Их назовут богами. Книга 1. Седьмая Башня

      Ни капли воды, ни свежего дуновения ветра от реки или озера… Что же за напасть? Куда я забралась? Зачем пошла? Что ищу?.. Найти ответы не получается. Бреду по этой пустыне уже вторую седмицу, считаю дни лишь по восходу и закату солнца и вот-вот собьюсь…       Прошлое. От него не убежишь, и теперь я это понимаю. Но и оставаться там невыносимо.       Весна тогда выдалась ранняя да быстрая. С высоких вершин на их селение обрушилась река из грязи, обломков камней и деревьев. Большую часть изб или снесло или завалило вместе с людьми. Крики и плач выживших наполняли воздух. Если остаться там, то можно свихнуться. А та женщина, что указала пальцем и громко визжала — неужели она и вправду думает на меня? Как же такое вообще в голову может прийти? Меня не было всего-то ничего от заката солнца.       Одиночество. Отчуждённость. Не такая как все. Это, оказывается, так пугало их. «Она, это она всех сгубила! Из зависти! Из ревности! Уходила в лес одна, голышом купалась — я сама видела, да только никто мне не верил! Заговор на нашу деревню всё это время шептала в ночи. Тварь злобная! Ворожея окаянная!»       Злоба и гнев наполняют их сердца. Страх и ненависть. Им надо на кого-то выплеснуть их и свое горе. Холщовый мешок и тугие путы вокруг талии. Чужие руки, удары локтями. Страх… На глаза наворачиваются слёзы, непонимание и обида, наравне с горечью потери. Матушка…       Свист в ушах и оглушительный удар. Плеск воды, она наполняет уши, рот, нос. Ничего не видно, а спина разрывается от боли удара. Вместе с водой накрывает паника. Воздух заканчивается, а сделать вдох не получается, грудь давит холодной толщей. Судорожные попытки развязаться. Запястья в огне, — завязали на славу. Наконец, верёвки ослабевают, получается высунуть руки и грести вверх. Мешок болтается на голове, но сейчас не до него. Вверх, к воздуху, к жизни! Нельзя умереть так… нельзя…       Сквозь холщовую ткань уже пробивается свет, но держаться больше нет сил. С глубоким вдохом обжигающие потоки воды проникают внутрь, заставляя тело биться в конвульсиях. И всё вокруг меркнет…       — Нет! Я не умру!       Испугавшись собственного крика, юда подскочила на ноги. Голова кружилась и болела, словно её сжимали в тисках. В темнице повсюду полыхал огонь: в факелах, в очагах, в углублениях у стен, просто вырывался из-под земли. Но тепла от этого огня не чувствовалось, зал оставался холодным и мрачным. Клетка, в которой заперли юду, стояла посреди него, в самой середине круглой площади, вымощенной крупным плоским камнем. Прижавшись к прутьям, юда осмотрелась по сторонам. От площади во все стороны высоко вверх вели лестницы, так высоко, что нельзя было разглядеть, куда. Множество каменных столбов подобно деревьям высились монолитами, и на каждом были прикованы цепи. Кельк. Юда издалека почуяла, что это именно он. Кто бы ни был хозяином этих владений, он точно имел дело с Кастуном. Юда бессознательно облизнула губы, всё становилось гораздо интереснее.       Позади клетки стоял резной каменный трон, сиденье которого держали угольно-чёрные существа с пустыми глазницами и огромными ртами, искусно вырезанные из камня. Позади престола зиял провал, полыхающий пламенем. Огонь отбрасывал на каменные своды причудливые узоры, словно облизывая, кусая их. Царящая вокруг тишина нарушалась лишь треском пламени.       