Их назовут богами. Книга 1. Седьмая Башня

      Высокий посох всё глубже вдавливался в сырую после ночного дождя землю. Стылый ветер тянулся меж ветвей, шелестел мокрыми листьями. Прове перехватил посох другой рукой, размял затёкшую ладонь, не сводя с девушки горящего цепкого взгляда. Звёздный свет отражался в лужах и оторопело распахнутых глазах.       — Что? — выдохнул, с жадной надеждой всматриваясь в испуганное девичье лицо. — Получилось? Они нашли его? Они одолели его?       Застыв каменным изваянием, Зоря прижимала к груди сцепленные ладони. Её пальцы ещё хранили тепло его кожи. Так близко. Он подпустил её так близко… Голубые глаза полнились слезами. Ядовито-горькими.       — Я не слышу его, — наконец прошептала она. — Не слышу. Там такая тишина.       Девушка вздрогнула и, не в силах больше стоять, пошатнувшись, стала оседать на землю, будто превратилась в тряпичную куклу.       — Зоря! — крепкие руки брата подхватили её у самой земли. — Зоря!       Обхватив её за плечи, Радогост легко поднял её на ноги. Запрокинув голову, сестра смотрела на него пустеющим взглядом, так звёзды поутру гаснут.       — Они все умерли, — одними губами прошептала она. — Все. И Поревит с дружами тоже. И он. И его семья. Рад, он не дикий зверь. У него были матушка и батюшка, он любил их.       — Он зло. Он — порождение Тьмы. — Слышащий распрямил старческие плечи и даже не прятал довольный взгляд. В нём не было ликования, и сожалений о гибели Поревита тоже, только твёрдая убеждённость, что всё сделано верно. И от этого даже дышаться стало легче. — Он — Мировязова погибель. Если у него есть сердце, то оно черно и холодно. Ты всё правильно сделала, девочка. Наконец-то Равновесие восстановится.       Но Зоря его совсем не слушала и не слышала, всё глубже погружаясь в себя. Слёзы катились из небесно-голубых глаз бесконтрольно, как капли дождя, Зоря захлёбывалась ими.       — Он жил в лесу. Это мы к нему пришли. Столько криков! Столько боли! Всё черно. Там одна смерть, одна тьма! Рад, это я их привела к нему! Все их смерти — моя вина. Моя вина.       Она попыталась отодвинуться от брата, выпутаться из его объятий, но те становились лишь крепче и сильнее прижимали её к широкой груди. Зоря сопела, громко всхлипывала, полурычала-полустонала, била кулаками его в грудь, желая вырваться. Безуспешно. А когда поцелуй коснулся её макушки, вцепилась в его рубаху и громко навзрыд разревелась. Светич в груди горел невыносимо жгучим пламенем, таким же, в котором сгорел и сам сайриец, и его дом, и его семья, и родовичи, что пришли за ним. Она ревела горько, пока не потеряла сознание. Подхватив её на руки, как пушинку, Радогост поднял на Прове тяжёлый предупреждающий взгляд. Но старик не боялся Сварожича. Всё, что он делал — во имя Мировяза. Всё, что он делал — во спасение своего народа. Теперь, когда ясный светич Зори отравлен виной за гибель невинных людей, а сайриец мертв — чаши Равновесия больше не будут раскачиваться и очень скоро всё вернётся на круги своя. А Зоря… что ж, поплачет и успокоится. Мировяз должен быть доволен, его дитя живо. Всё получилось. Всё получилось.       Улыбаясь своим мыслям и не глядя больше на Сварожича с сестрой, Прове двинулся в сторону своего дома, устало опираясь на посох. Сегодня он будет спать без тревог.

***

      Жёлтые лапы уверенно и привычно окольцевали крючковатыми когтями руку Траяна. Светлая, почти белая с серой рябью птица огляделась сурово и, выпрямившись, встрепенулась, будто поторапливая. Едва ленточка с посланием развязалась, как сокол взмыл в небо, стремительно набирая высоту несколькими взмахами, и понёсся вперед. Соколы Леда не парили в небе, распластав свои крылья, как степные ара́хи.       Быстро раскрутив крошечный свиток, Траян победно улыбнулся. Вести, что принесла птица из Ирия, оправдали его надежды и долгие лета поиска. Это было важно, очень важно. Сунув свиток за пояс, он быстрым шагом направился в Запретный сад, где, расположившись на подушках, отдыхала Мин-Лиам. Пруд с заводью под ракитами, мостик через него к тенистому навесу-шатру — всё это создано по его настоянию, как и терем с Вершими Палатами вместо Большого Шатра Чаддара. Став новым Ар-Ваном степных племён, Траян всей душой стремился соединить Великую Степь с Родовыми Землями, переплести их привычки, обычаи и нравы, как девицы переплетают косы, сделать единым целым. Он не требовал от степняков оставить кочевую жизнь, но все, кто устал и желал покоя — получал его с избытком, и вскоре всё предгорье обросло полустановищами-полудеревнями, разрастающимися всё глубже в степь, на полях поднялась и распушила свои мягкие, пушистые хвосты щирица и засеребрилась марь. В своих устремлениях Траян добился немалого, а задумки были ещё больше и шире, но тяжёлым камнем на сердце лежал долг перед Чаддаром и Саттаром, а после горьких слов, брошенных Мин-Лиам в ссоре, он стал ещё тяжелее.       — Я сдержал обещание, что дал твоему отцу! — Траян передал Мин-Лиам небольшой свиток. — Тот, кто виновен в гибели Саттара — убит. Твой брат отомщён.       Жадно вчитываясь в строки, женщина светлела ликом на глазах. Даже обида, что пролегла меж ними глубоко и надолго, будто поубавилась. Большое сердце Матери степных народов сумело принять сына своего Ар-Вана, но гордое сердце Мин-Лиам простить мужу связь с Ниамой не могло. Но сейчас, в одно мгновение всё стало незначительным. Подруга юности безмятежной теперь мертва, а ночи по-прежнему сменяются днями. Их жизни с Траяном связаны до самой смерти, неразрывно, так стоит ли превращать будущее в неподъёмное бремя?       — Ты поэтому откладывал отъезд в Приморье? — Мин-Лиам обернулась к мужу, и височные филигранные украшения отозвались тихим позвякиванием.       — Да, — Траян привычным движением погладил её по плечам и на мгновение залюбовался.       Мин-Лиам была хороша, хороша невероятно своей непривычной глазу родовича красотой. Он не стыдился своей измены, ибо не считал её таковой. Верность стоит хранить родной земле, друзьям и любимой. Но хотя его сердце не билось чаще рядом с Мин-Лиам, их связь была более глубокой и сложной, чем любовь. Они вместе ткали мирное полотно жизней их народов. И ради этого он мог отказаться от многого, что и сделал. И Мин-Лиам его понимала, как никто другой.       — Но дальше откладывать не стоит, раз уж приглашение ксана Тарсир-Гавани принято мной.       Мин-Лиам согласно качнула головой и принялась расплетать косы. Союз с мореходами существенно бы расширил границы торговли племён Великой Степи. А благосостояние своего народа Ай-Ван изначально поставила во главу угла, считая своей первейшей обязанностью. Траян на это смотрел чуть иначе, нежели она: и приморцы, и степняки — пришлые на Мировяз, что сродни пустить в свой дом на постой бедствующего чужака, а тот не только остался насовсем, но и хлопот добавил. Раньше родовичи именовали себя мировязцами и никогда не воевали в своем мире, не с кем было, а теперь, хоть Мировяз всё ещё был их домом, но с той поры делился на Родовы Земли, Великую Степь и Приморье. Сколько крови пролито, сколько сил положено, чтобы восстановить мир. А всему виной треклятый Кастун. Ну, да мир его праху. Юная Мара своей хрупкой ручкой стёрла эту чернь ненасытную в пыль. Траян вздохнул и коснулся носом макушки Мин-Лиам. Да, мир дёшево не даётся. Высока его цена. И пути к нему… разные.       