Кровавое пламя

Родной (такой ли?) дом встречает прохладой скомканной постели, которая вряд ли сможет вновь дарить обнадеживающее тепло. На часах у прикроватной тумбы мерцает зеленоватым пять утра. Сон Юнги окружён тревожностью и растерянностью, он изредка просыпается, сводя брови домиком и корчась в гримасе боли, чувствуя её беспокойное пробуждение меж рёбер. Недавно взошедшее над городком солнце пропускает сквозь приоткрытые жалюзи полосатые лучи света, нарушая и без того неспокойный сон. Со взмокшего лба скатывается капля пота и пропадает за воротом пижамы, а иссохшие губы издают неприятный болезненный стон. Юнги нелегко открывает глаза, понимая, что вернуться к любимому сну больше не получится. Он с трудом соскребает своё тело с постели и скидывает спальную рубашку, немного охлаждая кожу. Плетясь по коридорам на кухню, боль вновь даёт о себе знать и усиливается с каждым шагом.  — Да что за чертовщина? — кидает он в пустоту комнат, ловя вопрос обратно эхом, и сжимает руки на груди. Шкафчики судорожно открываются, вываливая своё содержимое на хозяина, а его руки рыщут в поисках спасительного обезболивающего. Упаковка находится с трудом и сразу летит на стол, ближе к раковине. У Юнги перед глазами белая пелена, мешающая нормально видеть, и такая же в голове, мешающая соображать. Трясущиеся руки набирают в стакан освежающую воду, которая отправляется вслед за двумя таблетками, смачивая потрескавшиеся губы. Он отправляется в ванну за холодным компрессом, желая снизить жар, но открыв дверь, отражение в зеркале размывается, живот скручивает невыносимая боль и он падает на пол, раскрывая рот и отвергая красные сгустки крови и… лепестки? Боль отступает на задний план, разум резко отрезвляется и вот, дрожащими, призрачно бледными руками он поднимает из лужи крови запятнанные ею же белоснежные тонкие листья. Секунды молчания, отрицание увиденного, рой мыслей в голове, осознание, громкий плач в пустых стенах, принятие. — Цветы, оставленные Хосоком… Как же это, чёрт возьми, логично… — обессиленная ухмылка на лице, то ли от отчаянья, что эта болезнь настигла его, то ли от радости, что её причиной стал Хосок. Жизненные планы и цели меняются в один миг. Теперь его главная задача, или скорее большое-большое желание — чтобы Хосок ответил взаимностью и не позволил парню сгнить заживо. Он боится оказаться отверженным, даже не из-за страха скорой смерти, а потому что потеряет единственного любимого человека и будет доживать свои дни в одиночестве, без поддержки, оставшись один на один с белым потолком и твердой койкой под телом.

***

Юнги, несмотря на постепенно ухудшающееся состояние, продолжает работать, и даже делает это ещё усерднее, чтобы забить хламом свои мысли и не вспоминать о Хосоке, не подвергать своё тело очередной порции колкой боли. Вечер, на часах недавно светилось ровно восемь вечера — время, когда приходит Хосок, ни минутой раньше или позже. «Почему же сейчас его нет?» — каждое слово вмиг отзывается болью в лёгких, подкрадывается к горлу, желая выдавить еще больше кашля из человека, и подавляется громким сглатыванием и прыснувшими слезами, которые быстро стираются подолом фартука. Он не пришел ни через час, ни через два, ни на следующий день. Он просто пропал. Юнги больно, очень, но ему плевать, и он снова заполняет голову мыслями о Хосоке, волнениями и попытками понять, где он, всё ли с ним хорошо. Он выходит на работу раньше, чтобы прийти к парку и вслушиваться в его глубины, пытаясь отыскать среди всех голос Хосока и его тихое перебирание струн. Но зеленая чаща молчит. Гитарист не пришел. И не придёт больше. Юнги решается прийти к нему домой, и это удаётся спустя два приступа кашля и одного, красного на этот раз, лепестка. Кованая калитка поглощает впивающийся взгляд и не отворяется даже после получасовых звучаний на весь дом трелей звонка. — Юнги, что ты здесь делаешь? — доносится сзади знакомый голос владельца квартиры. — Хосока нет дома. — Здравствуйте. Он перестал приходить вот уже неделю, что с ним, где он, вы же должны что-то знать? — дрожание губ выдает тревожность с потрохами. — Дорогой мой, — рука аккуратно поглаживает его плечо и взгляд становится сочувствующим, — его неделю назад забрал чёрный джип с охраной, и Хосок явно не хотел уезжать. — Вы хотите сказать, что его похитили? — последние слова вырываются уже криком и с привкусом крови во рту. — Нет. Я хочу сказать, что его отец — глава крупной компании, и он послал за сыном своих людей. Ответа не находится, ярость захватывает тело, превращая его в сплошную бомбу, готовую взорваться от малейшего возбудителя, поэтому он выдавливает из себя лишь тяжелый вздох, кланяется хозяину и срывается на бег, прочь от сюда. Жгущая боль и раздражение смешиваются внутри, а свистящий ветер в ушах уносит их, оставляя опустошение. Распахнутые двери дома, разлетевшиеся повсюду таблетки успокоительного, обезболивающего, снотворного, и одно заснувшее и сбежавшее от физических и моральных мучений на время тело. Юнги просыпается только на следующий день, снова игнорируя приступы тошноты и чувства чего-то скребущего меж рёбер. Новая главная цель — найти Хосока. Он злится, что никогда даже не вспоминал о том, что с Хосоком можно было обменяться номерами, ведь вместе они забывали о телефонах и наслаждались лишь живым общением друг с другом, и не коротали время до следующих встреч переписками, а ожидали их с большим предвкушением и новыми вспомнившимися историями из жизни. Он радуется, ведь в интернете по запросу «Чон Хосок» выйти на сайты с биографией некого Чон Кану проще простого, где в графе «семья» обязательно будут указаны «любимые» жена и сын с приложенными фотографиями. Далее остается лишь немного покопаться, и вот он — адрес их проживания — просторная квартира в элитном районе Сеула, столь предсказуемо. Последнее задание — договориться с управляющим на счет преждевременного отпуска и без раздумий отправиться в Сеул на спасение возлюбленного и встречу с его, как он уже понял, нахальным отцом.

