Их назовут богами. Книга 1. Седьмая Башня

      Свесив ноги с крыльца, Лиалин щёлкал семечки, неловко сплёвывая шелуху в траву. Борум усмехнулся и присел рядом, нагребая себе из ладони сына чёрных пухлых зёрен, и, как-то даже бравадясь, принялся их умело лузгать. Лин удивлённо взглянул на отца и широко заулыбался, оценивающе хмыкнув.       — Как дитяти неразумные, — всплеснула руками Марьяна. — Весь двор заплевали! А ну, мётлы в руки! Ишь!       Тонкие вицы оставляли на земле узкие борозды, с пылью и землёй размашисто сметая в траву лузгу, щепки от дров, скорлупу от мелких крапчатых яиц и всякий мелкий мусор, что попадался Лину на пути. Рядом поправлял покосившуюся поленницу отец. Закинув метлу в возовню, юноша отряхнул руки о штаны и подошёл к Боруму.       — Лес как будто гуще стал, а, бать?       Кузнец обернулся к непривычно тёмной чаще и нахмурился. То птицы разгалделись, хоть уши затыкай, то стихло так, словно повымерло.       — Да, пожалуй. — Кузнец потянулся за топором, воткнутым в пень.       Не нравилось ему это. Отчего опять их лес спрятал?       — И будто волки выли, да? — уже не глядя на отца, спросил Лин, борясь с желанием броситься в чащу лесную. — Я быстро, отец. Одна нога здесь, другая там.       Поваленная ардра раскинула свои пушистые ветви до самого утёса. А землю будто кто вспахал. Лиалин перешагнул через вздыбленные толстые корни, поддёрнул вверх зацепившуюся рубаху и оторопел. Зверья кругом мёртвого…       Как же быть такое может, чтобы рядом стаю целую положили, а они и не слышали…       И люди были тут. Много. Вся земля ими истоптана. С оружием… Взгляд выцепил среди ветвей отрубленные лапы, рассечённые головы.       — Как же так… — Лин прошёлся по взрытой земле, ища людей — вдруг помощь нужна, — но никого не было, только волки. Огромные. Чёрные. Лиалин таких никогда не видывал. Он и простых-то отродясь не встречал, лишь издалека видал единожды. Но те были серые, худые, а эти…       Над побоищем, насквозь пропитанным чем-то, что Лин пока не мог понять, казалось, парила густая завеса. До слуха вдруг донеслось гудение, похожее на далёкий рой пчёл, кружащий сверху. Юноша даже поднял глаза к небу, и впрямь подумав о нависших насекомых, но не увидел ничего, кроме тёмно-зелёных и багровых хвойных крон.       Пространство вокруг вибрировало, густые потоки незримого течения, едва осязаемого кожей, навевали ощущение приближающейся опасности.       Внезапный укол щемящей тоски пронзил сердце Лина, сам светич болел, подобно постоянно тревожимой натянутой струне.       Он оглядел ещё раз поле битвы и постарался отдаться этим хоть и тревожным, но новым ощущениям. И вскоре сквозь гудение стали пробиваться шёпот и нарастающий рокот. Они всё усиливались, но Лин упорно стоял на своём месте, чувствовал: вот-вот — и появится разгадка, как утренний туман развеется, обнажая кромки деревьев. Лиалин мысленно слой за слоем отодвигал преграду, что стояла перед ним, пока наконец нечто мощное не пронзило его тело насквозь, словно его с огромной высоты сбросили на землю, и он беспомощно хватал ртом воздух, ибо грудь свело чудовищным спазмом от удара.       Сквозь него потоками хлестала обжигающая и густая, как патока, энергия. Больше Лин в этом не сомневался. От смертоносного вихря всё внутри переворачивалось и недавний завтрак грозился вырваться наружу.       И тогда Лиалин решился открыть глаза.       Окровавленные призраки стояли перед ним, заслоняя собой побоище. Полупрозрачные тени, от которых расходились клубы чёрного, как копоть, дыма, своими алыми глазами взирали на юношу.       Лин судорожно сглотнул и отступил на шаг назад, но тут встретился взглядом с одним из призраков.       Печаль. Глубокая печаль стояла в его остекленелых глазах. Она же пронизывала всю стаю.       Густой рокот стал разборчивее, и теперь Лин различал полные тоски завывания наперебой с рыком. Стая словно горевала о чём-то, а может, и пыталась донести до него что-то…       Лин порывисто выдохнул и почувствовал, как сердце сжимается в тиски. На глаза навернулись слёзы. Он смотрел на мёртвые тела и их призрачных хозяев, и ноги сами несли в самую гущу прошедшего сражения, угадывавшегося по количеству возрастающих кровавых луж и рассечённых туш.       