Время, назначенное для отъезда, наступило, и во дворе нетерпеливо били копытами кони. Лаи-Лим птичкой спорхнула с крыльца и прижалась к отцу, уткнувшись головой ему в грудь. Траян ласково гладил дочку по волосам, объясняя, что дела эти неотложные, но вернется он скоро, до первого снега. Странная тревога теснила грудь. Вроде Стан покидать не впервой, но сейчас внутри всё переворачивалось от необъяснимой тоски. Воистину необъяснимой, ведь стены Стана высоки и крепки, а врагов у Великой степи давно нет, да и быть не может. Им с Перуном делить нечего, а приморский ксан понимает, кто хозяин на Мировязе. Оттого, кстати, и пригласил Траяна к себе, ведь Чаддара считал таким же пришлым и знаться с ним не желал.       Зирфа, самая старшая из детей, чуть грубовато оторвала сестру от отца, с насмешливым цыканьем утирая ей слезы. Сыновей обнял крепко, обоих сразу. И только теперь заметил, как выросли они, как расправились в плечах. Жаль, что Мин-Лиам оказалась непреклонна в своём решении оставить мальчиков в Стане. Поездка в Приморье стала бы бесценным опытом Най-Лиму, как каану. Траяну даже виделась в этом возможность стать ближе с Ириганом, которого любил много больше других своих детей, но которого даже обнять опасался лишний раз, чтобы не поползли ненужные слухи, ополчившие бы против его младшего сына биев и угедов. Но Мин-Лиам возражала, пока Ар-Ван в отъезде — каан должен хранить Большой Шатёр. И Траян не стал спорить, стремясь не шатать восстановившийся в их семье покой.       — Друг мой, надёжа моя! — Ар-Ван отпустил сыновей и обернулся к Вормиру. Чуть приобняв за плечо друга и соратника, Траян отошёл с ним в сторону. — Оставляю на тебя самое для меня ценное. Береги их. А о Племени Мин-Лиам позаботится. Я знаю, тебя, как и меня, тревожит Предгорье. Дела там творятся худые. Но ты к Нию один не езди, меня дождись. Я вернусь скоро, и вместе к нему наведаемся. А пока сбереги мою семью. Что-то тошно мне на душе. Тягостно как-то… И ехать надо, и не хочется. Я вот что, вчера отправил Перуну с Дажем сокола, чтоб они в Стан поскорее Варкулу с войском направили. Не доверяю я бию Гурсе, он только кажется тихим и слабым, но сам змее подобный. Когда Саттар погиб, Гурса своего сына на кур-тае в кааны прочил, как ближайшего и старшего средь всех возможных наследников по родовым ветвям Чаддара. А не вышло. Думается мне, что и сам старый вождь погиб не только лишь от горя, но то дела прошлые да и я ничего не сумел тогда на Гурсу найти. Но вижу, как он волком смотрит на мой терем и моих детей, особенно на Най-Лима.       — Так не лучше ли тогда позвать Мин-Таши? — тихо, так чтоб только Траян его слышать мог, спросил Вормир. — Он Мин-Лиам брат кровный, да и Большому Шатру…       — Нет, — нетерпеливо осек его тот. — Свою семью я могу доверить только тебе и Варкуле.       В задумчивости Вормир взглянул на друга, не бывало с ним такого раньше, чтоб он маялся перед дорогой. Успокаивающе похлопал его по плечу. Траян окинул двор, дом, Стан долгим взглядом. Обнял Мин-Лиам. И дал знак выдвигаться.

***

      Огонь в очаге жадно лизал вновь подброшенные дрова, взамен щедро даря тепло. Пальцы медленно поглаживали тонкие веточки серебряного деревца, корнями цеплявшегося за потемневшую верёвочку. Лиалин задумчиво смотрел на танцующие языки пламени, что отражались в его бирюзовых глазах темными всполохами. Если бы листва не сменила цвет, а листья ардры не стали иглами, он бы пожалуй и не понял — сколько дней минуло с той страшной весенней ночи, когда стрёкот ночных насекомых, убаюкивающе-мирный, разносился над опустевшей поляной.       Ничего не осталось от дома. Ничего не осталось от матери. Даже подвеска, что Лин выиграл на Весеннем Торге, почернела, растрескалась и раскрошилась. Всё обратилось пеплом. А когда прошёл дождь, то и его не осталось. В землю ушёл. В безумии Лиалин скрёб руками землю, шептал, призывая, как когда-то давраха. Но чёрный дым, что окутывал его, подобно облаку, лишь глубже напитывал поляну. В тот день до самого заката Лин пролежал на сырой земле. Но сколько бы ни просил, сколько бы ни звал — ни отец, ни мать не откликнулись, не вернулись. Даже во снах. И его с собой не забрали. А дальше… Дальше наступила пустота. Слёзы закончились, и нечем стало оплакивать утрату. Только бездонная, всепожирающая пустота, через которую не пробивался ни гомон птиц, ни шум ветра, лишь тревожный вой даврахов, шныряющих около, и тяжкий стон деревьев — многоголосый и тоскливый, словно голос его омертвевшего сердца.       Замерло время в бездушном мороке, расцвели и увяли травы, а он всё бродил по пепелищу. Бесцельно. Просто переставлял ноги, оставляя после себя сочащиеся чёрным следы. Где-то спал. Что-то ел. А в памяти будто пчелы над цветущим лугом роились воспоминания. Чем дальше — тем больше… больше… больше… Матушкин горячий хлеб, матушкины ласковые руки, ласковые речи, отцовские наставления: как молоток держать, как рыбу тащить, как веслом править, как мед собирать. Воспоминания путались, сливались, стирались, возвращались вновь. И вдруг в этом лихом водовороте из тёмных глубин стали подниматься иные образы, иные голоса, иные чувства — тяжелые, жгучие, сильные. Будто чужие, но Лин точно знал — его. И эти новые воспоминания кипучими волнами яростно обрушивались на его сознание. И он захлебывался в них. Вспышками синих зарниц полыхала память. Он слышал как кричала от боли, погибая, прекрасная планета. Это он ее сгубил. Он не просто видел это, он буквально все телом ощущал, как когда-то поглощал жизненные силы целого мира по имени Сайрийя. Он тогда только появился и его не тревожили страдания принявшего его мира. Он хотел жить, хотел есть. Он взял от Сайрийи всё, что успел, пока она не сбросила его сюда, на Мировяз.       Память перенесла его на ту поляну, где много лет назад подобрал его могучий мировязец. В сверкающих зарницах Лиалин смотрел, как тот, кого он потом будет много лет называть отцом, посреди поваленного леса обломанных веток и древесной щепы находит его и заворачивает в свою теплую рубаху, как приносит его в свой дом и отдает своей жене.       Вот так.       Он всё вспомнил. Всё.       Нет у него отца Борума и матери Марьяны тоже нет. И почти загубленная им Сайрийя ему не мать. У него вообще нет матери и нет отца. И быть не может, ведь он был создан целым миром — Хёллем — для восстановления великого Равновесия. Необходимая Тьма вопреки Сияющему Дитя Мировяза. Смертельный яд для самого этого мятежного мира. Он никто. Он ничто. Безымянный. Обезличенный.       