Вдруг издалека послышались размеренные гулкие шаги. Кто-то не спеша, но и не таясь, приближался. Время шло, а гость всё шёл и шёл к ней. Женщина теперь не могла представить себе, насколько должна быть велика эта темница. Наконец, из тёмного угла за лестницей в зал вошло нечто. Высокий молодой муж с кожей цвета золота. Тёмно-синие волосы бликами сияли в свете огня факелов, высокие скулы и темнеющий к кончику нос, отдалённо напоминающий клюв. Статный. Прямая уверенная походка. Выдающиеся красотой черты лица. Из закатанных рукавов белоснежной рубахи видны человеческие руки — сильные, крепкие. Но что заставило юду тяжело выдохнуть от восхищения, так это его оперение. Смоляно-чёрные, переходящие в тёмно-синие перья покрывали его лицо, от чела спускаясь по бровям к скулам, расходясь шире и плотнее к ушам. Виднелись вдоль ключиц в распахнутом вороте, угадывались под тканью на плечах и вдоль локтей. А самое главное, всё его оперенье будто огнём переливалось, вспыхивало и гасло при малейшем движении, придавая юному незнакомцу загадочности и опасности. Белая рубаха его была заправлена в багряно-алые порты, стянутые снизу онучами. Босые ступни необыкновенно большого размера также были покрыты синими перьями и пушком. Взгляд — серьёзный, мудрый и цепкий — смотрел прямо на пленницу, но без тени злости или жестокости. Наконец, он остановился. Юда открыто и без опаски разглядывала его, нутром не чуя в нем опасности.       — Здрава будь, гостья незваная. За каким делом пришла ты в эти владения?       Юда открыла было рот, но птицемуж покачал пальцем-пером, советуя женщине помолчать. Оперённая ладонь едва заметно полыхнула огнем и превратилась в человеческую.       — Прежде, чем ты расскажешь свою историю нелёгкого пути, тебя ждёт испытание. Живые, — осекся и поправил сам себя: — Немертвые в Навь случайно не забредают. Придётся тебе доказать, что достойна ты получить ответы, за которыми пришла.       Громкий треск оглушил на женщину, а через мгновение она увидела, что клетка её развалилась, как хворостовый шалаш. С опаской глядя на невозмутимого незнакомца, женщина перешагнула железные прутья и ещё раз оглядела темницу. Может ей почудилось, но огонь будто заплясал ярче и живее.       — Если попытаешься сбежать или убить меня, знай, в таком случае тебя ждёт неминуемая смерть. Здесь всё подчиняется её правилам, и твоей власти здесь нет.       Юда понимала, что стоит на кону. Но мысль, что нужно будет плясать под чью-то дудочку и проходить испытания, вызывала в ней раздражение. Уже давно она была по другую сторону этой игры: поручения давала она сама. Взгляд незнакомца не выражал ничего кроме терпения и ожидания. Тогда она выдохнула:       — Что мне делать?       — Давай сначала познакомимся. Как тебя зовут?       Женщина раскрыла было рот и растеряно замерла, понимая, что не помнит своего имени, так давно её по нему никто не звал.       — Я…        «… не помню,» — хотела признаться она, но незнакомец приложил палец к губам. Юда прислушалась. Сквозь треск огня пробивался какой-то звук. Хруст. Он разрушал тишину зала и всё нарастал, становясь всё отчетливей и громче, пока не стал нестерпимым. Женщина схватилась за голову. Хруст теперь был повсюду, даже внутри нее самой, от чего волосы дыбом вставали. А затем пришла темнота. И было непонятно то ли погасло пламя, то ли от боли в глазах померкло. Но вскоре из мрака стали прорисовываться знакомые образы прошлого.       — Смотри… — едва слышный шепот выдохом сорвался с юных девичьих губ.       Вечерняя заря занималась медленно и живописно, как всегда бывает летом. Стоял свежий вечер зарева. Плакучие берёзы, склонившись над неспешной рекой, чертили по водной глади круги. Отражающиеся в реке алое солнце и темнеющее небо притягивали взор. Однако юноша смотрел только на нежные руки девушки перед собой. Черные локоны выглядывали из-под алого платочка, сквозь белый праздничный сарафан проглядывались мягкие перекаты бёдер и холмики ещё не до конца созревшей груди. Смахнув наваждение, он продолжил наблюдать за руками чаровницы.       