Их назовут богами. Книга 1. Седьмая Башня

      Весенний Торг у Загорья — эти давно знакомые слова наполнялись теперь смыслом, звуками, запахами. Столько людей! Столько лиц! Все такие разные, куда-то спешат, что-то несут, торгуются, меняются. Да и сама застава оказалась совсем иной, нежели представлял её себе Лиалин. Так много домов, такие высокие крепостные стены! Даже те деревни и становища, куда бывало брал его отец, никак не могли сравниться с Загорьем, на высоких башнях которого развевались знамена с темными солнцами. Лин хотел было спросить — отчего светила темные, но отец направил телегу к дальним рядам, и стало не до того.       Позади остались лавки с плетёными корзинами, большими и маленькими, с деревянными расписными тарелками, свистульками и братинами, с вышитыми рушниками.       — Маме бы такой, — хотел было соскочить с телеги Лин, но Борум не пустил.       Они остановились на самой окраине. Лиалин осмотрелся, не понимая причин выбора столь отдалённого места. Кузнец заметил беспокойство в глазах сына, но лишь усмехнулся в бороду.       Не успели они выставить свой товар, как люди уже потянулись к ним. Кто с деньгой, кто с обменом, кто с конём без подковы. К полудню в телеге уже были и те самые рушники, и корзины с хитрым плетением, и даже расписная свистулька.       — Ух, какая красота, — смуглая степнячка покрутила в руках кованый звездоцвет, но смотрела она не на цветок, а на Лиалина. — Откуда в наших краях такие глаза?       Лиалин чуть молоток не выронил, что отцу собирался протянуть.       — От матушки моей, — раздался из-за коня насмешливый голос кузнеца. — Понравился цветок, старшая из дочерей Ар-Вана?       — Деян! Ты горазд на диковинки, — согласилась Зирфа и потянулась к кошелю за серебряными чешуйками. — Большая радость тебя встретить в первый день Торга. С прошлой весны не виделись. Матушке твой ларец понравился. А в этот раз цветок привезём ей.       Кузнец взял плату с пахаря и уважительно поклонился девушке. Без колец и браслетов, в простой неприметной одежде она по-прежнему оставалась дочерью вождя народа Великой Степи. За прошедший год Зирфа почти не изменилась, разве что ещё напористее стала.       — Это сын ковал, не я.       — Не только глаза твоей матери, но и руки твои. — Степнячка окинула парня с ног до головы оценивающим взглядом. — Поехали со мной в Стан, такие рукодельцы у нас высоко ценятся. А то отец твой никак не уговаривается. Чего мы только год от года не сулили ему.       Лиалин положил руку на отцовское плечо, будто ища поддержки и, пряча за широкой улыбкой неловкость, мотнул головой, отказываясь. Как же эта девица отличалась от его матушки. И лицом, и нравом. Никуда ему ехать с ней не хотелось. Да и не с ней тоже.       — Сестра верно говорит, — подошедший следом Най-Лим потянулся к длинному кинжалу с витой рукоятью и жёлтым камнем в навершии, своим вмешательством желая разбавить возникшую неловкость.       Зирфа, пожалуй, больше всех ждала весенней ярмарки в Загорье, мечтая сбежать из Стана, а потому бывала несдержанна. Ведь в следующий раз их отпустят вот так, бесконтрольно, только следующей весной. И то если матушка не запретит. Ей отцовские вольности не по нраву были. Это отец считал, что Най-Лиму, как будущему правителю, необходимо знать свои владения и своих людей, ему нужны верные друзья. Матушка же считала, что правителю нужны только верные воины. Но отец делал по-своему и каждую весну увозил всех детей на предгорную заставу. Теперь Най-Лим понимал, что двигало отцом в то время, всё ныне виделось совсем иначе, чем тогда. И это омрачало счастливые воспоминания тех времён. Этой весной их впервые не сопровождал отец, оставшийся вместе с матушкой и Ириганом в Стане. И Най-Лим не мог бы поручиться, с кем всё-таки остался отец: с матушкой, всё еще хранившей на него обиду, или сыном, наотрез отказавшимся возвращаться в Загорье даже на несколько дней.       — Сколько хочешь за него?       Борум отодвинул сына в сторону и с удивлением оценил выбор каана. Тарал из стрелы искрил в рукояти кинжала, тянулся лучами к сыну Траяна.       — Это оружие не денег стоит, а слова. — Кузнец глянул на юного степняка испытующе. — Однажды в сгустившейся тьме в его навершии вспыхнет тарал, и ты, каан, не испугаешься и кинжал этот не выпустишь из рук.       — Ты кто такой, чтобы что-то требовать от каана, чернь, — будто плевок прозвучали полные презрения слова.       Най-Лим оглянулся на говорящего, смутно узнавая в нём арата с заставы, кажется, приближённого к Нияну, но скорее догадываясь о его принадлежности по особой хатанге с кожаными нашивками и металлическими пластинами, украшенными на плече теснением в виде темного солнца, чернёный диск которого будто вздыбленными волнами окружало неровное сияние лучей.       — Ты кто такой, чтобы говорить за своего каана, кмет? — тяжёлый взгляд мгновенно преобразил до неузнаваемости юное улыбающееся лицо.       Кающиеся бормотания арата Най-Лим уже не слушал, только рукой махнул, чтобы убирался прочь, и протянув ладонь, с благодарностью принял от кузнеца желанный подарок.       — Слово даю, — засовывая кинжал за пояс. — В Стане для него ножны сделают достойные.       — Ой, какая красота! — будто выпорхнувшая из ниоткуды, Лаи-Лим вручила уже где-то купленную клетку с яркой птицей Най-Лиму и забрала цветок у сестры.       — Верно, — выдохнул Лиалин, не в силах отвести глаз от девушки. Она разительно отличалась от всех девиц, что он успел повидать. Нежная, словно весенний цветок. Звонкая, будто первый ручей. Вроде степнячка, но светлокожая. Изящная, хрупкая. С лучезарной улыбкой. Но степная красавица не светилась, как та, что искала его во снах. И ее прикосновения не оставят жгучих ожогов на нем — это он знал наверняка.       Вскинув заинтересованный взгляд больших раскосых глаз на сына кузнеца, Лаи-Лим глубоко и шумно вздохнула, прижала ладонь с цветком к груди.       — Это в самом деле твоя работа? Такая искусная! Но отчего же я никогда раньше тебя не видела? — щебетала Лаи-Лим, подхватывая сына кузнеца под локоть. — Где ты бываешь, если не здесь? Чтобы создавать такие прекрасные вещи, мастер должен много видеть и знать. Пойдем, я тебе всё здесь покажу!       Степная красавица потянула Лиалина за собой вдоль пёстрых торговых рядов, не давая ему возможности одуматься и отстраниться. Даже Борум лишь удивленно поднял ладонь вслед сыну, отчего-то внутри него не шевельнулось тревоги, а потому махнул Лину, мол, иди уж, но не долго.       — Зовут тебя как? — Лаи-Лим легким жестом подвинула старших брата с сестрой и быстро прошла мимо.       — Лиалин, — слегка растерялся Лин, но послушно проследовал за девушкой, под испуганное оханье соседки-торговки едва успевая перескочить через корзину со снежными орехами, что женщины на горных склонах собирают едва сойдет снег, потому что только тогда они становились полностью зрелыми и полновесными, а также приобретая свой известный необычный вид. Собирать снежные орехи очень трудно и порой даже опасно. А еще их удивительно красивая, будто навсегда заиндевелая скорлупа после зимы становится весьма хрупкой, опрокинутая корзина стала бы настоящей бедой для торговки. За такие орехи всегда просили большую цену, но самому Лиалину они не нравились. Как-то раз отец привез с Торга их целую горсть, рассказал захватывающую историю о них и сказал замочить в медовой воде. Лиалин не утерпел, легонько щелкнул по одному из них. Искрящаяся скорлупа и впрямь рассыпалась почти в крошку, вот только сам по себе орех оказался никакой: ни сладкий, ни терпкий, ни горький. Они с матушкой, конечно, всё сделали по науке отца. И перед отцом же хвалили-нахваливали, чтобы не обидеть, но всё ж матушка попросила больше их не брать, им и шишек ардр довольно, тоже вкусные очень и задаром: сколько наберешь — все твои. Отец тогда посмеялся и спорить не стал.       Най-Лим глазам своим не верил: откуда в сестре взялось столько бесстыжей смелости? Даже Зирфа в изумлении приподняла бровь, наблюдая, как «весенний цветок» с детской непосредственностью разливает свой пьянящий аромат вокруг парня, который явно поплыл. Старшая дочь Ар-Вана глянула на сына кузнеца, затем на беззаботно щебечущую сестру и только потом на брата, но тот предпочёл сосредоточиться на расписной тарелке в соседней лавке. Между сыном кузнеца, насколько бы хорош тот ни был, и младшей дочерью Ар-Вана никогда ничего быть не могло. Най-Лим был уверен в своей Лаэли — сестра помнит пределы их вольности. Более того, чутьё каана подсказывало ему, что ничего дурного ни в мыслях сестры, ни в мыслях парня нет. Так зачем дуть на угли? Пусть развлекается. Разве не для этого они так стремились сюда?       — Лиалин, — слегка растерялся Лин, но послушно проследовал за девушкой, под оханье соседки-торговки едва успевая перескочить через корзину со сморчками.       — Озаряющий? — искренне удивилась Лаи-Лим. — Тебе подходит. Смотри.       Девушка внезапно остановилась перед посудной лавкой в конце ряда, разительно отличавшейся тем, что расположившись на ковриках, покупатели сами расписывали выбранные изделия. Можно, конечно, было купить готовое, были и те, кому нравилось такая забава. По большей части это были дети, но также и молодые девушки. Довольная своей придумкой, Лаи-Лим обернулась к сыну кузнеца и указала на лотки со множеством всевозможной мелочи. С трудом оторвав взгляд от глаз-звёздочек, Лиалин посмотрел на маленькие глиняные игрушки.       — Выбери любую, и давай распишем её вместе. Я научу, если не умеешь. Это мой тебе подарок за звездоцвет.       Да если бы и умел, Лиалин соврал бы, что нет. Они выбрали забавную свистульку, похожую на крупное яйцо с чуть вытянутым носиком и двумя рядами дырочек. Молодая пара гончаров выдала им коврик, кисти и налила в несколько маленьких плошек густо замешанных разноцветных красок. Лаи-Лим выбрала место чуть в стороне от лавки, на вершине холма, откуда открывался широкий обзор на заставу и горы. Красиво так, что захватывало дух. Но еще сильнее колотилось в груди сердце от степной красавицы, что сидела к нему так близко. Нежный, чуть сладковатый аромат ее волос туманил разум. А густые, чуть загнутые кверху ресницы напоминали трепещущие крылья летних бабочек. Девушка обмакнула в краску кисть, вложила её в пальцы Лиалина и терпеливо повела его руку, помогая легкими мазками наносить несложные витиеватые узоры. Лиалин смотрел, как девичьи пальцы управляют его ладонью, такие горячие и уверенные. Эти мягкие касания совсем не обжигали. А когда рисунок высох, Лаи-Лим решила научить его играть на этой свистульке, ставя дыхание правильно. Мягкий тёплый звук лился над лугом за Торгом, неся в себе радость и печаль, пение птиц и завывание степного ветра.       — Нравится? — Лаи-Лим довольно улыбнулась.       Нравилось. Лиалину очень нравилось. Как от улыбки у неё появляются на щеках ямочки, как ветер шаловливо треплет её волосы, отчего ей приходится часто убирать с лица выбившиеся пряди, как круглые раскосые глаза вдруг становятся узкими смешливыми щёлочками. Младшая из дочерей Ар-Вана оказалась такой светлой, такой тёплой. До этого Торга Лиалин никогда не задумывался о том, каково это — быть в семье не единственным ребенком. У него не было ни сестры, ни брата. Ему было хорошо и спокойно жить в глуши втроём. Его жизнь текла размеренно, неспешно в окружении вековых деревьев. И всё же… *       Привалившись плечом к верстовому столбу с указателями, Най-Лим бездумно взглядом скользил по ярмарке, щурясь от яркого солнца в высоком полуденном небе. Скучающе почесал большим пальцем меж бровей. За спиной шумели скучковавшиеся вокруг расстеленного на траве большого круглого ковра. Каан обернулся через плечо на них, наблюдая со всё возрастающим интересом. Он и сам любил поиграть в асык.       — Это они чем занимаются? — привалился с другой стороны столба Лиалин.       Най-Лим скользнул по сыну кузнеца странным взглядом и, чуть отклонившись, посмотрел на сестру, внезапно вспомнившую о птице и поспешившую за ней обратно к телеге Деяна.       — Нарисовались уже?       — У тебя чудесная сестра, каан. Добрая. Как весенние цветы, нежная. Большая семья — это счастье.       Открытая улыбка Лиалина развеяла последние сомнения в сердце каана. Качнув головой в сторону азартно кричащих и хлопающих себя по коленям людей, Най-Лим вдруг предложил:       — Это игра в асык. Пойдем, научу.       Нашёл глазами Зирфу и махнул призывно рукой.       