Недавно прошел дождь и от порывов ветра в глубокой луже дрожала вода. Опустив глаза на свое отражение, Лиалин больше не увидел в нем себя. Оттуда, из темной воды, на него смотрело изможденное полумертвое, грязное существо. Опустившись на колени он дрогнувшей рукой коснулся отражения, наконец понимая, что это и есть он. Живот скрутило болезненным спазмом. Выгибая дугой, Лиалина рвало черной, густой массой. И он теперь знал ей название — скверна.       О том, что он всё ещё жив, Лиалину напомнили первые осенние ночные заморозки — ноги замерзли. Перевернувшись на спину и уткнув их во что-то теплое, Лин долго и бездумно смотрел в полное мерцающих звезд ясное ночное небо, пока то не начало светлеть, а сам он не озяб окончательно и не потянул теплую шкуру на себя. Тут же в ночной мгле вокруг него повспыхивали красные огоньки и раздалось настороженное звериное ворчание. Протянув руку, он ухватился за косматую холку ближайшего давраха и поднялся с земли. Увидев пробуждение хозяина, стая тоже поднялась на ноги. Стволы деревьев вокруг тоже неестественно зашевелились, будто по ним сползало на заиндевелую траву нечто огромное. Послышалось приглушенное похлопывание крыльев. Лин замер и хмуро всмотрелся в темноту. Раздались треск ломающихся ветвей и звуки, будто кто-то неспешно и осторожно раздувал кузнечные меха. Резко повеяло жаром, затрещали подожженные сучья и вспыхнул огонь, высвечивая огромных крылатых змеев.       — Ха-ал, — дыханием ветра полетело над поляной в небо их тихое приветствие.       Так вот кто его всё это время охранял… Твари, которых он же и создал, отбирая жизнь у существ этого мира. Теперь Лин понимал, о чем кричал тот воин в ночи. Но… Лиалин медленно осмотрел свои создания… Может, они и выглядели устрашающе-зловеще, но у него внутри ничего не дрогнуло. Ни испуганно, ни радостно, ни благодарно. Ему было всё равно. Окинув, освещенную костром поляну, он только теперь заметил вдалеке на пригорке кузницу, уцелевшую лишь оттого, что стояла на отшибе и едва переставляя ноги, шатаясь побрел к ней.       Дрогнувшей рукой он отворил скрипучую дверь кузни. Из стылого сумрака на него дыхнуло мертвящим сырым одиночеством. При отце всё было не так. В горниле стоял жар, а отблески огня плясали на стенах. Кузня шипела закаляющимся железом, звенела ударами молота, потрескивала трудяжным пламенем.       Чернеющее жерло кузнечного горна, казавшейся теперь бездонным, безмолвно разевало свою пасть, будто хотело поглотить и без того пустой взгляд человека. Лиалин шагнул ему навстречу и разжёг огонь. Потянуло дымом, робко затрещал хворост, и кузня ожила. В углу поблёскивали заготовки для поковки. Присев на корточки перед ними, Лин неуверенно коснулся пальцами в надежде, что они ещё сохранили тепло отцовских задумок. Но это были просто куски железа. На лавке нашёлся отцовский кожух. Лиалин потянул отцовскую одёжу на себя. Кожух тяжело шоркнул по лавке, и из него выкатился завёрнутый в белое, расшитое красными солнцами, полотно меч. На мгновение застыв в изумлении, Лин поднял находку, поднёс к свету. Одного взгляда хватило, чтобы понять — это ковал не отец. Но кто бы то ни был, ковал будто для него, для Лиалина.       Рукоять удобно легла в руку. Взмах. В отсветах пламени блеснули на лезвии незнакомые руны. Пальцы с интересом скользнули по едва заметной гравировке. Да нет, руны как раз знакомые, вот только в слова они собраны непонятные. Одно только разобрал: то ли зарница, то ли заря, то ли озаряющий. Забавно, с его именем созвучно. Именем… Внутри шевельнулось что-то странное, болезненно-колючее. И в залитой скверной памяти вновь зазвучал матушкин голос, зовущий его по имени. Слёзы калёным обручем сдавили горло. Широко разевая рот, будто рыба, вытащенная на берег, Лиалин содрогнулся в немых рыданиях, вдруг осознавая заново себя, небезымянного, и свою потерю.       А огню было всё равно. Накормленный сучьями и углем он весело потрескивал. Глядя не его жаркое, бойкое пламя, Лин успокоился, просунул руки в рукава кожуха, запахнулся поплотнее, пододвинул лавку к разгоревшемуся очагу, положил меч подле себя и впервые заснул, а не просто провалился в небытие.       Сколько длился этот сон, Лин не знал, но когда открыл глаза, лес уже накрыла ночь. Первая ли… третья ли… После недолгих поисков в небольшой подсобке нашелся кусок мыльного камня, пара склянок с лечебными мазями для ран и ожогов, расшитый матерью рушник, отцовская старая рубаха и тугой сверток, перемотанный браным поясом с украсами в виде узлов на концах. Нити, из которых был соткан пояс, прошлой весной большими мотками привез матери отец, Лин точно помнил. Так вот для чего… В освобожденной от перевязи ткани оказались две бережно свернутые рубахи — шерстяная, мягкая и теплая, и полотняная, синей нитью расшитая по вороту и рукавам. Ледяная вода из бочки для дождевой воды жидким огнем омывала грязное исхудавшее тело. Стиснув стучащие зубы, Лин трясущимися руками шоркал обмылком кожу, тер с необъяснимым остервенением, обливался из ковша, смывая размокшую грязь и намыливал вновь руки, ноги, лицо, волосы. Всё тело. Успевая при этом топтать уже ничего не чувствующими ногами замоченную в ушатах одежду. Кое-как натянув на себя новую рубаху, Лин развесил поближе к очагу стираную одежду. Закутавшись в отцовский кожух, он и сам грелся у огня, сидя на корточках так, чтобы хоть немного прикрыть бесштанные ноги. От холода его била крупная дрожь, но надеть рубаху, сшитую матерью, на себя грязного он позволить не мог. С мокрой, плохо отжатой одежды монотонно капала на пол вода. В очаге трещал огонь. Вслушиваясь в эти звуки, Лин снова и снова вспоминал свои сны, ту ночь… да всю свою жизнь, собирал по крупицам, крутил в голове и так, и эдак, стараясь собрать её кусочки, как когда-то в детстве разбитую крынку собирал. И чем больше думал, тем больше понимал, что неспроста они жили в такой глуши. А ещё — отец знал, хорошо и давно, напавших на них в ночи, как знал и то, что они ищут именно его, Лиалина. Потому-то и жили они в лесу, так далеко от сёл. Потому-то и не брал его никуда, прятал от людей. Или людей от него…       В кузне Лиалин пережил первые затяжные дожди, барабанящие по крыше, сочащиеся сквозь щели частыми каплями, и первый снег, тяжёлыми мокрыми лепёшками осевший на ветвях деревьев. Те гнулись, тоскливо трещали, но Лиалину это даже нравилось. Это лучше гнетущей тишины. Осторожные шорохи под окном, скрип снега под лапами, приглушенный рокот, тушки скоромчей под дверью…       В один из вечеров, заслышав, как поднялась и собралась уходить стая, Лин широко распахнул дверь и громко окликнул вожака:       — Друже!       Он и сам не знал, почему так позвал. Само вышло.       — Останься со мной, — негромко попросил зверя Лин. Даврах остановился, обернулся, замер на мгновенье, будто раздумывая, а затем отделился от стаи и направился к нему.       