Из одной ладони она отпускала ввысь алые цветочные лепестки, и те, легко кружась в полёте, занимались по кромочке огнём и во вторую ладонь опускались уже маленькими красными камушками, отражавшими лучи заходящего солнца.       — Но… как? — прошептал юноша. — Мирослава!       Девушка лишь улыбнулась и подняла взгляд на хранителя своей тайны. Глаза её хитро блеснули.       В глубине леса громко ухнула сова. Девушка вздрогнула, махнув руками, и вся самоцветная россыпь с ярким блеском поднялась в воздух, а спустя мгновение исчезла в высокой траве. Юноша охнул, не зная: справиться — не сильно ли напугалась девушка, или искать камни, покамест помнит хоть примерно в каких местах они упали. Долго думать ему не пришлось. Тихо вскрикнув, девушка рухнула на колени и стала суматошно шарить ладонями по траве.       — Как же так! Как же!..       — Постой!       Встретившись с девушкой глазами, он продолжил:       — Можешь ты их отыскать… ну… своими силами? Сейчас только переворотишь всё, и уж точно не найдём.       — Не могу! — слезы росинками заблестели на её ресницах. Девушка раскрыла ладонь, словно показывая, что в ней ничего не осталось. — Я только-только научилась их создавать из лепестков, и тут… Я же… я же… — Румянец густо залил её лицо и шею. — Я тебе их подарить хотела…       Юноша почувствовал, как внутри что-то надорвалось. Словно какая-то ниточка в груди подобно гусельной струне порвалась, обдав жаром волны всё тело. Он тут же опустился на колени рядом и легко коснулся руки. Спутница упорно смотрела в сторону заката. «Не желает слёзы показывать», — с нежностью подумал он.       Почувствовав прикосновение, она замерла, словно в камень превратилась.       — Не вздумай печалиться. Сейчас друже своего кликну, и все до единого камушки найдём, пусть даже придётся каждую травинку с корнем вырвать. А о тебе — ни слова, и всё равно, что за вопросы он начнёт задавать. Не его дело. А как отыщем… Сколько кстати камушков-то было?       — Девять лепестков… — пробормотала девушка.       — Вот все девять и найдём! А как отыщем, — смастерю с ними тебе кольца височные под убор…       Подняв глаза на юношу, девушка долго смотрела в его ясный, участливый взор. Алое небо отражалось в нём словно в речной глади, крапинки искрились, переливались.       Она улыбнулась и сжала чужую ладонь, зная, что так и будет.       — Зачем… — пробормотала юда, опуская черные глаза, чтобы спрятать пробудившуюся в сердце боль, — зачем ты это сделал?       — Ты пришла сюда с умыслом. Не забрела случайно, не потерялась. Ни я, ни моя повелительница доселе не приветствовали в Нави живых.       Мысли юды обратились к той, кого странное существо назвало своей повелительницей. Быть может это её она как раз-таки и ищет.       — Твоя Повелительница… Кто она? Расскажи… — юда на мгновение запнулась под пристальным взглядом собеседника, и добавила, изобразив подобие смирения: — Прошу.       Птицемуж задумался. Поразмыслив, он продолжил, неспешно прохаживаясь по темнице:       — Все необходимые ответы ты получишь лишь тогда, когда мы поймем, кто ты и чего хочешь.       — Я не стану говорить с кем-либо об этом, кроме той, к кому, собственно, пришла.       Зло и надменно сверкнула глазами юда, ощущая, как первое восхищение существом перерастает в ненависть. Пальцы до хруста сжались в кулак. Однажды она выщипает из этого фарха все перья!       Существо прищурило взор и слегка качнуло головой. Тень разочарования мелькнула на его лице.       — Так мы ни к чему не придем, Мирослава…       Его слова эхом прокатились по темнице, нарастая, как раскаты грома. Грудь сдавило так, что не продохнуть. Всё вокруг поплыло, и вот она наяву увидела хрупкую девчушку, выходящую из-за лестницы. Та озиралась по сторонам, боязливо скользя вдоль стены. Темница подёрнулась белой дымкой и, приглядевшись, юда поняла, что вокруг неё уже не темница, а густой лес.       