Оказалось, что асык — это вываренные и выкрашенные в разные цвета суставы сырыка. Заметив детей Ар-Вана, степняки с почтением уступили место на ковре. Игроки дождались, пока каан усядется, и только после этого расселись по кругу, остальные же вновь сгрудились над ними. Зирфа собрала в обе ладони, сложенные чашей, большое количество костей, встряхнула и рассыпала их по ковру. Игра началась. Главная кость «сарка», ярко-алая, прокатилась к худощавому мужичку и стала на бок. Тот задумчиво огладил жидкую бороденку, рассматривая расклад костей, изогнулся неудобно и «стрельнул» ею одним пальцем по другой кости, стоявшей в таком же положении. Сарка подскочила и ударилась в совсем другую кость. Вокруг заайкали и захлопали себя по коленам. Ход перешел к каану. Широко раскрытыми глазами с разгорающимся азартом Лиалин запоминал правила, глядя, как ловко Най-Лиму удавалось «стрелять», не задев при этом другие кости, и как быстро росла возле него разноцветная кучка. Вокруг восторженно шумели. Остальные игроки оказались не так ловки, и Лиалин подмечал, что многие, даже достаточно ловкие и бывалые боялись переиграть каана и этим унизить будущего правителя степи, а потому порой намеренно «стреляли» косо. Най-Лим это тоже замечал и в такие моменты мрачнел. Лину было всё равно, он жил в лесу, и указывал ему только отец. И когда, наконец, до него дошла очередь, стесняться не стал, верно выбирая цель и «стреляя» саркой без промаха. Закрутив волосы на затылке и заколов их отломанной веткой, горящими глазами Зирфа следила за их игрой, всё громче и яростнее поддерживая сына кузнеца. Най-Лим поднял на сестру возмущенный взгляд, но Зирфа и бровью не повела. Зачем ей переживать за брата, который всегда выигрывал у неё? Лучше поддержать сына кузнеца, намного интереснее смотреть, как Най-Лиму «наваляют».       — Ты лишь прикидывался несведущим! — Най-Лим перехватил подбрасываемую Лином в ладони тяжёлую филигранную подвеску с большим радужным камнем, обменянную на победную сарку.       — Ну, правила-то не больно хитры, — с довольной усмешкой Лин забрал выигранное украшение, хороший будет подарок для матушки.       Раскосые глаза превратились в искрящиеся щёлочки.       — Я не могу это так оставить!       Степняк осмотрелся и легонько подтолкнул сына кузнеца в сторону бревна, оседлав которое, раздетые по пояс мужики размашисто бились туго набитыми мешками.       Игривым звукам свирелей и дудочек глухо вторили колотушки и людские голоса. От разгоревшихся костров в тёмное небо снопами с треском взлетали красные искры. Закинув руки за головы, Лиалин и Най-Лим развалились на траве, издали наблюдая за гуляющими меж опустевших ремесленных лавок шумными людьми, они сбивались в кучи, пели, обменивались подарками, венками. Кто-то ещё сворачивал непроданный товар, складывая его в телегу в надежде сбыть на степных базарах.       — Удивительно место — Загорье. Здесь всё иначе… Всё смешалось. Наш народ, ваш народ. Наши обычаи, ваши обычаи… — с затаённой грустью вдруг произнес Най-Лим.       Он любил Великую Степь, синеглавый Стан и свой народ, но там он был старшим сыном вождя. Здесь тоже, Най-Лим не заблуждался, но в Загорье, среди отцовских соплеменников, ему смеялось легче. Здесь у него мог появиться друг. Такой, как у отца Вормир… Такой, как Лиалин. Который не будет склонять перед ним в страхе и почтении голову. С которым можно будет советоваться даже в личном. Друзья для каана — опасная роскошь, так часто говорит матушка…       — Мы обычно остаёмся в Загорье до конца ярмарки. А ты? — он повернул голову к Лиалину.       — Я? — Лин взглянул на каана и вынул изо рта искусанную травинку. Обычно? Обычно он ждет отца в лесу, вместе с матушкой, а не ездит с ним на торжок.— Я с отцом сегодня уезжаю.       Лиалин умолк, ощущение близкой разлуки вдруг нахлынуло особенно сильно. Этот день… такой яркий, шумный, волнительный… догорал алыми всполохами рваных облаков вдоль горизонта. Впервые ему не хотелось возвращаться в лес. Как, должно быть, счастлив каан, имея такую большую семью…       Най-Лим смотрел, как пляшут тени в диковинных глазах нового друга… да, друга. И вдруг захотел спросить, где он живет, где его найти можно? Он спросил Деяна как-то раз, но получил лишь туманный ответы вроде «там, за лесом». В то время Най-Лиму было на самом деле всё равно и спросил он лишь из праздного любопытства. Но сейчас…       — Чего разлеглись? — подскочила к ним Зирфа и, схватив за руки обоих, потянула к взмывающему вверх пламени костра, через который с громким смехом и визгом, крепко держась за руки, с разбегу прыгали пары.       С довольством в глазах Борум смотрел, как под девичий визг его сын прыгает через огонь.       Один.       С дочерьми Траяна.       На спор с кааном.       Кузнец укрыл рогожей купленный товар для дома, зерно и гостинцы для жены. Торг был хорош в этот раз. Всё продал до самой безделицы, а что не продал, то обменял на нужное. Марьяна будет довольна. Поглядывая на сына, запряг в телегу лошадь. Пора. Пора домой.       