Куда уходила каждый раз на закате стая, Лин не знал, только слышал хлопанье крыльев и далекий вой. Однако Друже с той ночи всегда оставался с ним в кузне до рассвета. Завернувшись в отцовский тулуп и улёгшись головой на звериный бок, заснуть получалось быстрее. Не так одиноко.       Глядя через маленькое оконце на тонкий серп Месяца и бледную сияющую тень Березани в небе в одну из таких ночей, Лиалин вдруг понял, что в его сердце не таится злобы ни на ночных татей, те уже поплатились, обратившись, как и отец с матерью — пеплом, ни на белокосую девицу, что указала на него в видениях, а сама не явилась. В нем крепким клубком свились тоска, горе и безмерная вина, а ещё уверенность: с белокосой они встретятся, неизбежно. И кто тогда останется из них в живых — неведомо…       Но с той ночи белокосая больше не искала его, видать думала, что сгинул. Напрасно.       Ранним утром раззадоренный внезапно разгулявшимся солнцем и нежданно вернувшимся летом искристый снег превратился в звонкую капель. Умытый лес радостно поднял приунывшие багряно-золотые ветви, встряхнул и распушил хвою. Лиалин зевнул, разворошил ещё жаркие угли и уложил в них краснопёрую рыбину. Вскоре дразнящим запахом пропиталась вся кузня. Чуть опалённые плавники вкусно хрустели на зубах. Остатки костей и голова полетели обратно в очаг. Сверху их прикрыли сухие поленья. Гаснущие язычки пламени в глубине горна полыхнули с новой силой и радостно принялись лизать трескучую кору. Лиалин схлопнул крошки с полотна, в который отец завернул меч, служившего теперь скатертью, бережно сложил его и осмотрелся. Надо уходить. Если ничего вернуть нельзя, значит, надо понять, отчего всё случилось так и кто за это в ответе.       Запахнув поплотнее отцовский кожух, тот был велик, но это ничего, зато в нём было тепло, да и нового взять было негде, Лиалин закинул на плечо палку с узлом, в который упрятал свои скромные пожитки, засунул за пояс найденный меч, крепко подпёр поленом скрипучую дверь и шагнул в лес.       В кустах зашуршало, затрещало, и деревья будто расступились. Лиалин тряхнул головой. Усыпавшая тропинки листва и хвоя бодро зашелестела под ногами. Неведомо откуда пробравшийся в чащобу ветер гонял меж деревьев золотых «бабочек». И они порхали, кружились, путались в длинной хвое, тянулись позёмкой по земле. Запрокинув голову и забыв себя, Лиалин долго смотрел на их пляску, в сердце прощаясь с этим местом.       Плутая и петляя, тропинка вывела его к деревне лишь на вечерней заре. В взволнованном тревожном предвкушении встречи Лиалин даже не сразу понял, что ни в одном доме не горит огонь, ни над одной трубой не вьётся дым. Он толкнул первую попавшуюся дверь. В нос ударил тошнотворный запах гниения, заставляя прикрыть лицо рукавом и закашляться. Перевернутая утварь. И ни души. Дом напротив тоже был пуст. Сорванная с петель дверь валялась у крыльца. Лиалин скользнул взглядом по глубоким царапинам и… не пошёл дальше. Чёрная дыра входа была завалена сундуками и лавками. И тишина. Мёртвая. Она опустилась седыми тенётами на деревню. На мгновение Лину показалось, что и сам он оглох. Пятясь от очередного пустого дома, Лиалин очутился на перекрёстке некогда оживлённых улиц. Он медленно обернулся вокруг себя. Поломанное коромысло. Раскрошенные вёдра. Поваленные изгороди. Разбитые ставни. Тьма и тишина. Сумерки уже погасили последние лучи солнца, передавая бразды правления ночи. Что бы ни уничтожило здесь людей, оно уже покинуло эти места.       Заприметив небольшой домик на окраине деревни, Лин завалил лавками дверь и наглухо запер ставни. Решив не разжигать ни печь, ни даже лучину, он забрался на холодные полати и свернулся калачиком под отцовским тулупом.       Едва забрезжил рассвет, заливая алым дома и улицы, Лиалин был уже на ногах. К полудню мёртвая деревня осталась далеко позади, но пришло понимание, что на много лиг вокруг нет ни одной живой души. И как мог мир так измениться с Весенней Ярмарки до первых морозов? И девяти сороковников не прошло… Издалека ветер принёс людские крики и рычание. Лиалин прислушался — не показалось ли? Нет. Закинув мешок подальше на плечо, бросился на крики.       Обоз из трёх телег, гружённых скарбом и зерном, окружили даврахи. Огромные твари рвали в клочья лошадей. Женщины истошно визжали, забравшись на самый верх поклажи. Мужчины, размахивая топорами и вилами, отбивались от зверья. Двое лучников слишком спешно стреляли по тварям, рискуя потратить весь запас стрел впустую.       Лиалин сбросил мешок с плеча, рассерженно ударил палкой о землю и оглушительно свистнул. Зверей в этой стае он не знал, не узнавал и точно не видел их раньше у кузни. Но страшно ему не было. Окровавленные, искажённые злобой оскаленные морды не наводили на него того ужаса, что отражался на лицах мужиков, защищавших обоз. И это не была та отчаянная смелость, с которой вои бросаются в бой. Просто это его твари. И они беспричинно напали на людей. Непорядок!       Даврахи обернулись на свист, глухо зарычали, припали к земле и расползлись в стороны. Лиалин взмахнул палкой, вызывая на себя ярость хищников, но те лишь прижали уши и заискивающе заскулили, признавая в нем вожака. А когда из-за телеги вышагнул огромный зверь, Лин бросил палку и протянул руку к косматой голове чудовища.       — Друже…       Шершавый язык лизнул ладонь.       — Они его слушаются! — взвизгнул девичий голос. — Это он натравил чудищ на нас! Стрела впилась в Линово плечо. Юноша поднял на толпу недоумевающий взгляд, неловко коснулся сизых перьев хвостовика, пошатнулся и, цепляясь за холку своего зверя, осел на дорогу.       Даврах втянул ноздрями воздух, лизнул стремительно сереющее лицо человека, обернулся на пустившего стрелу и глухо зарычал. Густой запах крови пропитал воздух. Алое пятно растекалась по земле, чернея на глазах, становясь тягучим, как смола. Звериные глаза полыхнули огнём и огромные двойные клыки сомкнулись на горле лучника, раздирая его.       Даврах отшвырнул изувеченный труп и кинулся на истошно верещавшую девицу, ту самую, что тыкала пальцем в хозяина. Девичье тело тяжело упало в отравленную сайрийскую кровь, впитавшуюся в него медленно, вязко, словно смакуя. Корёжа. Ломая. Рука мертвеца дёрнулась, зеленея и покрываясь страшными коростами. Тело девушки забилось в конвульсиях, меняясь на глазах ошалевших от ужаса людей. Некогда миловидное лицо утратило свой человеческий облик, теперь напоминая морду ящера.       — Яс-с-са-а, — просвистело существо, припадая на передние конечности и кидаясь на выживших.       