***

В знакомую квартиру заходят двое охранников, держащие под руками озлобленного Хосока, уставшего от попыток выбраться из крепкой хватки. — Ну здравствуй, сынок. — Мерзкий голос делает особое ударение на последнее слово, от чего хочется заехать ему по лицу без каких-либо сожалений. — Чего тебе от меня надо? Разве тебе не хватило лишить меня любви?! Что еще ты придумал, чтобы ухудшить мою, только обрётшую какой никакой смысл, жизнь? — он с ходу кричит невпопад и рвётся вперёд, стараясь приблизиться к отцу и запомнить его противное лицо, которое будет проклинать до конца дней, навсегда. — Именно, твоя жизнь обрела смысл, так смешно. — Дьявольская ухмылка заменяет злость на лице. — Это всё тот парень, с которым ты так беспечно проводишь всё время? Даже сейчас, без чувств, ты умудряешься отдавать предпочтение парням. — Ч-чтто…? — Ты думал, что за тобой всё это время не следили мои люди? Как сильно наивен ты был, когда я говорил о беззаботной жизни? — он жестом приказывает отпустить сына и медленно проходит на кухню, продолжая разговор. — В любом случае, ты сейчас под домашним арестом. Передвигаться вне здания разрешается только с моего позволения, а разрешать я буду, увы, редко. — Ну спасибо. ¬– Почти шипит на отца Хосок и уходит в свою комнату, где проводит пару часов в тихой истерике, уткнувшись носом в подушку и пропитывая её солёными слезами. Хосок слишком привык к свободе и бушующей вокруг природе за эти полтора месяца, и снова жить под надзором отца он не собирается. Всего лишь нужно сбежать с дома и потратить последние деньги, которые чудом оказались в кармане джинсов, на билет в Муан. Но пускаться в бездумные бега не стоит так быстро, нужно немного поиграть по правилам отца, что бы у того возросло доверие к сыну.