Нога запнулась обо что-то, взгляд невольно опустился вниз. Могучие лапы недвижимо вытянулись по земле, в остекленелых глазах застыла пустота, а из пасти торчала стрела. Лиалин ухватился за древко и дернул. Что же это за лучник такой, что волку в пасть сумел попасть?       Грубая звериная шерсть приятно щекотала ладонь. Лиалин погрузил пальцы глубже, касаясь мягкого пушистого подшёрстка. Тёплого. Зверь необъяснимо понравился Лину. В его остановившихся глазах Лин видел отчаянное желание жить, жить и… защищать.       — Полежал — и буде, — склонившись к самому уху зверя, мальчик неожиданно для себя вдруг шепнул: — Вставай. — Хлопнул он по костисто-лохматому боку и тихонько присвистнул, будто понукая. Одинокая слеза скатилась и рассыпалась о жёсткую шерсть на лбу.       От хлопка будто жаром обдало, словно пламя жгучее светич лизнуло. Больно!       Лин хрипло выдохнул, но руки не убрал. Волчьи уши дёрнулись, в мутных глазах разгорелся багровый огонь. Клацнув воздух зубами, зверь мучительно поднялся на лапы и уставился на человека.       — Ох, и шустрый… — слова замерли на губах Борума, затерявшись в бороде. Сжав топор в могучей руке, кузнец шагнул на волка, чёрной громадой нависшего над Лиалином.       Зверь угрожающе зарычал, опуская голову, но с места не сошёл.       — Отец! — испуганно выдохнул Лин. Даврах покосился на юношу, вслушиваясь в его голос, но не упуская из виду и кузнеца. Однако оружие в руках бородатого человека не пахло смертью. Прижав уши, чудовище дыхнуло в лицо Лиалина и отступило, одним прыжком скрывшись в чаще.       В распахнутых бирюзовых глазах плескался ужас от содеянного.       — Оно само… Так получилось…       Мелкая дрожь сотрясала сжавшееся в комочек тело, будто его морозило. Лиалину и впрямь было холодно. Руки огнём горели, душа льдом покрывалась, и будто всю радость, что наполняла его, вдруг со свитом выкачали, оставив в сердце пустующую дыру. Холодно и страшно.       Широкая ладонь кузнеца ласково коснулась чёрных кудрей сына, слегка погладив. Борума не пугал возвращённый даврах. Он давно понял, что твари эти чужды Мировязу и даже зверь лесной их стороной обходит. Ему не надо было гадать, чьё они порождение. Но чудовища их не трогали, да и на людей нападали пореже волков. То, что на Заставе люд разносил о пропавших девицах да грибниках — сплетни всё. За все года людей сгинуло с дюжину, и то лишь те, что с оружием в лес сунулись.       Даже волки утихомирились, лишний раз в сёла да становья не суются, даже по зиме. Помнит зверьё, как даврахи рвали их за то, что людей в лес привели. И Борум помнит. Сам видел. И шкуры волчьи потом скорняку за деньгу снес.       Но так близко кузнец давраха не видел ни разу. Чёрен как тьма и грозен, как она же. Но отревожило его совсем другое: кто и зачем пришёл в очервлённый лес с оружием? Почему даврахи сцепились с ними не на жизнь, а на смерть?       Борум уселся на поваленный столб и только тогда заметил тусклый жёлтый блеск по мху. Подняв стрелу, кузнец внимательно рассмотрел камушек, закреплённый в оперенье. Тарал. Сварогова окалина. Усмехнулся невесело: нашли, значит, камни чистого светичем, открылись ему, — камень за пояс сунул, а стрелу сыну протянул.       — Худое дело — отнимать жизни. А ты, — кузнец подхватил сына под локоть и усадил рядом с собой, приобнял, чувствуя, как утихает колотун, — просто вернул отнятое. В этом худого нет.       Так они сидели долго, в тишине. Борум молча поглаживал уткнувшуюся в его грудь голову сына. Мальчишка вырос и уже догнал его ростом. Расправился в плечах, молот кузнечный держал в руках правильно и железо ему стало послушно, но сейчас, будто маленький зверек, пытался спрятаться в его руках. Темная сила, что раньше просто источалась им, как ядовитым цветком гибельный аромат, сейчас обрела направление. И впервые использовав её осознанно и направленно, Лиалин испугался. Обнимая сына за плечи, Борум чувствовал его страх как свой собственный. Он бы очень хотел подобрать правильные слова, но мог только утешающе поглаживать по голове, похлопывать по спине.