Дорожная пыль смешивалась с кровью. Крики перерастали в хрипы. Стая рвала в клочья людей. *       В мутное оконце стучался рассвет, рассеянными лучами подсвечивая плохо подогнанные полугнилые доски давно немытого пола. Развалившись так, что полностью перекрыв собой вход, у порога спал даврах, чутко реагируя на малейшие звуки подрагиванием торчащих ушей. Больших трудов ему стоило заставить новообратившихся ясс слушаться. Не насытившись бойней, они рвались дальше, в степь. Но хозяину нужна помощь, да и даврахов было больше, и людоящеры подчинились. Бывший лучник взвалил на себя хозяина и послушно двинулся за вожаком, пока обратившиеся и ещё обращающиеся яссы сдирали с себя ошмётки одежды, соскребали с головы косы. Шипели, свистели, хищно озираясь по сторонам. Вожак вёл стаю, возвращаясь по следу хозяина в деревню. Ясс тяжело ввалился в двери самой дальней избы, сгрузил Лиалина на полати и метнулся со стаей шнырять по домам. К закату все яссы покинули деревню, но вожак даврахов слышал их мысли, ещё ошалело-дикие, бесцельные, и знал: далеко от стаи и хозяина они не уйдут.       Бирюзовый взгляд медленно скользил по тёмному потолку, нанизанным на толстую нитку иссохшим грибам, пучкам некогда ароматных трав, теперь пыльными вениками развешанным по стене, грубо сколоченной полке с почерневшими от частого пользования и ещё совсем новыми лукошками, валяющейся в углу поломанной прялке, косматому зверю. Странно. Столько дней прошло, а зверь всё не уходил. В углу привычно валялась мелкая тушка. В этот раз даврах принёс крупную лесную птицу. Фарх слабо поблёскивал тёмно-синим опереньем. Лиалин слабо улыбнулся потрескавшимися от постоянного жара и жажды губами. Умный! Когда даврах приволок в дом первую добычу — телёнка — у Лина не было ни сил, ни желания разделывать такую крупную добычу, к тому же, когда он глядел на чёрно-белую тушу, в голову лезли мысли о том, сколько человек было ради этого загублено. И хотя сочувствие больше не сжимало его сердце, полностью заглушённое полыхающей в плече болью, всё же притронуться к телёнку Лин так и не смог. Добычу тогда даврах выбросил стае, а на следующий день притащил в зубах скоромчу.       — Что разлёгся? — голос звучал слабо, словно чужой. — Неси во двор. Не дома же потрошить.       Зверь тряхнул головой, поднялся, ухватил птицу за красный хвост и, цокая когтями по доскам, поволок из дому к костровищу.       Надо вставать, воды принести, что ли. Шевелиться надо. Не хватало еще вот так, в пустой деревне, в пыльном углу сдохнуть Лин тяжело вздохнул и с усилием сел на полатях. Тряпки на плече вновь пропитались тёмной кровью. Юноша осторожно убрал повязку и закусил губу. Не столько от боли, сколько от самого вида раны. Края раны почернели ещё вчера, а сегодня вместо крови из неё начал сочиться чёрный гной. От самой же раны по груди и плечу всё дальше расползались чёрно-синие подтёки, которые, казалось, прожигали кожу до самых костей, подобно траве-горючке, что росла у них за домом, на окраине поляны. Лиалина вдруг разобрал смех. Громкий, искренний и горький до слез.Он — тварь, способная сгубить целые миры? Тварь, за которой посылают воинов в сияющей броне и на огнедышащих конях? Он? Точно?! Покамест всё, к чему он способен — причинить вред лишь своим близким и себе! Всё! Какие миры?!       В окно просунулась косматая морда и внимательно посмотрела на человека.       — Плохи мои дела, Друже, — Лин осторожно переложил тряпочку чистой стороной к ране, зубами помогая затянуть узел, и перевёл взгляд на обломок стрелы, валявшейся на лавке. В лучах света в оперенье вновь сверкнула жёлтая искорка.       Раньше Лин её не замечал, а потому потянулся и поднял стрелу здоровой рукой. Оказалось, в хвостовик стрелы был вставлен камушек. Повертев в руке странный обломок, юноша отбросил его прочь, не найдя в нём ничего примечательного, кроме этого никчёмного украшения. Откуда было ему знать, что стрелу эту Бар — лучник, что стрелял в него у обозов — случайно выглядел в туше мертвого давраха в овраге недалече от Загорья еще в середине минувшего лета и быстро смекнул чья это стрела — земля слухами быстро полнится, а в такие тяжкие времена — тем более. Вот только Ниеву лучнику — Немизе — возвращать ее не стал, у себя припрятал до поры. Может продать кому подороже случится, набаяв с три короба. Бар потому и звериную кровь с наконечника и древка не стал счищать — для красочности. А в парнишку зекроокого пустил от страха и безысходности — закончились простые стрелы. И стоило Немизовой стреле впиться в тело, как тарал запустил свои невидимые щупальца в рану, медленно, но верно пробираясь к светичу, чтобы выжечь его. Вот только пущена стрела была не той рукой да и не в давраха…       Лиалин прижал ладонь к разгорячённой груди и болезненно сморщился. И всё же надо вставать.       Сияющие синей объярью перья фарха устилали землю. Лиалин отряхнул руки и на мгновенье залюбовался их переливами, когда взгляд зацепился за ощипанную тушку в котелке над костром. И он вдруг почувствовал себя как этот фарх. То, что дни его уже сочтены — сомнений не оставалось. Нарастающая боль в груди, становясь невыносимой, сжигала его изнутри, а что делать с ней, чем лечить — нет понимания.       Запах мясного отвара с травами и сушеными грибами, найденными в избе, уже разносился по безмолвной деревне. Лин грустно улыбнулся, вспоминая, как встречала их с отцом с охоты мать, как горяч был её хлеб, как ласковы её руки, как сияли счастьем светлые глаза. Как он был наивен, даже глуп, думая, что это всё вечно: и дом, и мать, и отец, и лесная тишина. Слабые пальцы ласково пригладили жёсткую чёрную шерсть на лобастой голове своего друга и защитника. Вот и вся его семья теперь…       — В дом я вернусь, — зачем-то сказал давраху Лин и, держась за раненое плечо, медленно побрёл обратно, к кажущемуся бесконечно далёким крыльцу. Шаг… другой… Успевая схватиться за опорный столб, Лин сполз по нему на нижнюю ступеньку старого крыльца, из последних сил отгоняя темноту, протягивающую к нему жадные руки.       Даврах встревоженно поднялся на лапы, одним прыжком оказываясь рядом с человеком. Вцепившись в высокую холку одной рукой и опираясь на костистую спину другой, Лиалин добрался до полатей и, выпуская зверя из своих рук, соскользнул на разложенный кожух. Зверь лизнул безвольно свисающую руку человека и принюхался — этот запах приближающейся смерти был давраху знаком очень хорошо. А ещё даврах знал место, где этот запах можно смыть. Каждая тварь лесная, порождённая его человеком, знала это место и держалась как можно дальше. Всегда! Но не сегодня! Даврах ещё раз взглянул на слабеющего человека и принял решение.       Огромное лесное озеро, сокрытое среди густых зарослей деревьев, что купают свои серебристые ветви в тёмной воде, ослепительно сияло на солнце сотнями золотых искр. Даврах недовольно рыкнул, щурясь и прячась в тень. Его пугал не столько играющий в мелкой ряби волн солнечный свет, сколько свет, ослепительно-яркий, что исходил из глубины, будто с самого дна. Этот свет грозил обратить давраха в пепел. Но там, в маленьком домике на окраине пустой деревни, лежал его человек, его создатель, его хозяин, его… друг.       Даврах спустился к самой кромке воды, прокладывая тропу в высокой траве, и, усаживаясь на мокрую землю, протяжно завыл, вытягивая вверх клыкастую морду.       Вой, подхваченный эхом, тревожным призывом разнёсся над озером.