Най-Лим не стал настаивать и снова звать сына кузнеца с собой. Но взял слово, что однажды тот всё же выберется из леса, чтобы стать гостем в Большом Шатре.       — Ты ведь отпустишь его, Деян?       — Придёт время — и отпущу, — уклончиво ответил Борум, но Най-Лим это принял как согласие.       Они попрощались легко. И лишь с едва уловимой горчинкой в воздухе витал аромат лёгкого одиночества. Но и тот развеялся быстро, однако вместе с желанием оставаться в Загорье дольше. *       Усевшись на сундуке в доме субаша, Зирфа выкладывала сторгованные диковинки возле себя ровными рядками, ещё раз придирчиво осматривала, заворачивала в тряпочки для сохранности и вновь убирала в заплечный мешок.       — Может, утром вернёмся в Стан? — взглянула на брата. — Кони отдохнули. Мы ведь здесь уже третий день. Ну, а нет — так дядька Ний даст своих взамен.       Девушка подняла вопросительный взгляд на субаша, тот сделал вид, что призадумался и даже приобиделся, что так быстро в этот раз уезжают. Но в душе испытал облегчение. Он обещал Мин-Лиам заботиться о её детях и выполнял обещание, но… если они уедут поскорее, возражать не будет. А потому согласился.       — Раз так, — качнул головой Най-Лим, — отбываем утром, по первой заре.       Высокий воин занёс два ушата воды и поставил их в углу. Каан неприятно узнал в нём того, кто прикрикнул утром на кузнеца. Выходит, не ошибся, арат и впрямь был из ближайшего окружения субаша.       — Кои-Ван, — окликнул его Ний. — Скажи, чтобы хлеба, мяса и узвара принесли.       — Я сам принесу. — Кои-Ван мазнул взглядом по наследнику и вышел.       — И просто чистой воды, — негромко попросила Лаи-Лим вдогонку, устало преклонив голову к плечу брата.       Но вместо деревянного ковша с простой водой арат принес ей кувшин из мутного стекла, в котором плавали пурпурные мелкие цветы.       — Это цветочная вода, младшая дочь Ар-Вана, она чистая и освежающая. Она достойна быть выпитой тобой.       В расписную пиалу полилась душистая вода. Маленькие цветочки тонули и вновь всплывали, качаясь, будто на поверхности Запретного пруда. Подавая чашу, арат случайно коснулся девичьих пальцев. Но не испугался и не пал ниц, а, будто лаская, скользнул по ним снова, не давая опрокинуть опрокинуть пиалу и расплескать воду. Лаи-Лим подняла на дерзкого воя изумлённый взгляд и замерла. Длинные, узкие глаза с чуть вздернутыми уголками, темные и сияющие подобно звездной ночи, смотрели на нее с нескрываемым восхищением. И вместо того, чтобы рассердиться, Лаи-Лим внезапно необъяснимо разволновалась. *       Однако по первой заре покинуть заставу не удалось. Кешик Фатар, назначенный лично ясулом Вормиров головой охранного отряда, ночью свалился с дозорной башни, сломав при этом обе ноги и руку. Най-Лим поначалу даже принял эту весть за нелепую шутку, но когда всё оказалось нахмурился, захватил с собой посконный плащ и кинжал, подаренный кузнецом Деяном и поспешил за кешиком к лекарю.       Гэр лекаря оказался довольно просторным и насквозь пропитавшимся особым запахом трав и кореньев. Опустившись на колени и уткнувшись головой в пол, круглолицый крепкий знахарь протяжным голосом поприветствовал каана.       — Кто это сделал с тобой? — Най-Лим быстро прошел внутрь и склонился над Фатаром. Дородный, смуглый, крепкий воин сейчас был устрашающе бледен и слаб. Обе его ноги и поврежденная рука были надежно обездвижены ремнями и палками.       — Это только моя ошибка, — Фатар попытался подняться с лежанки для приветствия и покаяния, но был остановлен кааном. — Мне показалось, что я видел смутные тени и решил преследовать их в одиночку. Однако оказался небрежен и оступился. Если бы не тот парнишка не нашел меня и не притащил на себе…       — Как такое возможно? — подоспевшая Зирфа обвела собравшихся цепким взглядом и повернулась к вошедшему в гэр вместе с ней субашу Нияну. — Надо расспросить людей. Фатар давно служит в Стане и не мог…       — Этот случай будет тщательно расследован мной лично. И если это не нелепая случайность, а чей-то злой умысел, поверь своему дядьке, Зирфа, живыми они не уйдут.       — Ний чуть заметно качнул головой и арат, стоявший позади него склонился в поклоне и стремительно вышел прочь.       