***

Летняя жара больше не останавливает Юнги, и его гардероб стремительно пополняется длинными объемными свитерами и толстыми рубашками, которые тщательно скрывают яркие, только недавно пробившиеся через прозрачную кожу букеты. По всей спальне разбросаны упаковки от пластырей с котиками, которыми он каждое утро, не успев встать с кровати, заклеивает багровые раны от вырванных с гневом соцветий. Дом более похож на мертвую оранжерею, покрытую белёсыми и огненными увядшими лепестками. С каждым новым днем его пробуждение становится болезненнее, но он без раздумий продолжает соскребать себя с мокрой постели, обедать уже поднадоевшим горьким эспрессо и сгоревшими тостами, идти по улицам, игнорируя недоумевающие взгляды людей, не понимающих такого теплого наряда для палящего солнцем лета и, наконец, работать, несмотря ни на что, ради необходимой суммы для отправления в Сеул. Управляющий и официанты лишь обеспокоенно смотрят на Юнги, понимая, что он вряд ли когда-то расскажет о причине пустого взгляда и скрытого за объёмной одеждой тела. А он им и благодарен, ведь лишние вопросы заставляют его разум вспоминать о Хосоке и заходится кашлем, прячась от мира в дальней кабинке туалета. Больнее всего становится, когда ни в чем не виноватые дети просят у него тот самый горячий шоколад, который он всегда готовил Хосоку. И он готов проклясть всё вокруг за то, что этот напиток до сих пор не исчез из меню, да и из его мыслей тоже. Но главное, что ребятишкам он никогда не добавит в чашку зефирок, и не предложит посыпать пену корицей. Он пытается убрать с этого напитка как можно больше горьких, не смотря на сладость шоколада, воспоминаний. Еще немного, и он будет подавать посетителям пустую чашку, наполненную лишь в его глазах переживаниями, грустью и ночными кошмарами. Последний день лета, за плечами пережиты две, наполненные ужасом, недели. На карту зачислено 4 миллиона вон и впереди вокзал с прибывающим поездом в Сеул. За спиной рюкзак, на котором возле невзрачной и кривоватой надписи «Suga» теперь красовалась еще одна — лучистая и радужная «Hobi», которую Хосок впопыхах нарисовал, пока Юнги убивался из-за внезапно заглянувшей в кофейню большой компашки. В наушниках вновь любимый исполнитель с такой важной сейчас песней «Seoul» и Юнги делает шаг навстречу детской мечте — посетить Сеул. Жаль, что едет он не миловаться загадочным дворцом Кёнбоккун или всматриваться в тайны картин Сеульского Музея, он едет спасать своего возлюбленного из когтистых лап отца-тирана, жертвуя своими легкими, которые не выдержат запыленного города, и сердцем, которое погибнет в запутанных корнях от одного лишь нужного взгляда.

***

Хосок вторую неделю встречает холодный рассвет, разливающийся одиночеством в воздухе. Он не спит ветряными ночами, сумрачным утром смотрит на поникшую мать у плиты, выполняет бессмысленные поручения отца, а с наступлением жгучего дня проваливается в бессильный сон, и померкнувшим вечером его снова будит мать, приглашая за немой стол. И так по кругу. Если бы не маленький настольный календарь, он бы запутался в клубке неразборчивых мыслей и потерял связь с и так уже призрачным миром. Хосок утратил своё детское ребячество. Черты лица вмиг заострились, взглянешь небрежно и ненароком порежешься; ранее янтарные, поблёскивающие на солнце глаза окутались горчащей тьмой; пушистые, словно одуванчик, волосы выпрямились и будто потускнели. Он более не дарил матери улыбку с глазами-обнимашками, а лишь окатывал холодным, затуманенным взглядом. Часто бессонными ночами он убивал время спортом, и еще недавно худощавые руки и ноги обрели мускулистые очертания. Юнги больше не увидит через груду мышц и отчужденный взгляд своего миловидного цветочного гитариста. А еще. Он больше не пьёт горячий шоколад. Не пьет сладкий чай, приторный сок, какао или фруктовые коктейли. Дом заполнили упаковки дешевого и дорогого кофе, он пьёт его, что бы горечь вытеснила лишние мысли и ненужные грёзы. На самом деле ему это не нравится — вкус до невозможного противный, заставляющий онемевать язык, но так он чувствует себя ближе к Юнги, к его внутреннему нетронутому миру, скрытому под тоннами чернейшего эспрессо. Он так умело притворяется примерным сыном, к тому же хладнокровным и неболтливым, что отец вопреки ненависти к Хосоку, начинает видеть в нем себя. И тогда он делает огромную ошибку, решая водить сына в свою компанию, рассказывать ему об управлении тысячами людей, учить подписывать выгодные контракты, брать его на закрытые конференции и просто готовить Хосока как достойного наследника крупного бизнеса.

