сознании всплыла единственная, ясная и пугающая мысль, словно луч света в кромешной тьме. Мысль, от которой сердце заколотилось с новой силой — не от страха, а от внезапной, мучительной надежды.       — Он... — голос её сорвался на шёпот, полный осознания и страха перед этим осознанием. — Он единственный, кто может мне помочь.       Слова повисли в тихом воздухе комнаты, наполненной пылью и тенями прошлого. Это было безумием. Риском. Возможностью обрести всё или потерять окончательно. Но иного выхода не оставалось.

***

      Ноги сами несли её по бесконечным, залитым тусклым светом факелов коридорам Хогвартса. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая сумасшедший ритм. Ребекка не бежала — она летела, не чувствуя под собой холодного камня пола, не видя ничего вокруг, кроме расплывчатых пятен гобеленов и окон. Её единственной целью была массивная дубовая дверь в конце пути.       Дверь в кабинет директора отворилась с тихим скрипом, нарушив торжественную тишину комнаты, где воздух был густым от аромата старой бумаги и лимонных леденцов.       Альбус Дамблдор, склонившийся над каким-то древним фолиантом, медленно поднял голову. Его проницательные голубые глаза, мерцавшие из-под полумесяцев очков, встретились с её заплаканными. Он не выразил удивления. Казалось, он ждал этого визита. Молча, он отложил перо и сложил руки на столе, пальцы сплелись в причудливый замок. Он просто сидел, внимательно глядя на её искажённое болью лицо, на слёзы, оставившие влажные дорожки на её щеках, и в его взгляде читалось не любопытство, а глубокая, безмолвная готовность услышать. Он словно знал, что сейчас рухнет последняя стена, и все тайны выйдут наружу.       — Я не должна этого делать… — её голос прозвучал хрипло, срываясь на шёпот. Она сделала шаг вперёд, сжимая руки в кулаки, чтобы остановить их дрожь. — Но вы… вы единственный, кто сможет мне помочь. Меня зовут не Эмили Харрисон. — Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами для самого главного признания. — Я Ребекка Макинтайр.       Выражение лица Дамблдора изменилось. Не резко, а плавно, словно туман рассеивался, уступая место проступающему пониманию. Он медленно поднялся из-за стола, его высокая, чуть согбенная фигура выпрямилась.       — Я дочь Колина и Катрин Макинтайр, — выдохнула она, и с этих слов по её щекам снова побежали предательские слёзы, на этот раз — облегчения и горькой правды.       Директор замер, и на мгновение в его обычно невозмутимых глазах мелькнуло неподдельное изумление.       — Я знаю, что вы ничего этого не помните, — голос Ребекки начал предательски дрожать, выдавая всю накопленную боль. — Но… Вы единственный, кто может мне помочь, и… вы единственный, кого я могу считать своим отцом. — Сказав это, она окончательно разрыдалась, плечи её содрогались от беззвучных, тяжёлых рыданий.       Дамблдор, не говоря ни слова, вышел из-за стола и приблизился к ней.       — Весь этот мир забыл меня… — рыдания душили её, слова вырывались обрывками. — Мои друзья, мой парень… Агнесс… Магна умерла, а я даже не могу быть рядом с тётей, не могу разделить её горе… — Она уже не сдерживалась, позволяя всей боли, всему страху и одиночеству вырваться наружу. — Я думала… Думала, что знаю, что делать дальше, что так будет лучше для всех, но я… я больше не могу… — она подняла на него полные слёз глаза, и встретила его взгляд, полный не осуждения, а бесконечной, глубокой печали.       — Ничего, дитя моё, — его голос прозвучал на удивление мягко и твёрдо одновременно. — Мы найдём ответы вместе.       И через мгновение она оказалась в его объятиях. Не в официальных, сдержанных объятиях директора, а в тёплых, отеческих объятиях Альбуса Дамблдора. Он осторожно, почти с благоговением, гладил её по растрепавшимся рыжим волосам, позволяя ей выплакать всю свою боль.       В тишине кабинета, нарушаемой лишь её сдавленными всхлипами, висела старая, как мир, истина. Говорят, что любить и потерять лучше, чем вовсе не любить. Ведь не лишиться того, чего не было. Но в тот миг, в безопасности этих объятий, Ребекка понимала, что даже самая горькая потеря была бы слаще, чем это леденящее душу забвение, в котором она оказалась заточена.