Чувство саморазочарования горечью оседало в сердце Фатара. Впервые ясул не сопровождал детей Ар-Вана лично, а доверил ему, Фатару. А он что? Переломал себе руки и ноги! И даже не в бою, а по глупости! Такой никчемный! Каан не верил, что он оступился сам, но Фатар точно знал, что его никто не толкал и никуда не заманивал. Единственное, что по прежнему беспокоило — это те странные тени, но сейчас он бы уже не поручился были ли они на самом деле или привиделись спросонья. Поднятый детьми Ар-Вана шум лишь сильнее ввергал его в пучину стыда.       — Случайность или нет, пока неизвестно, а потому беспечность недопустима. Я выделю вам своих лучших аратов для сопровождения в Стан.       И только тогда Най-Лим вспомнил, что Фатар говорил о неком своем спасителе, и пожелал его видеть. Из полумрака на свет от очага выступил въерошенный молодой кмет в перепачканной грязью и кровью хатанге и исцарапанными руками. Он почтительно опустился перед кааном на колени, коснулся лбом земли и только после этого вновь поднялся на ноги, не смея однако поднять глаза. Най-Лим неприятно нахмурился, в спасителе своего кешика, он узнал вчерашнего наглеца с Торга. Обернувшись к Фатару, Най-Лим взглядом спросил— это точно он?       — Да, каан, это он услышал и нашел меня, а потом на себе принес к знахарю, — с готовностью подтвердил кешик. — Я ему обязан жизнью.       Чуть задрав подбородок, отчего стал выглядеть немного отстраненно и даже надменно, Най-Лим заложил руки за спину и шагнул к несмевшему шелохнуться кмету.       — Какую награду ты хочешь за спасение кешика Фатара?       — Только защищать Большой Шатер и тебя, каан. Иного мне не нужно.       Такие, полные преданности и благочестия слова, никак не тронули сердце каана. И всё же… умелые араты нигде не бывали лишними, и уж тем более в Стане. Переглянувшись с Нияном и получив от него безмолвное согласие, Най-Лим принял решение.       — Напомни свое имя, кмет.       Арат поднял взгляд и впервые открыто посмотрел на каана:       — Кои-Ван.

***

      Звёздный свет мягко лился сквозь небольшое окно, кружился в сверкающей пляске пылинок. Завораживающе красиво. За окном вновь шумел лес и было тихо-тихо. Лиалин устало закрыл глаза, на губах блуждала задумчивая улыбка. Пальцы расслабленно поглаживали глиняную свистелку размером с крупное яйцо и с парой отверстий, которую они с Лаи-Лим расписывали вместе. Иметь сестру… это вот так… тепло? Он не хотел места Най-Лима. Совсем нет. Но если бы у него была сестрёнка… такая же тёплая, как Лаи-Лим, разве не было бы это чудесно? Ему всегда было хорошо в их лесном доме втроём. Но… вчетвером им было ещё лучше. А матушке легче и веселее.       Перевернувшись на другой бок, Лин повёл затёкшим плечом, ещё помнящим бой на мешках с Най-Лимом. В том, что Лиалин плечо себе отшиб, наследник виноват не был, Лин сам на бревне не удержался.       — Ты чего как в первый раз? — усмехнулся Най-Лим, помогая сыну кузнеца подняться.       — Так я и в первый.       Ох и ворчала мать, пока с нажимом натирала синяки мазями. А Лиалин, опустив голову, прятал улыбку да искоса поглядывал на отца.       — Ты посмотри на него, отец! Я ругаю, а он улыбается! — всплеснула руками Марьяна.       Лиалин отрицательно мотнул головой и сгорбил спину, подставляясь под материнские руки.       Мысли становились ленивыми, вязкими, постепенно растворяясь в темноте.       Свет… Слепящий обжигающий свет… Вновь и вновь обрушивался на него, желая сковать, сжечь, поглотить навечно.       Лиалин распахнул глаза. Грудь высоко вздымалась от рваного дыхания, а сердце суматошно колотилось. Едва не свалившись с широкой лавки, Лин ухватился за край тюфяка и дрожащей рукой стёр со лба холодный пот. Сел. Коснулся руки и стиснул зубы от боли. Ожог пульсировал багровым от запястья до локтя.       Эти сны… Эта девушка. Он не видел её лица, не слышал её голоса, но абсолютно точно знал, что она существует не только в его снах. И она убивает его.       На ощупь добравшись до двери, Лин вышел на крыльцо. Так же на ощупь, по стене, спустился к бочке с дождевой водой, в которой сияли звезды, и окунул в неё голову. Холодные капли стекали по шее под рубаху, заставляя ёжиться. Только тогда мысли прояснились, а дыхание выровнялось. Обессиленно опустившись на остывшую землю, навалился на бочку. Прохладно. Тихо. Хорошо.       Сколько Лиалин себя помнил, они с отцом и матерью всегда жили в этом лесном домике. У него не то что врагов, и знакомых-то не было… до торга.       