***

Юнги бережливо ступает на борт ночного поезда и, оборачиваясь, прощается с маленьким спокойным городком и чистым прохладным воздухом. Он тихо петляет мимо крепко спящих людей, ища своё место и с каждым новым шагом освобождает запутанные мысли от нитей воспоминаний, тянущихся по всему Муану. В тусклом свете ламп поезд начинает своё смирное движение меж домов и дремлющих полей. Юнги медлит, но открывает дверь своего купе, будто это вход в новую главу его жизни, а с окна еле заметный серп растущей луны смотрит на него, словно улыбаясь и подмигивая глазками-звёздами. Он скидывает тяжелый рюкзак на пол и падает следом за ним на мягкую подушку. И всё же путешествовать ночью под размеренный стук колес и тихое пение цикад завораживает. Юнги устало смотрит на маленькие звёзды и проваливается в бессильную дрёму. Проводница слабо тормошит Юнги за плечо, заставляя покинуть первый за несколько недель спокойный и спасительный сон. Он устало кивает ей в знак благодарности и снова устремляет взгляд на тихую ночь за окном. Не давая боли очнуться, он достает таблетки разных обезболивающих, названия которых теперь может без запинки рассказать и во сне. Пара сереньких кружочков запиваются лимонной водой и Юнги каждый раз надеется, что они не предадут и помогут. Рюкзак начинает неслышно шуршать и в него отправляются пачки с пустой бутылкой. Юнги достает свою излюбленную потрепавшуюся кепку с маской и молча прощаясь с мирно спящим соседом шагает к выходу. Ночной Сеул встречает ослепительными огнями и неоновыми вывесками, которые затмевают собой небесное светило. Несмотря на глубокую ночь, издалека доносятся громкие разговоры подвыпивших гуляк, а дорога без остановки пропускает на себе тысячи машин, разрезающих свежий воздух. Он делает несмелый шаг на землю нового неизведанного города, машет проводнице и бережно ступает, оглядывая всё вокруг и вслушиваясь в шум мегаполиса. Юнги бредёт по действительно большим, не то что в Тэгу, улицам, увлеченно рассматривает высокие здания, прячущиеся в выси за тёмными облаками, витрины давно закрытых магазинов или во всю бушующих ночных клубов, ухоженные клумбы с полотном из пёстрых цветов, и незаметно для себя подходит к маленькому каналу, почти скрытому от уличных фонарей. Он спускается по узкой лестнице и уши начинают вслушиваться в скромное журчание воды и редкие всплески на ней. Он достает телефон и, присаживаясь на корточки близь воды, включает на нём фонарик, направляя туда тусклый свет. В отражении глади юрко проплывают большие карпы кои, иногда громко плескаясь и распуская по воде небрежные кольца. Бесконечная стая рыб плывет не останавливаясь и отбивает чешуйками свет, демонстрируя Юнги волшебный блеск. Он плавно опускает пальцы к воде и рыбки в интересе замедляются, приближаясь к незнакомцу и касаясь его головками, будто приветствуя. Он шествует вдоль канала под редким светом ламп, спрятанных за пышной кроной здешних деревьев, и вскоре поток чистой воды сливается с бескрайней рекой. Время вернуться с тени города к шумным улицам и найти где переночевать. Мирно шагая, он рассматривает все вывески над головой и первым замечает отель «Ёксам». Сомневаться и искать другой нет сил, поэтому он без раздумий и почти спящий забредает на ресепшн, платит деньги, забирает ключ от номера и, быстрее доходя до нужной комнаты, заваливается на огромную пушистую кровать, проваливаясь обратно в крепкий сон. Утро будит редкими солнечными лучами, кое-где пробивающимися сквозь серое, затянутое тяжёлой пылью небо. Юнги довольно потягивается на кровати и падает обратно на мягкость одеял. Он бы так и пролежал целый день, отдыхая от работы и глядя из-под прикрытых век на слоистые пепельные облака, но тихо урчащий живот напоминает о долгом голодании и прерывает все надежды. Юнги даже не расстраивается несбывшимся планам и с улыбкой на лице и уже веселой песней в динамике телефона взбивает подушки и заправляет кровать, желая оставить после себя идеальную чистоту, словно и не было здесь никого всю ночь. Он прячет ветровку в рюкзак, закидывает его на плечи и закрывает номер на ключ, последний раз взглянув в окно седьмого этажа. Тихий топот спускающихся по лестнице ног отбивается эхом от бежевых стен, и его макушка показывается в коридоре первого этажа. Волосы забавно пружинят от веселой походки, глаза радуются прохладному, как для начала осени, дню и в руках звенит ключ 613-й комнаты. Администратор все так же вежливо прощается с парнем, забирая ключи, и желает хорошего дня, зарядившись от Юнги позитивной энергией. Забредая в первое кафе на пути, он садится напротив окна, ведь наблюдать за быстрым потоком еще заспанных и спешащих на работу людей, когда твое время никто не крадёт, затягивает. Официант приносит стакан с теплой водой и принимает скромный заказ. Юнги, не привыкший к модным изысканным блюдам, просит обычный кальби и чашу рамена. Парень возвращается спустя недолгие десять минут и, выставив тарелки с приборами перед Юнги, поспешно удаляется, оставляя его отдыхать в приятном одиночестве. Тарелки потихоньку пустеют, а довольное лицо наблюдает за живым просыпающимся городом за окном. Если смотреть на мир сквозь розовые очки, то и вовсе покажется, что за столиком сидит не человек, а пушистый котик со счастливой мордахой и длинным, качающимся от удовольствия хвостом. Живот больше не протестует, а значит самое время маленькому-маленькому человечку отправиться на поиски мальчика-гитариста в большом-большом мегаполисе. И он, быстро заплатив, выныривает в поток людей, держа свой путь к компании Чон Кану.

Что же уготовила ему судьба?