***

      В Грозовом Тереме стояла гнетущая тишина. Главные вести из Великой Степи от Варкулы давно принес сокол. Но то были главные вести: дошел, нашел, увидел. Братья Сварожичи не раз перечитали его короткое послание, особенно, что касалось дядьки Борума. В то, что побратим отца на такое зло отважится, никому не верилось, а потому решили ничего с горяча не решать, дождаться Варкулу. Однако тот вернулся не сразу, а лишь два сороковника спустя. Доехал до Стана, всё в подробностях доложил Траяну, а теперь вот тоже самое рассказывал братьям.       Лучины чуть слышно потрескивали на светцах.Облокотившись на стол, Перун в задумчивости с усилием постукивал костяшкой большого пальца меж бровей.       — Ты будто не читал мое донесение, — в голосе Варкулы слышалось раздражение. — Кого и куда ты собрался посылать?! Я говорю, даврахи и халы — это не просто дикие чудища! Они служат ему, защищают его. Никто никогда не доберется до этой твари. Никто и никогда! Сколько бы ты не послал туда воев — все они останутся там. Сам лес охраняет его. Поэтому мы все столько лет всё бродили вокруг да около и не могли его найти. И никогда бы не нашли, если бы не Зорины подсказки. Только когда я оказался в Хладном лесу, я понял, почему погиб Саттар. Его и всех, кто там был обратили в пепел, потому, что они нашли логово твари. Чем больше ты, Перун, пошлешь туда войско, тем большими чудищами ощетинится этот лес.       Чем больше говорил Варкула, тем мрачнее становились Сварожичи. Если всё это так, то выходило, что Слышащий был прав: война с сайрийцем, это война до полного уничтожения мира. И тогда единственной, кто мог остановить эту иномирную тварь, и впрямь оставалась лишь Зоря.       — Но тебя лес отпустил, — вдруг заговорил всё это время молчавший Радогост.       Может, и не было в словах Рада скрытого подтекста, но взгляд Варкулы вдруг ожесточился и похолодел.       — За то, что мы вернулись живыми, следует благодарить Нияна, его лучника Немизу и вот эти камушки, — по столу с легким перестуком рассыпалась горсть блеклых, желтоватых, невзрачных самоцветов. — Немиза называет их таралами.       Сварожичи и Слышащий в недоумении взяли по камушку. Но как не присматривались, ничего особенно не увидели.       — Вот и я не понимаю, — усмехнулся Варкула. — Но в руках Немизы они разгораются ярким пламенем, он крепит их в хвостовики своих стрел. Стрелы эти, попадая в даврахов, тут же выжигают их до тла. В моих же руках это просто пригоршня дорожной пыли. Такой же камень вставлен в самшир Нияна, и хоть не сияет, но тварей и очернённые дерева рубит как масло.       Камни, что до этого казались бесполезными и некрасивыми, вдруг обрели особую ценность. Однако Варкула вновь с разочарованием покачал головой и рассказал, что уже пытался использовать эти камни. Потому и задержался. Ничего не вышло. Только если Немиза сам вставит их в оружие, оно обретает силу. Да и то не у всех. — Но даже так, я сумел лишь одним глазком взглянуть на сайрийца. Но чтобы его убить, только стрел Немизы не будет достаточно. Туда нужно пройти так, чтобы ни одна тварь в этом проклятом лесу не учуяла. А это невозможно. Я много думал, пока возвращался в Ирий, о дядьке Боруме, о сайрийце, о Саттаре и себе… И вот что еще я вам скажу, други мои: не будите лихо, пока оно тихо.       