И всё же она ищет его. И почти нашла…       Лин коснулся ожога. Тот больше не болел, побледнел и лишь слегка саднил.       За кустами послышался странный храп. Раздался хруст ломающихся веток, и во двор въехал всадник. В чистом свете звёзд ярко сияли его доспехи. Огромный рыжий конь под ним храпел, изрыгая из ноздрей пламя. Лиалин в немом изумлении смотрел на гостя, не до конца понимая: проснулся ли он или всё же нет.       Наконечник копья осторожно коснулся остриём его подбородка, вынуждая Лина подняться на ноги. Сердце тяжело и испуганно ухало в груди.       — Он? — спросил всадник у кого-то.       Вновь затрещали кусты, и из чащи выехали ещё двое, в броне и всеоружии. Следом ещё трое. Один из них спрыгнул на землю и, откинув глубокий капюшон, направился к затаившему дыхание Лиалину. Это была девушка из его снов. Лин узнал её… Белые волосы, выпавшие из капюшона, рассыпались по плечам сияющим облаком. В сердце будто кто-то дёрнул тугую струну. Прекрасна…       — Да, — едва слышно произнесла она, и Лин инстинктивно попятился вверх по крыльцу.       Сверкнуло занесённое копье.       Лин распахнул глаза. Грудь высоко вздымалась от рваного дыхания, а сердце суматошно колотилось. Едва не свалившись с широкой лавки, Лин ухватился за край тюфяка и дрожащей рукой стёр со лба холодный пот — и только тогда понял, что это всё только видел во сне. Он сел и коснулся руки, проверяя видение. Боль обожгла руку так, что перехватило дыхание, скрутило тело. Закусив до крови губу, чтобы не разбудить стоном отца с матерью, Лин уткнулся головой в колени и тихонько мычал. Когда боль притупилась, юноша, шатаясь, добрался до полатей и тронул отца за плечо. Надо разбудить. Если всё в видении правда — скоро к ним нагрянут незваные гости. И она.       Борум слушал сына внимательно. Не удивлялся, ничего не спрашивал. А когда Лиалин умолк, взволнованно и будто испуганно глядя на него, молча обернулся на жену, смотревшую на них спросонья растерянно. О чём он думал в этот момент? Сожалел ли он, что оставил найдёныша в живых? Нет, ни мгновения. Если удалась его задумка… А если нет, то всё равно не жалел. И знал, что Марьяна с ним едина. Откинув крышку пристенного ларя, кузнец извлёк что-то тяжёлое, размотал с него тряпку. В неверном свете трёх лучин сверкнул рунической вязью молот.       — Давно я тебя не брал в руки, старый друг.       Могучая рука кузнеца сжала рукоять, и по молоту побежали белые блики, точно звёзды в водной глади отразились. Плечи Борума расправились, и даже само лицо его преобразилось, утратив старческую мягкость.       А во дворе уже ржали, храпели кони. Бряцали оружием всадники. Кудахтали перепуганные фархи и перелетали через поваленный плетень.       Марьяна крепко и ласково сжала руку сына, передавая ему своё спокойствие. Лиалин поднялся было за отцом, но она удержала его, усадила обратно.       — Твой отец справится сам.       И Лиалину показалось, что она хотела добавить: «Ты даже не представляешь, какой он», — но мать так ничего и не произнесла. Просто успокаивающе похлопывала по его ладони.       Распахнув дверь, Борум окинул «гостей» изучающим взглядом. Забавно. Не только людей послали за ними Перун и Дашуба, но и нечисть призвали. Бестелесные тени лаум кузнец не глазами видел — где их в темноте разглядишь? — но чуял. И не только лаумы пришли. Многих призвали братья-правители. Молодцы. Наказ Рода помнят, тёмных и светлых не делят на плохих и хороших. Вот только зря они их за сыном его прислали, да ещё под началом Поревита, что сейчас направлял на него своё копье. И как упёртому вояке объяснить, что не стоит ворошить осиное гнездо? Не отмашешься.       — Уходи, Поревит. Мы с семьёй живём тихо, мирно. По гостям не ходим и гостей не жалуем. Ступай своей дорогой, а нас не трогай, — кузнец перехватил молот и махнул всаднику на лес.       Может, молодняк, что пришел с Поревитом в ночи, и не знал, а вот воевода Дальней Заставы этот молот помнил и намёк хозяина лесного домика понял. Вот только уходить он не собирался, только недобро усмехнулся в ответ:       — Ты кого семьёй назвал, Борум? Тварь ненасытную, что всем миром ищем, а ты его тут прячешь? Выродка сайрийского в сыновья взял?       Позади послышалось беспокойство. Хоть краем уха, но о побратиме Сварога знали все.       — Забирай жену, Борум, — поубавил спесь Поревит, но копьё не опустил. Предатель есть предатель. — И уходи, останавливать не стану и отступничество твоё перед Перуном не упомяну. А коли тревожишься за выродка, то слово даю, убью его быстро. Мучить не стану.       Факелом взмахнув так, что пламя засвистело и едва не погасло, воевода подал знак ломать дверь избы.       Плохо было слышно, слишком толстые доски, да ещё обитые шкурой. Лиалин взялся за ручку и толкнулся в дверь: тревога за отца разъела ночной страх. Заперто. Голоса во дворе становились громче, яростнее. Выродок? Прятал?       — О чём они говорят? Мама? — глядя в расширившиеся глаза матери, он догадывался об ответе сам.       Марьяна судорожно сглотнула, зажгла лучину и потянулась за узорчатым платком.       — Сынок…       — Что ж, не вышло по-доброму, — Борум размахнулся и с силой ударил молотом о землю.       Хлопок. Оглушительный. Бросив поводья, Поревит зажал уши руками в попытке заглушить разрывающий голову свист. Содрогнулась земля, что волна по воде, прокатился по ней гнев кузнеца, сдувая пришлых и незваных, подобно букашкам, пригибая деревья к земле, ломая их, кроша в щепы. Последнее, что Поревит видел — это как его воины пытались закрыться плащами. Нелепость.       Чем громче становились голоса — тем сильнее тяжелели сжатые в кулаки ладони Лиалина. Тёмное поднималось в его душе, словно топь болотная засасывала светич его, лопалась огромными пузырями в голове.       По полу зазмеилась чёрная позёмка, едва различимая в дрожащем слабом свете. Женщина испуганно подобрала ноги на полати.       — Сынок!       Свистящий звук снаружи смешивался с криками людей и ржанием коней, нарастал, пока не превратился в грохот и звон. Рухнула кузница…       — Отец! — Лин что было сил ударил в дверь.       Вместо кулака крушила дерево в мелкую крошку кромешная тьма, разносимая невидимым ветром по дому. Сзади истошно закричала мать. Окутанный тёмным облаком, Лиалин выскочил из дома, слетел по ступеням, отшвырнул кого-то прочь, не разбираясь! Он спешил! Спешил к отцу! Он видел его в зареве пожарища, охватившего двор. Уставшего. С молотом в руках. А вокруг то ли тени, то ли люди. И кони из его снов, что дышат огнём. И всадники в сияющей броне.       Изогнулись, застонали дерева, вздыбилась земля их корнями, испуганно заржали кони. Где-то далеко послышался волчий вой.       Да! Ко мне! Бросая клич о помощи в темноту, Лиалин схватился за рогатину и кинулся на выручку к отцу.       Яркая голубая вспышка озарила двор. Нестерпимая боль прожгла Лиалина насквозь, срезая его на бегу. Он слышал, теряя сознание, как хрипели и вставали на дыбы кони. Видел, как с воплями падали в чёрный клубящийся дым их седоки, а едва коснувшись земли, рассыпались в прах. Их перекошенные ужасом лица терялись во мгле. И отца.       Могучие руки кузнеца крепко обняли, защищая его от всего мира. Или защищая мир от него…       — Сын…       Холодно. Затёкшие и замёрзшие пальцы болезненно покалывало. Лиалин открыл глаза и уставился в серое небо. Скоро будет дождь.       — Отец, — Лин тронул за плечо лежавшего у него на груди отца, а тот вдруг резко осел пеплом.       Тяжёлые крупные капли дождя упали на землю. Раскатисто громыхнуло. Прокатилось эхом над лесом. Хлынул ливень. Намокший пепел стекал тёмными ручейками по коже, впитывался в рубаху. Лиалин дрожащими руками стирал его с лица и шеи, размазывая ещё сильнее, пока не нащупал на груди подвеску. Поднял её к глазам — маленькое серебряное деревце вверх корнями болталось на кручёной веревочке, на стволе ясно просматривалась незнакомая руна. Опустил обратно на грудь, прижав покрепче ладонью. И только тогда увидел над угасшим пепелищем одиноко торчавшую в небо почерневшую печную трубу — всё, что осталось от их дома. Мама…       — Мама! — полный горя крик вырвался из груди и, подхваченный грозовыми раскатами, пронёсся над верхушками деревьев. Прижав ладони к лицу, он кричал. Кричал так, словно в нём выжигали светич. А потом мир потух.       Прозрачная слеза сорвалась с ресниц, чернея, и тяжёлой тягучей каплей упала на землю, отравляя её. Где-то вдалеке застонал лес, как тогда, когда свет Сайрийи принёс на Мировяз дитя Хёлля; взвыли даврахи, приветствуя новых собратьев. И на ослепительно-чистой энергии Мировяза растеклось ещё одно чернильное пятно.