**

      Стройные ряды конницы растянулись по перевалу вдоль царапающих серое небо острыми пиками скалистых гребней. Горная река за лето обмелела столь сильно, что только мокрые покатые камни да глубокие редкие лужи напоминали сейчас о ней. Даже пришедшие с осенью дожди не наполнили водой её русло. Плохо для сёл в долинах. Хорошо для них. Этот переход слыл самым коротким и безопасным из всех. Варкула сжал в кулаке повод, будто успокаивая себя. Жидкий буро-жёлтый кустарник в сгустившемся тумане навевал чувство необъяснимой тревоги, отдающееся в голове странным многоголосым шёпотом. В надвигающихся сумерках тайрун и сам не заметил, как заплутали они, запутались в сети троп и развилок перевала. Вроде же здесь было всё прямо да прямо…       — Тайрун! Может, обойдём эти места? Вон там впереди, за перелеском, есть дорога в обход ущелья.       Варкула машинально взглянул в указанном направлении, нахмурился, нетерпеливо потирая навершие меча, но промолчал. Необъяснимое желание, подобно ударам молота, твердило: «Сейчас бы добротного боя найти…»       — Тайрун, это Юдова Тропа… Дурные дела здесь творятся уж много лет.       Варкула провел рукой по лицу, смахивая с себя наваждение, мотнул головой и рассеянно огляделся по сторонам. Синие в сумерках отроги Зеретарских гор непреодолимой стеной возвышались между землями ирийцев и Великой Степью. Почти непреодолимой. Летом переход был вполне безопасен. Как же он проскочил Саирский кряж? Да невозможно это! И тем не менее сейчас отряд скучился у Юдовой Тропы — печально известной переправы над пропастью. Короткой и смертельно опасной.       — Не вьючная это тропа, — продолжал несмело уговаривать волот. — Сколько народу сгинуло на ней. И лошадных, и пеших. И мы все на дне её окажемся при одном неверном движении. Петляет она, яко след ушастого, да каждый поворот крут и смертелен.       Варкула его почти не слушал, уже приняв решение. Бесконечные камни, ветер, кривой сосняк… Как ему это осточертело.       — Шагом пройдём. Раньше выдвинемся — раньше на заставе будем. А обрывы… Коней держите крепче да вперёд смотрите зорче. Али кто из воев боится стариковских баек? — с насмешкой пристыдил Турон замешкавшихся воев. Негоже, чтоб супротив воеводы кто голос поднимал. Ему и самому затея Варкулы не по нутру пришлась, но чтоб оспаривать решение тайруна на людях… Никогда.       — Но, тайрун, ведь при первом нашем походе мы прошли в Загорье нижней тропой! Отчего в этот раз выбрали другой путь? — смелея, поддержал товарища бородатый воин. — Говорят, эти места поразила та же гниль, что и Хладный лес, когда вспыхнула Вечерняя звезда и случилась страшная буря. А ещё говорят — юда с той поры поселилась здесь. Перевал и раньше опасным был, а теперича и подавно. Люто злая эта юда. Никого из путников в живых не оставляет. Завлекает она мужчин, шёпотом сладким околдовывая их, а затем съедает! Сначала выпивает кровь, а затем их в котле варит.       Прислушавшийся было к словам волота Велир вдруг отвернулся и прыснул в кулак.       — Так уж никто и не выживает? — едко усмехнулся Сагал, разворачиваясь к ближайшим воям, натягивая удила и заставляя коня под собой привстать на дыбы. — Коли так — откуда же слухам взяться?!       — Хватит чушь нести! — терпение Варкулы стремительно истончалось, подобно льду по весне. Того и гляди, треснет, надломится. И быть беде. — Выдвигаемся.       Глухой недовольный ропот прокатился по рядам конницы, однако все, хоть и несмело, но дружно потянулись за своим предводителем.       Глухой цокот копыт эхом раздавался по ущелью. Перешёптывания воев неразборчивым тревожным шелестом доносились до Варкулы. Но его думы были далеки от их боязней. Тайрун усмехнулся. Юдов перевал. Юдова тропа. Напридумывает же народ со страху, поди потом угадай, что правда, что нет. У страха, как известно, глаза велики. А перевал этот изъезжен и исхожен не раз и конными, и пешими. И одиночками, и обозами. И название ему — Ши́рень, а не Юдова тропа. Варкула перехватил поводья в другую руку и оглянулся через плечо на дружей. Турон, казалось, кимарил в седле, а Велир с Сагалом переговаривались так тихо, что тянулись друг к другу, чтобы расслышать слова. И, судя по многозначительным взглядам и усмешкам то одного, то другого, беседа у них была… занимательная. Вот ведь… Ащеулы и волокиты! Все мысли ниже пояса. Даже сейчас. Все трясутся, а этим хоть бы хны. Варкула отвернулся. Дрогнувшая было на губах улыбка угасла. Интересное всё же назначение тайрун, вроде челнока ткацкого станка. Только тот меж нитей, а он меж Траяном и Перуном, меж степью и Родовыми Землями. Особо доверенное лицо. Траян уже столько лет правит степью, но так и не научился доверять степнякам. Вот и бродит Варкула туда-сюда, туда-сюда по приграничным землям по обе стороны Зеретарских гор, порядок блюдёт, значится. Ну и отчет перед обоими правителями держать приходится. Правителями. Варкула мотнул головой и усмехнулся. Давно ли за одним столом все сидели? Давно ли вместе по полям-лесам скоромчей гоняли? Хотя… Лучше так, чем в Ирии сидеть безвылазно. Раньше по Звёздным Мостам, через Сияющие Врата они много где бывали, врагов били, друзей обретали. Всякое бывало. И Траян воином был смелым, и Перунов топор обращал супостатов в бегство, и Радогостово копьё било без промаха… А теперь… вроде и велик Мировяз, а душно на нём.       Быстрый перестук мелких камешков, сорвавшихся с вершин сверху, вывел его из раздумий. Раздался приглушённый вскрик, эхом прокатившийся по застывшему в оцепенении ущелью, а затем зловещую тишину прорвал крик одного из воев.       — Баян! Она забрала его! Это юда! Юда забрала его! Спасайтесь! Она сейчас обрушит лавину!       Смачно выругавшись, Варкула рыкнул и обернулся. На него с лицами, перекошенными от ужаса, неслись державшиеся ранее за спиной конники. Как вдруг осыпавшаяся каменистая крошка обратилась в ревущую лавину, хлынувшую с окутанных белёсым туманом скал. Она грохотом и воем рвала уши одичавшим от страха воям, заживо придавливая некоторых валунами.       Тайрун погнал своего скакуна во весь опор, крича на ходу:       — Головы к коням! Не смотреть вверх!       Взвившаяся пыль скрыла дорогу, а грохот камнепада глушил предсмертные вопли тех, кого пришибло валунами. Прижимаясь к вороной шее, Варкула не оборачиваясь гнал коня к забрезжившему впереди узкому просвету, едва пробивавшемуся сквозь клубившуюся пыль. И когда ему показалось, что вот-вот — и он ворвётся в этот ширящийся спасительный свет, его окутал взвихрившийся беспроглядно-чёрный туман, а на плечи легли хладные, еле ощутимые ладони, промораживающие сквозь кольчугу до самых костей.       — Беги не беги, от себя не сбежишь. В сердце чернь подкорми — отгони в душе тишь. Гой еси́ ты, молодец красный, я погибель тебе. В ночь приду безучастной, — кровью рок на стене.       Женский шёпот опалил его ухо до болезненного жжения, а затем перешёл вдруг в смех, заливистый и злорадный, прокатившийся по скалам ущелья, сотрясая их и заставляя стенать под рокотом новой лавины.       Судорожно вдохнув полной грудью, Варкула разлепил плотно сомкнутые веки. Словно из бездны вынырнул. Рассеянный сизыми низкими тучами свет больно резанул по глазам, заставляя тайруна содрогнуться.       Кони ржали, храпели под седоками, нервно пританцовывая на месте. Из ущелья, на диво, выбрался почти весь отряд. Будто кто куражился над ними. Пугал. Но губить не спешил.       Поборов внутренний ужас, Варкула обернулся. Темнеющая скальная расселина была пуста и тиха. Ни завалов, ни липкого тумана, ни клубов пыли. Лишь у самой кромки выхода он приметил тёмные кровавые лужи — единственное, что осталось от волотов, чьи тела лиходейским промыслом исчезли, да закутанную в тёмную ткань тонкую фигурку в вышине скалистых гор, сливавшихся с сумеречным небом. Варкула дёрнул головой, прогоняя суеверные мысли, и уверил себя, что ему померещилось.       