Задумчиво гоняя пару таралов перед собой пальцами, Радогост едва заметно согласно качал головой. Слова Варкулы оказались созвучны с его собственными мыслями. С того дня, как отец с матушкой и сестрами покинули Мировяз, он утратил всякие стремления. В отличие от Перуна и Дашубы он не чувствовал ответственности за оставленный ими народ и уже тем более — за оставленный ими мир, только за оставленную ими дочь. С того мгновения, как отец принес ее в дом и до конца своих дней. Рад любил своих сестер и своих братьев всем сердцем, но сестры ушли, а братья заняты сайрийской тварью, их кипучая деятельность за эти годы сильно преобразила Мировяз, но если взглянуть издали — ничего не изменилось, Мировяз по-прежнему медленно погибал, и они по-прежнему были заперты на нем. И только Зоря…       — Тебя послушать, так нам надо всё оставить и дать ему медленно убивать Мировяз и нас? — скрипуче и насмешливо заговорил Прове и, опираясь на свой посох, поднялся с лавки. Подошел в Варкуле ближе, словно хотел не в глаза ему заглянуть, а в самую душу. — Ты, кто ходил по мирам и видел разное, говоришь, чтобы мы все просто закрыли глаза, как малые дети, — не видим зверя — значит, нет его?! Или думаешь, раз зверь покамест на охоту не вышел, то и не выйдет?! Авось пронесет?! Не пронесет! Мы с ним в одном мире заперты! Или он нас в прах обратит или мы его! То, о чем говоришь ты — это лишь выбор медленной, но неизбежной смерти! Тебе ли не знать, как изменился Мировяз за прошедшие лета!       — Ну, так пойди и сам сайрийца убей, если сможешь, старик! — подобно звериному рокоту прозвучал глухой ответ Варкулы. — И еще. Даже во имя самого Мировяза я не пойду убивать дядьку Борума. И спорить об этом не намерен. Ищите других пособников.       От этих слов всем сделалось дурно на душе. Никто из Сварожичей не собирался и руки поднимать на отцова побратима, даже мыслей таких не зарождалось. Кузнец Борум им всем как дядька родной был, а на свадьбе Лели и Финиста — посажёным отцом жениха.       — Никто и пальцем трогать дядьку Борума и тетку Марьяну не будет! Это мы им строго настрого запретим! — хлопнул ладонью по столу Перун, прекращая бессмысленные споры. Взглянул на усмехнувшегося его словам Варкулу устало и тепло. — Не хочешь идти — неволить не стану. Ты и так намотался по свету будь здоров. Отправлю Поревита с отрядом в пять человек. Завтра передашь ему свой верительный знак тайруна Загорья, чтоб шум в степи не поднимать. И еще на карте обозначь четко дорогу до логова твари. Все тропинки, овраги, ручьи и речки. Всё, что припомнить сможешь.       — Поревита? — искренне хором удивились Радогост с Варкулой.       — Он же неприметен, как медведь в кустах! — снисходительно хохотнул Варкула. — В бою, спору нет, страшен, но беззвучно красться по лесу? Нет. Это не к нему.       — Говоришь пройти незамеченным до логова сайрийца у него не получится? — Дашуба взглянул на Варкулу, затем на Слышащего. — А если его кто-то проведет? Да еще велинов отцовских дать ему?       Дернув бородой, старец изучающе уставился на кайсара, прекрасно понимая, о чем тот говорит. Что ж, Мировязово дитя вполне способно скрыть небольшой отряд, даже от сайрийских тварей. Прове был уверен, что она справится, если её правильно «направить».       — Так нельзя! — сжал кулаки Рад.       — Только так и можно, — осек его Перун. — Это её мир даже больше, чем наш! И война грядёт общая! И если мы в ней проиграем — все умрут. И она тоже! И ты! И Зоря это понимает, очевидно, лучше тебя! Я знаю, что она любит тебя больше нас с Дажем. И всё, что делает — только ради тебя. Так будь благодарен ей за это. И помни, стремясь спасти тебя, она может спасти всех. А будешь мешаться, прикажу запереть в тереме. Тут даже Варкула опешил на мгновенье. Однако спорить не стал, была в словах друга и кайсара ключевая истина.       На утро кайсары позвали к себе брата ирийского воеводы Руевита — Поревита, чтобы посвятить его в свою задумку. В отличие от Варкулы, в Поревите не возникло сомнений. Молча выслушав кайсаров, он откланялся, чтобы встретиться с Варкулой и начать приготовления. Перун настоял, чтобы Варкула и Сагал обучили Поревита и его воев необходимым навыкам, но даже всей зимы не хватило, чтобы сделать их шаги легкими, а слух чутким. Зато как правильно убивать даврахов и уклоняться от живых корней, схватили на лету. Слушая, как трещат ветки под их ногами, Сагал с тоской смотрел в небо. Оставалось только уповать на Зорю и Прове.

***

      Зима наступила рано, занесла высокими сугробами и заставу, и становья, перемела все тропы в лесу, одела горные вершины в сверкающие снежные шубы, ардры да ели серебром расписала. Сковала льдом речушку, вытекающую из ущелья близ перевала, и только озеро в глубине леса не замёрзло, сияя в зимние ясные дни бирюзовыми, как глаза сайрийца, водами в обрамлении почти хрустальных ив.       Даврах с тех пор не появлялся ни разу. Лиалин вроде и не ждал, но нет-нет да и бросал взгляд в ту сторону, куда зверь скрылся.       Жизнь вернулась в прежнее русло своего неспешного течения. Матушка пекла хлеб, отец готовил оружие да разные безделицы к первой весенней ярмарке в Загорье.       Как-то раз, убираясь в птичнике, Лиалин заметил приболевшего фарха, тот сидел нахохлившись в углу. Лин отсадил его в просторную клетку, кормил и поил отдельно, но через пару дней птица всё равно умерла.       — Полежала — и буде, — склонившись над быстро коченеющей тушкой, шепнул юноша, поглаживая рябое оперенье. Но ничего не случилось. Не поднялась птица на лапы и не тряхнула ярким хохолком.       Чувствуя себя глупцом, Лиалин втихую завернул неподвижное тельце в тряпку и закопал под елью за околицей. А пока шёл домой, мысленно то смеялся над собой, то ворчал на себя.       Дождавшись, пока человек скроется из виду, даврах разрыл снег и сомкнул челюсти на птичьей шее, погасив разгоревшиеся было алым маленькие глаза. Одни хлопоты принесёт дурная птица. Да и не время ещё.

***

      Забравшись на лавку с ногами, Зоря завороженно смотрела на парящие за окном крупные хлопья снега. В светёлке было так тепло, так тихо. Она знала, что Прове уже ждал её, но никак не могла заставить себя выйти из дому. Последние дни ноги несли её куда угодно, только не в его избу. Она всё знала, всё понимала, и ничего не изменилось… Но чем ближе она подбиралась к сайрийцу, тем муторнее становилось на сердце. Прове уверял, что это его ядовитое влияние. Это многое объясняло и Зоря верила, кому верить, если не Слышащему… И всё же каждое погружение в «сон» давалось ей и сложнее, и легче одновременно. Она чувствовала, как росла её сила, но вот только, увы, не совсем так, как ей хотелось.       Прищурив один глаз от яркого зимнего солнца, Зоря наблюдала, как, встряхнутый ветром, осыпается с высоких берёз искрящаяся иссиня-белая бахрома. Впервые за много-много дней сердце её наполнилось умиротворением.       — Уж не чаяла увидеть твоей улыбки! — совсем юная златоволосая улыбчивая девушка присела рядом. Ажурные височные кольца приятно брякнули, хрустальные бусинки в них заиграли радужными бликами на солнце.       — Красивая усерязь, Жива, — Коснувшись пальцем сверкающих бусин, Зоря одобрительно улыбнулась. — Кто подарил?       Почувствовав интерес в голосе сестры, Жива скинула туфельки, с ногами забираясь на лавку, и громко зашептала, забавно заливаясь краской:       — Велияр подарил! Ну, как подарил… Просто принёс, в руки мне вложил, молча. А Дажь увидел да глазами на нас как зыркнул! Я раньше носить не решалась, а теперь вот. — Девушка кокетливо покрутила головой, заставляя серебряные кольца вновь забрякать.       — Ой, Жива! — по-доброму засмеялась Зоря. — Наш брат шуток не любит, а Велияр… Как бы чего худого не вышло.       — И вовсе нет, — тряхнула золотыми косами Жива. — Дажь — брат. А Велияр … М-м… — Девушка мечтательно закрыла глаза.       — Когда вы вернётесь? — в тревожном волнении выдохнула Зоря. — Вы так давно ушли… А мне так нужен твой совет.       Жива протянула руку к сестре и ласково коснулась её щеки.       — Что тревожит тебя, Зоренька?       Как же давно её так никто не называл — ласково, сердечно. Зоря надрывно вздохнула и заговорила:       — Слышащий говорит, что сайриец — гибельное чудовище.       — Разве это не так? — склонила голову на бок сестра.       — Наверное, так, — послушно согласилась Зоря. — Сколько бы я не пыталась его разглядеть, но вижу лишь густой черный клубящийся дым. Сколько бы я его не звала, в ответ или тишина или протяжный вой, будто отвечает мне волчья стая. Нет у него людского облика, но…       — Но? — выжидательно переспросила Жива.       — Но когда я всё же могу коснуться этого черного дыма, я будто слышу стон. Понимаешь, ему будто больно, очень больно. Но он никогда не отвечает мне и не пытается коснуться в ответ, а просто исчезает! Я боюсь совершить ошибку, сестра, страшно боюсь. — Стиснув пальцы, Зоря с беспокойством ждала ответа сестры, будто в нем могло быть объяснение всему происходящему, всем ее тревогам и сомнениям.       — Разве так не должно быть? Как же он может тебе ответить, если тебя защищает сам Мировяз и наши братья? Конечно, он бы и хотел, но не может. Потому-то ты единственная, кто способен его найти и спасти наших братьев и весь наш мир. Ты должна обязательно найти его. Слушай Слышащего и всё получится. Наши братья в тебя верят, они не ошибаются. Ты ведь хочешь их спасти? Всех. Особенно Радогоста. — Жива вдруг качнулась к ней. — Ведь так?       Лицо Живы оказалось так близко, что её бездонные голубые глаза будто заняли всё пространство вокруг. От этого у Зори перехватило дыхание, и она могла только согласиться. Жива довольно качнула головой и ласково улыбнулась.       — Я тоже в тебя верю.       — Почему вы ушли? — отважилась спросить Зоря. И у самой от этой смелости сердце зашлось в бешеном биении. — Почему оставили нас с братьями? Когда же вы вернетесь? Ясные голубые глаза напротив вдруг погасли, словно небо заволокло серыми тучами. И без того белая кожа стала совсем прозрачной.       — Кабы я это ведала… Другой бег у времени там. А Род творит. Ты бы видела, как горели у них со Сварогом глаза, когда первые всполохи их Созидающего Огня озарили тот мир. Как невыносимо ярко воссияла жизнь, как дрогнула и пришла в движение сама Вселенная. И Лада, рядом идущая с нами, все творения наши с Лелей наполнила гармонией, равновесием, любовью. Ах, Зоря, как ослепительно сияла Дивия, вдыхая жизнь в новые миры, в каждое созданное нами существо! Это прекрасно… Нет слов, чтобы передать тебе чувства, захлестнувшие меня тогда! Но когда мы вернёмся, мне неведомо. У вас здесь дни проходят, а там сотни лет. Сотни тысяч… Я так скучаю по вам, по Мировязу. Но чем дольше нахожусь в том мире, тем больше его люблю…       И Зоря вдруг почувствовала, что сестра не вернется. Никто из них не вернется. Они оставили Мировяз навсегда. От этого сердце сдавили страх и тоска. Она потянулась к сестра с объятиями, не желая её отпускать. Но Жива лишь грустно улыбнулась и развеялась дымкой, ведь никогда её тут и не было.       И Зоря вновь одна осталась на лавке у окна, за которым крупными хлопьями неспешно падал снег. Горячая девичья ладонь прижалась к морозному узору на стекле. Тот побелел и растаял. Как черным дым сайрийца во снах.

***

      Весело стучала по крыльцу капель. Пряно-смолистый запах почек, со дня на день готовых лопнуть и расплескаться яркой зеленью по веткам, почти осязаемой дымкой витал в воздухе. И от этого дышалось легко, а сердце, будто опьянённое весной, взволнованно и радостно колотилось в груди.       — Куда же это Мировяз так торопится? — вздохнула Марьяна, затягивая узел косынки на затылке, и поправила тулуп. — То жарко, то холодно.       Вдоль крыши вытянулся неровный ряд длинных сосулек. Молча слушая мать, Лиалин отломал себе одну и смачно захрустел. Вкусно.       Раньше положенного разгулявшаяся весна ослепительно сияла не только в ледяных гранях тающих сосулек, но и в душе Лиалина.       Ещё немного — и предгорные долины вспыхнут жёлтыми огоньками жарок, на склонах распустятся звездоцветы, а значит, совсем скоро зашумит голосами мастеров весенняя ярмарка, на которую отец ездил всегда один, и все попытки напроситься ему в попутчики заканчивались неудачей. Борум разрешал сыну всё, кроме этого.       С рынка отец привозил одежду, утварь новую, семена, сладости, байки разные да слухи. Лиалин всегда слушал разинув рот, но сейчас ему хотелось чего-то значительно большего, чем просто слухов и обновок.       Даврах с осени так больше и не появлялся, хотя его огромные следы не раз опоясывали за зиму их поляну с домом, будто он их стерёг и обходил эти места дозором. В своих снах Лин часто возвращался на ту заваленную тушами даврахов поляну и искал своего зверя. Но не находил. Зато с каждым таким сном становилась ярче и ближе белокосая девица.       