Первая деревня на их пути оказалась той самой, куда в прошлые времена Ниама привела их с Траяном на постой. То, что они вновь сбились с дороги и ушли в сторону, заставило Варкулу помрачнеть. А от тишины, которая встретила их, сделалось не по себе всем. Тайрун потянул носом и с отвращением скривился. За деревенскими воротами тянуло чем-то смрадным.       — Велир, ты на заставу — предупреди о нашем прибытии. Сагал — с ним, расспроси воев и сторожевых об обстановке в округе. Турон, отправляйся на торжище: разузнай, о чём народ шепчется. Я к местному би́реву загляну.       — Да что же… — начал было Велир, но Сагал молча развернул коня и направился в сторону виднеющихся вдали верхушек воротных башен Загорья.       Ведомый необъяснимо-тягостным предчувствием Варкула спешился и направился к близстоящей избе. Замешкавшись перед чёрной полосой выжженной по кругу травы, тайрун тряхнул головой и шагнул на крыльцо. Доски тоскливо заскрипели под ногами. Коснувшись пальцами треснувшего оберега над входом, Варкула толкнул дверь.       — Доброго дня, хозяева! — зычно крикнул он в пустоту. — Есть кто живой?       Никто в ответ не откликнулся. Холодный дом встретил не сладким запахом хлеба, испечённого хозяйкой, не шипением сковородок и чугунков и даже не тихими детскими разговорами после обеденного сна. Встретил он гостя невыносимой вонью, рассыпной золой да разбросанной утварью. И тишиной. Даже грызни не шуршали в углах. Прикрыв нос рукавом, Варкула широким шагом прошёлся по дому и замер у хозяйской спальни. Выломанная дверь болталась на одной петле. Именно отсюда тянуло трупным смрадом. Скрепя сердце Варкула ступил через порог и подошёл к резной кровати, покрытой смоляным пологом, и резким движением скинул ткань на пол. Поднявшиеся пыль и гарь на мгновение ослепили его и заставили закашляться, а затем глазам открылась ужасающая картина.       Лёжа в обнимку, иссохшее тело мужчины и гниющее тело женщины, покрытое слизью и пузырящимися наростами на коже, будто живущими своей отдельной жизнью. Навечно застывшие, налитые кровью, глаза бывшей хозяйки дома недвижимо глядели в потолок, словно вопрошая самого Мировяза, за что её семья была обречена на такие муки. Глаза некогда дородного хозяина были давно изъедены грызунами, как и руки, и щёки, и живот… Но даже такой, он всё ещё крепко обнимал жену, намертво прижимая к себе. Потревоженные гады, грызни и черви, укрывавшиеся под тканью, тут же суетливо и перепуганно закопошились, словно предчувствуя скорое исчезновение столь лакомой пищи.       Тайруна скрутило и вывернуло пустой желудок наизнанку. Стерев с губ рукавом горькую желчь, он всего на мгновение позволил страху и отчаянию сжать своё сердце прежде, чем метнуть раздражённый взор на кровать и едко усмехнуться. Надо же, герой какой. Вместо того, чтобы сделать всё для своей жены, семьи, крова, выпутаться, из кожи вон вылезти ради их здоровья, он предпочёл просто лечь и умереть. Вот так — бесславно и постыдно. Варкула громко фыркнул и зло пнул ножку кровати, понимая свою ничтожность перед здешними бедами. Как вдруг рот женщины приоткрылся, обнажая лишённые дёсен зубы, и лицо исказилось в гримасе невыносимой агонии.       — Что за… — пробормотал тайрун и попятился, не имея сил отвести взгляд от омерзительного зрелища.       Отступив на несколько шагов, Варкула хотел было уйти, чтобы не слышать этого ужасающего замогильного стона женщины, проклятой на вечную муку: обречённой быть мёртвой и, как живой, чувствовать всю агонию хвори и существ, буравящих её плоть. Но что-то остановило его.«Что за судьба?..»       Вытащив из ножен резко потяжелевший меч, он сделал необходимое. Последний еле слышный свист вырвался из обтянутой рёбрами груди женщины. Не кровь, а смолистая жижа осталась на лезвии.       Тайрун стремительно покинул проклятый дом и размашистыми шагами направился вверх по главной улице. Без стука ворвался в избу бирева и едва не задохнулся от густых паров благовоний.       — Здраве будь, воин земель далёких, хоть и ро́дных.       На него спокойно и почти безвольно глядел седобородый старец, опиравшийся руками о посох, сидя на длинной лавке. Или Варкуле казалось, что тот на него смотрит. Помнится, бирев Загорья пошустрее да и помоложе был.       — Какого лешего здесь творится? — зашипел Варкула, выдёргивая из ножен меч и приставляя его остриё к шее старца. Тот не шелохнулся, всё ещё глядя куда-то мимо. — Ты давно ли за изгородь свою выходил, старик? Видел, какая беда у стен твоих бьёт челом?!       — Давненько не выходил, но ведать — ведаю.       — Да неужели! Коли бы ведал, не сидел бы здесь грибом иссохшимся в дымке, а помог бы народу своему! — Варкула вжал стальной пик в дряблую кожу кадыка мужчины. — Говорят, старше — мудрее, да только горько видеть, как вместо мудрости у здешнего старейшины лишь стариковская лень в голове.       — Коли видел бы я хоть что-нибудь на белом свете, так сделал бы. Ты, тайрун, пошто сюда воротился? Езжай обратно в свои земли да прощайся с родными, с женой и детьми, ибо от наших земель хворь эта, как поветрие ядовитое, поразит ве-есь мир. Нет здесь надежды, нет спасения. Только смерть.       Варкула опустил оружие, кляня себя, что поднял руку на слепого. Но тут же прошипел:       — Поветрие ядовитое, значит… Да что у вас происходит? Что Ний…       Выскочив из стариковой хижины, Варкула осмотрелся: огромная деревня за годы разрослась аж на пять поселений, есть в них и геры степняков, и дома родовичей, и нечто общее с тем и другим, вроде обычного дома с округлыми пристроями и наоборот. Если на глаз прикинуть — дворов не меньше дюжины дюжин. Отдав приказ дружине ждать его за деревенскими воротами, Варкула торопливым широким шагом пошёл по деревне. Сторонясь широкой главной улицы, он то и дело сворачивал в мелкие проулки, становясь невольным свидетелем невообразимого: дети, ещё совсем дети ковырялись в полуразложившихся людских телах, выбирая и поедая личинок.       — Дяденька, дяденька!       Девочка, ещё без округлостей, со страхом в глазах и диким непонятным огнём цепко схватилась за его руку.       — Забери меня отсюда. Я буду хорошо служить тебе по дому и в постели. Я буду послушной. Забери меня.       — Прочь! — подавляя тошноту, зашипел Варкула и, отдернув руку, вынул меч, предупреждающе сверкнувший в солнечных лучах.       Девочка испуганно отпрянула в сторону и обречённо разрыдалась. Кроваво-чёрные слёзы потекли по грязным впалым щекам. Опустив меч, родович поспешил к воротам, находиться здесь становилось невыносимо. Все эти люди… похожие на живых мертвецов: худые, измождённые, в ветхих лохмотьях, по которым невозможно было узнать, чем они были раньше — рубахой, свиткой или девичьим платьем. Кругом смрад и запустение, дымящиеся дома источали запах гари и жжёной соломы. Даже через стены слышались стоны и надсадный кашель. Жизнь отсюда утекала, как речной песок меж пальцев, медленно и неумолимо. Гибнущая деревня.       Рука неосознанно сжала рукоять меча до побеления. Гнев закипал внутри и требовал выхода. Да неужто Траян не ведает, что творится в предгорье? А как Ний мог допустить подобное, ведь бахвалился ещё весной минувшей, что его это вотчина отныне?! *       Массивные деревянные врата Загорья со скрипом распахнулись, оставив борозды от кольев на рыхлой земле. Велир недоумевающим взглядом указал на две глубокие борозды, идущие по обочине главной дороги от ворот до конца воротной площади.       — Странные промоины какие-то…       Сагал хмыкнул, соглашаясь и тут же теряя к ним интерес. Хмурый взгляд внимательно изучал изменившееся до неузнаваемости Загорье. Больше на них не засматривались полногрудые девицы, не звали на постой. Не шумели улицы. Не бегали, не смеялись дети. Лавки разгромлены. Заколочено всё. Опустела Красная улица, а в проулках грызни бегают, не страшась ни дневного света, ни людей. Все избы, что к воротам ближе, давно людьми брошены. Ставни если не сорваны, то заколочены наглухо. Крыши провалились. А стены бревенчатые будто бешеными псами изодраны. Глубоко. И старые есть отметины, потемневшие. И совсем свежие. И только в глубине заставы, далеко за гером субаша от домов веяло прежним теплом. А из окон высовывались исхудавшие ребятишки, глядевшие на них с любопытством и надеждой. *       Распахнутая настежь дверь хлопком ударила о стену, да так, что задребезжали стёкла в окнах. Ний поднял взгляд от большой карты, раскатанной на столе, на незваного гостя. В холодных чёрных глазах проскользнуло что-то вроде облегчения и лёгкого удивления, и это вдруг остудило Варкулу получше ушата ледяной воды.       — Зачем вернулся? — субаш вернулся к карте и, сверив данные из донесения, нанёс пометки.       Тайрун скинул плащ на лавку и зачерпнул ковшом воды из кадки. Прохладные капли скользили по запылённой коже, оставляя после себя освежающе-чистые дорожки.       — Что случилось с Загорьем, Ний? Какая хворь поразила твою заставу и окрестные земли?       Следуя приглашающему жесту степняка, Варкула утёр тыльной стороной ладони подбородок и шагнул ближе к субашу. На исчерченном всевозможными пометками груботканом полотне карты раскинулось предгорье с заставой, селениями, становищами, лугами и лесами от самого перевала Ширеня до Великих Степей.       — Ты мне, тайрун, скажи, что у нас происходит, — Ний широко провел рукой над картой. — Прошлой осенью ты мне сказал, что возвращаешься в свои земли за советом к кайсарам. Мы расстались на том, что ни я сам и никто из моих людей в Хладный лес ногой не ступит. Так. Мы. И. Делали. — каждое слово сопровождалось глухим ударом кулака о стол. — Зима прошла тихо и мирно, но с весны беда накрыла мой край! Если раньше дни были ясными, а ночи звёздными, то теперь ночи несут лишь погибель, но и дни не дарят более покой. От той хвори, что видел ты, нет исцеляющего снадобья. Дом, в который проникает она, вымирает. Люд… животина… даже трава вокруг чахнет. Вот здесь, — степняк указал на несколько перечёркнутых домов, — две деревни и становище уничтожены полностью, а земля вокруг них взрыта, будто что-то выползало из неё, — бросил многозначительный взгляд на родовича. — А вот это становище разодрали обезумевшие даврахи. Так расскажи мне, тайрун, почему на самом деле вы уехали? За советом ли? Я вот не уверен, — в приглушенном голосе открыто звучало обвинение.       Варкула лишь молчал и хмурил брови, недоверчиво изучая полонящуюся крестами карту, узнавая среди них перечёркнутую деревню, откуда вот только приехали сами. — Если ты видишь причину в нас — почему до сих пор не проверил лес? — наконец ответил тайрун.       Но Ний лишь качнул головой. Без усмешки. Без издёвки.       — Кто бы нас пустил… Ты просто не знаешь, о чём говоришь, ириец. Думаешь, нападение даврахов на вас было кошмаром? Те твари, что сгубили Саттара и моего брата вернулись. Их стало больше. И они стали злее. Просто дождись ночи — и увидишь. Не снимай кольчугу. И дружам своим это передай.       От этих слов, сказанных спокойно и тихо, Варкулу пробрал холод. *       Перо противно скрипело по свитку, уводя мысли Варкулы в совершенно ненужное русло. Тревога, непонятные предчувствия и несобранность блуждали в сознании, хоть он и старался сосредоточиться на написании вестей. И всё же нужно запечатлеть увиденное, чтобы носом ткнуть в это Перуна с Дашубой. Доискались. Доигрались! Нашли! То, что предстало его глазам, никак не походило на избавление от грозной беды. Разорение и изничтожение целых селений — вот что творилось в предгорье! Пальцы медленно сжались в кулак до хруста. Полузабытые воспоминания рвались изнутри непониманием, страхом бессилия и злости от того, что он наблюдал сейчас. Уже не в первый раз ошибки братьев-кайсаров приводят людей к гибели. Костяшки на кулаках побелели от напряжения, а в сердце шевельнула ядовитым жалом ненависть. Если Сварожичи не способны обеспечить мир на своей земле, значит, этим должен заняться кто-то другой!..       Необъяснимым образом эта мысль ему понравилась настолько, что он замер. Всё его тело налилось какой-то чужеродной истомой и жаждой чего-то… чего-то…дикого?.. Тайрун выдохнул и прикрыл глаза, пытаясь успокоить себя.       — Варкула?.. — прозвучал совсем рядом голос Сагала.       Варкула окинул его мимолётным взглядом. Успел ли зоркий глаз друга что-то заметить?       — Что узнал? И где остальные? — резко и даже холодно спросил Варкула.       — Турон и Велир оканчивают трапезу. Вот-вот будут.       Тайрун сухо кивнул и с новым рвением продолжил покрывать свиток размашистыми письменами. Завтра утром снова в дорогу, а до Стана путь хоть и спокойный, но не близкий, а Вормир уже ждал давно. Были ли обоснованы тревоги Траяна? Кто знает. Может и да. Гурса тогда сильно бесился, дары молодым принес и в пол Траяну поклонился лишь оттого, что Чаддар пообещал ему голову отрубить, если воду мутить начнет. Но с чего бы Гурсе зашевелиться сейчас? Впрочем, не его ума дело. Мнения его никто не спрашивал, а лишь отправили охранять Траяновых детей, пока сам Траян не вернется из Тарсир-гавани. Дело это было мало того что не хлопотное и почетное, так еще и приятное. Сын Трянов, Най-Лим, смышленый мальчишка, понятливый. Видел его Варкула от силы раза три, но если б имел своего сына, то только такого. Да и Вормир будет рядом. Уж сколько годков со старым другом не виделись…       — Тут такое дело… Не ночь, так через ночь заставу окружают твари, что приходят из Хладного Леса. — Сагал качнул головой в сторону леска у заставы. Темные верхушки качались и шумели на ветру. — Иногда они просто шумят, рычат да воют, вроде как пугают, а иногда…       — Хладного Леса? — переспросил Варкула, наклоняя голову. Он хорошо помнил, что Хладным называли лишь лес за рекой Искристой. И от заставы он далековато. А Сагал указал и на тот, что из окна виднеется. — Раньше у этих лесов ведь не было никаких названий.       — Не было, — согласился Сагал. — До прошлой весны. Помнишь нападение даврахов? Это и случилось в Хладном лесу. Только теперича весь лес в округе — Хладный.       Варкула едва заметно дёрнулся при упоминании приёмыша Борума и скрипнул зубами, почувствовав новую жгучую волну ненависти, что поднималась из самых глубин его естества.       — Ты просто запамятовал, — без обиняков напомнил Сагал. — Вспоминай, ещё тогда Турон рассказывал, что узнал от местных: после того, как в небе разгорелась Сайрийя из леса за рекой здешней чудовища стали разные появляться и нападать на селения. Хвори всякие разные начались. Дерева стали ни живые, ни мертвые… Велир еще усмехался над этим. Припоминаешь? — полностью проигнорировав раздражение, наливающееся во взгляде друга — разумеется ничего Варкула не забыл, — Сагал задернул оконную занавеску. — Люди были в ужасе. А потом всё вроде поутихло, наладилось на много лет. Не то, чтобы совсем, но народ приспособился, что ли… Но с прошлой весны, считай, с того дня, как Поревит убил сайрийца, началось кромешное бедствие. Мертвеющая земля вкруг Хладного леса стала разрастаться. Шире да дале. Всё: леса, луга, поля, тварь всякая лесная — всё подхватило хворь Хладного леса. И зерно, что в полях тех выросло, и орехи, что на деревьях тех созрели — отравлены оказались. Отсюда болезни, страшные и мучительные смерти. Кто что говорит, но я думаю, хворь эта не заразна, а идет от дурной земли. Не поветрие это, Варкула.       Наконец, разум угомонил немного бурю внутри. Смурное настроение тайруна смягчилось — занятно, надо разобраться — махнул рукой, подзывая Сагала к себе.       — Есть вести похуже, — громогласно сказал вошедший Турон. За ним тенью прошёл молчаливый Велир.       — Говори.       — Боюсь, как бы мы на погибель свою сюда не прибыли.