Иногда она пряталась за кустами или деревьями, думая, что совсем не заметна. Он слышал, как хрустят ветки под её легкими, но неосторожными шагами. Лин смеялся, но не выдавал ничем, что давно и не раз уже её разоблачил.       Иногда она вдруг выходила открыто прямо на их поляну и долго рассматривала их дом. Он не мешал. Он и сам смотрел… на неё. Пытаясь угадать черты в таком ослепительно-белом сиянии.       А иногда, теперь всё чаще, она тянула к нему руки, пытаясь коснуться его груди. И тогда…       — Вставай, сын, — широкая мозолистая ладонь похлопала Лиалина по плечу, заставляя его проснуться. Не открывая глаз, юноша угукнул и улыбнулся.       Едва забрезжил над верхушками деревьев рассвет, а утро уже стучалось в окно, неся с собой привычные хлопоты и заботы. Но сегодня отец задумал рыбалку. Не в лесном озере, а в реке, что течёт из ущелья. От растаявших снегов пришла «большая» вода, а вместе с ней и рыба. Крупная, с голубовато-серой чешуёй, пятнистая. Вкусная.       Горная река — не озеро, течение в ней буйное, дно каменистое да пороги частые, а потому рыбалка здесь — занятие непростое.       К рыбалке они с отцом готовились долго и тщательно. Рыба в реке этой хитрая, осторожная. Приманку, что сейчас сверкала, как самое настоящее украшение, множеством мелких пластин, мастерили вдвоём не один день. Мать всё ворчала на них, мол, «рыбам побрякушки куёте, а мне и кольца витого не согнули», а сама заправляла седеющие пряди в платок да улыбалась. Рыбу она любила очень.       В этот раз они забрались значительно дальше, чем все прошлые вёсны, миновав отмель и плёс, ушли вглубь ущелья. Лиалин легко перепрыгивал с камня на камень, иногда останавливаясь в ожидании отца, неторопливо идущего позади. Река шумела, пенилась на порогах, меняя своё течение раз от раза. Перебравшись через серые, обтёсанные водой и жучками-короедами стволы поваленных деревьев, смытые на правый пологий берег осенним половодьем, Лин обернулся к отцу.       — В этом году я пойду на тот берег! — И босым шагнул в холодную воду. — Ох ты ж!       Но на окрик отца, требующий вернуться, лишь мотнул головой, сцепил зубы и уверенно пересёк реку вброд.       Борум чуть потянул на себя растянутую через реку верёвку так, чтобы серебристые крючки и пластинки утонули, а сама верёвка осталась над водой, и посмотрел на сына. Лиалин уселся на камень и старательно растирал замёрзшие ноги.       Несмотря на изрядную утреннюю прохладу, такую, что дыхание срывалось паром, кузнецу на сердце было тепло. Ни дня не было, чтобы он пожалел о принятом много лет назад решении, полюбив найдёныша как сына родного.       Верно ли поступил Борум, что принёс дитя Сайрийи в свой дом? Время покажет. Какой бы страшной тварью ни виделся Перуну Лиалин, Борум точно знал: зло — что семя по̒рыни, которое, попадая в землю, губит её — метит в самую середину светича, глубоко пускает в нём корни, отравляя и разрушая. Но лишь там даёт свои всходы, где желанно оно, где почва для него благодатна. Так зачем готовить пашню под сорняк, если можно засеять рожь? И сейчас его «колос» широко махал руками и указывал на просевшую в воду верёвку. Борум дал знак отвязывать один конец от дерева и потянул рыболовную растяжку на себя.       Рыбы отчаянно били хвостами, так и норовя сорваться. Но не тут-то было. Лиалин ловко снимал рыбин с крючков и засовывал в силок, уже представляя, как мать их запекает на углях. А ещё солит и вялит. От этих мыслей свело под челюстью и заурчал живот.       — Скоро домой пойдём, — понимающе усмехнулся Борум, вынул из-за пазухи тряпицу с запечёнными пузатыми сладковатыми корневищами и протянул их сыну. — Только прутьев для плетня наберём, чтобы к лету его доделать.       За прожитые годы их подворье значительно разрослось. Вместо гнилой избушки теперь красовалась добротная изба. Рядом кузница и загон для скота.       — Мне опять снился свет, отец, — зубами очищая клубень, поделился Лин. Парёная мякоть корневища была вкусной, хоть и жестковатой. — Помнишь, я рассказывал? Я тебе не говорил, но свет в нем не просто свет. Это так ярко сияет девица. Косы у нее белые, до земли, сарафан лазоревый. Раньше она лишь стояла и смотрела, звала показаться, но уже не раз я разрешил ей себя увидеть и даже коснуться.       — Красивая? — хмыкнул Борум, помогая сыну взвалить вязанку на спину. За зиму Лиалин вытянулся, еще сильнее раздался в плечах и теперь был на целую голову выше кузнеца. Пожалуй, теперь мальчишка стал статнее и красивей Финиста и Радогоста, только слишком бледен кожей. Вот уже и о девушке заговорил… Время летит нещадно.       — Не знаю, — мотнул головой парень. — Так сияет, что не разобрать. Но, знаешь, когда она касается меня — будто огнём жгёт.       Распустив завязки, Лин оттянул ворот и показал ожоги. Кузнец машинально коснулся загрубевшего крошечного пятна на светлой коже.       — Когда это случилось? — Борум сам завязал сыну тесёмки и одернул рубаху. — Болит?       Прежние сны сына не вызывали в нём тревоги. Свет и свет, ему и самому порой такое снилось, что поутру на голову не наденешь. Но это… Это совсем другое. И что за девица ищет его во снах — чтоб догадаться, не семи пядей во лбу надо быть.       Что ответил ему Лиалин, Борум прослушал, и только когда сын попросил взять с собой на торг, вновь посмотрел на него.       — Добро, — неожиданно для себя согласился кузнец. — Это будет хорошо, мне нужна помощь да и тебе иногда из леса выбираться надо, а то вишь чего сниться начало. Девицы всякие. И знаешь еще, сынок, раз девица такая жгучая, не откликайся больше ей и себя касаться не давай. Мы с матушкой найдем тебе невесту, добрую и ласковую. Живая жена лучше приснившейся девицы, да и нам с твоей матушкой подспорье.       Заглянув в хитро улыбающиеся глаза отца, Лиалин и сам расхохотался. *       Однако Марьяне такая мужнина задумка не пришлась по душе совсем. Понизив голос до шепота она бранилась на чем свет стоял: какая жена? какой Торг? какое Загорье?! в своем ли ты уме, что удумал такое?! Но Борум стоял на своем, раз за разом объясняя жене, что сын вырос и должен увидеть мир за пределами леса, научиться ладить с другими людьми, понимать какие они, что он был слишком мал, когда Борум брал его в прошлый раз с собой. Что он всегда осторожен и никогда в одно и то же селение дважды не ездит, только к Загорью. Что никто не знает, где они живут — всегда «там, за лесом», оттого и заказы никогда и ни у кого не берет. Марьяна мужа не слушала и не слышала. Зачем их сыну другие люди? Зачем ему их узнавать? Чем плох их тихий лес? В ее речах и глазах отражалось только «а если узнают?! а если найдут?! а если отберут?! а если погубят?!» Шипела, что под колеса телеги кинется, если он посмеет сына из леса забрать. Борум вздыхал и принимался уговаривать и объяснять заново. И так снова и снова, пока мало-помалу Марьяна не начала сдаваться.       На утро, ни свет ни заря, она сама сложила им узелки с едой в дорогу, сама проводила до окраины леса, но с ними не поехала — на кого хозяйство оставить? И всё наущала Лиалина, что люди разные — нельзя верить их каждому слову, что держаться нужно отца, много ни с кем не говорить. Лиалин послушно кивал головой, не спорил, понимая материны переживания. Хоть они и казались ему забавными, всё ж он уже давно не дитё малое. Однако, едва они покинули лес, начисто забыл всё её наставления и с истинно детским любопытством глазел по сторонам. Не сказать, чтобы его особенно манило залесье, но и говорить, что совсем не хотелось ездить с отцом на торжки — лукавить. Всё-таки лес — это лес Тёмный, густой, кажущийся неприступным и глухим, оставался всё дальше за спиной. Здесь же всё было совершенно иначе. Ярким ковром весна расстелилась по предгорным долинам и горным склонам. Даже воздух здесь полнился иными запахами, дурманяще-сладкими. Некогда наезженная дорога давно заросла и лишь едва угадывалась в молодой траве. Телегу покачивало и даже порой подбрасывало. Оружие тихонько побрякивало от этого. Лиалин вздохнул полной грудью и, удобно улегшись в телеге на шкуры меж отцовского товара, заложил руки за голову. Высокое весеннее небо безоблачное и голубое, казалось бескрайним. Хорошо.