Ночь поглотила последние закатные лучи, окрашивая их на небе из фиолетового в синий цвет. Под редкие переклики ночных птиц, разносившиеся эхом по бору, тонкий серп луны поднялся уже высоко. Девушка брела меж сосен и елей, непрестанно оглядываясь при каждом шорохе. Царящий вокруг мрак навевал тревогу, сердце сжималось от страха: «Неужели все ушли? Неужели бросили меня? Оставили здесь совсем одну?»       Измотанная, голодная она уже не понимала куда идёт и зачем. С каждым шагом всё больше удаляясь от селения, заходила в самую чащу, не замечая, что может заблудиться навсегда. Внезапное шуршание в гуще папоротников вызвало испуганный визг. Закрыв глаза трясущимися руками, девушка приготовилась к смерти. Но ничего так и не случилось. Лес оставался тих и по-прежнему молчалив. Растопырив пальцы, девушка опасливо глянула меж ними, словно выглянула из надежного укрытия. И застыла каменным изваянием. Сверкая чешуей в лунном свете, из кустов к ней выполз пятнистый гад. Крупное длинное тело стремительно приближалось, а девушка не могла заставить себя пошевелиться. Так и смотрела на него сквозь пальцы. Только побледневшие губы тряслись от ужаса.       В предгорных лесах змеи встречались нечасто, но от мала до велика — все знали, что при встрече с ядовитыми гадами нельзя криком их пугать, палками бить и уж точно нельзя пытаться их ловить, а лучше всего, сохраняя спокойствие, убраться с этого места. Однако ноги будто вросли в землю. Борющиеся внутри желание быстрее убежать и страх пошевелиться застилали разум, отчего всё внутри немело. Змей тем временем трескуче шоркнулся чешуей о лапоть, нырнул под сарафан и, обвиваясь вокруг ноги, стал подниматься вверх. Холодное змеиное тело равнодушно скользило по горячему девичьему всё выше. Сдавленное рыдание вырвалось из её груди. Выглянув из ворота рубахи, гад замер. Девушка, едва дыша, медленно повернула к нему голову и встретилась с желтым взглядом. Нечеловеческие глаза с узкими щёлочками-зрачками внимательно смотрели на неё. И девушка вдруг с удивлением поняла, что успокаивается, сердце замедляет свой бешеный стук, а ужас уступает место интересу.       — Ты… — язык не слушался, пришлось собраться с силами, чтобы продолжить, — Ты не хочешь меня убивать. Твой яд смертелен, а тело гибкое и сильное, как хлыст. И я уважаю твою силу, гад. Ты не убьёшь меня.       Холодный пот капелькой скользнул меж лопаток. Кожа то и дело покрывалась мурашками. Всю силу и веру девушка вложила в свои слова, отчего те будто раскалялись, подобно как раздувают угли в печи. Необычайный жар охватил всё ее тело, окутывая будто горячим паром в бане. Только еще более густым. Почти осязаемым. Гад склонил голову набок, словно вопрошая. А затем девушка увидела, как зрачки зверя сверкнули и из узких щёлочек вдруг стали круглыми. Сама не зная, почему, теперь она понимала, что на неё глядит существо, осознанно мыслящее, с собственным светичем и желаниями.       — Ты выползла ко мне… Быть может, ты просто хотела любви… помощи. Потерянная, одинокая… — шептала она, не отрывая взора.       «Хотел», — эхом зазвучал чужой голос. Девушка вздрогнула, и позабыв о страхе, стала оглядываться вокруг.       — Помогите! — крикнула она, еще не понимая, что голос звучит только в ее голове. — Я заблудилась! Кто здесь? Где же вы?       «Не там ты вопрошаешь о помощи» — насмешливо откликнулось в ответ.       «Кто ты?!» — взмолилась девушка мысленно. — «Неужели я тронулась умом?»       Глухой, словно старческий смех мягко коснулся сознания.       «Посмотри на своё плечо и увидишь меня».       Пораженная словно ударом молнии, девушка вновь посмотрела на гада. И тот ей… улыбнулся. Судорожный вдох обдал грудь жаром. Громко вскрикнув, девушка схватила гада за голову обеими руками и с яростью скинула его с себя. Глаза её заблестели бешенством, прикрывающим животный страх.       — Мерещится! — забормотала она. — Мне мерещится! Я устала, продрогла до нитки, у меня во рту и крошки хлебной не было с рассвету, и мне страшно! Мне мерещится! В этом всё дело.       «Чегой-то ты так разбушевалась? И вовсе тебе ничего не мерещится. Всё взаправду.»       Девушка замерла. Блестящее тело вновь двигалось к ней по мокрой от вечерней росы траве. Гад не сводил с неё взгляда.       «Пробудила меня и теперь сама же этого перепугалась? Правду говорят: бабы дуры не потому что дуры, а потому что бабы.» В шипении змея чудился смех, стариковский, колкий, но при этом добрый.       «Пробудила? Но как?» — рухнув на землю, подумала девушка.       «Я родился перевертышем. Прекрасная, полезная способность, но я так долго про́жил, что однажды перестал понимать зачем живу. Неприкаянный бродил я по свету и сам не заметил, как перешагнул незримую черту, потерял себя. Утратив память, сам не понимал, что делаю, кто я. Ты обратилась ко мне, как к равному, пробудила моё сознание. Я вспомнил кем был и кто есть сейчас, чем дышал, от чего страдал. За это, отныне и до скончания наших с тобой времён, я буду с тобой, но не слугой, а другом, наставником. Я научу тебя всему, что знаю. Та сила, что тлеет в тебе слабой искрой, разгорится ярким пламенем. Не прячь её боле. Ни от себя, ни от людей.»       «Откуда ты знаешь?» — промелькнуло в мыслях девушки. Никто не знал об этом кроме неё самой.       «Мы теперь связаны, Мирослава. Всё твоё — моё, всё моё — твоё: мысли, воспоминания, желания. Силы. Теперь ты не одна. Множество дорог откроется тебе, и я пройду с тобой этот путь, каким бы он ни был. Не до́лжно такой силе пропасть. С такой силой много добра принесешь в мир.»       Воспоминание рассеялось подобно туману. Глаза юды очистились от голубой завесы, и она вновь оглядела своды темницы. Голова всё ещё гудела от таких грубых и частых вмешательств в сознание.       — Гад-перевертыш спросил тебя тогда, однако, ты от волнения так и не ответила ему, поэтому спрошу тебя я: почему ты тогда испугалась? Ты ведь уже знала о том, что отличалась от односельчан. Сила, что зрела в тебе, — она пропитывает каждого на Мировязе. Но одни совсем её не чувствуют, другие — лишь слегка касаются, а иные, как ты, полны ею до краёв. Нет в этом диковинки. Так отчего же ты так «разбушевалась»? — склонившись над ней, существо заглянуло в тёмные глаза нежити и намеренно повторило слова змея.       — Что… — юда никак не могла собраться с мыслями. Перед глазами плясали вспышки света от трепещущего огня, а голос существа доносился словно сквозь толщу вод.       В выжидающем молчании собеседника женщина сглотнула. Она не смела более сопротивляться этому ровному, глубокому голосу.       — Потому… потому что боялась этой силы. Она заставала меня врасплох каждый раз, когда я и не ждала. Я не знала, что с этим делать, как защитить себя, свою мать… любимого, — выплюнула, усмехнувшись женщина. — Не знала к кому обратиться, я узнала, что это бремя — нить протянувшаяся через весь мой род. Я не хотела признавать, что такова участь всего моего существования, и даже его окончание не избавило бы меня от этой ненужной мне силы. Моё невежество сполна окупилось чужими жизнями. Нет нужды показывать мне и эти воспоминания.       Довольно кивнув, птицемуж закружил вокруг сидящей на полу юды, медленно вышагивая.       — Хоть и молода я была тогда, и наивна, но не глупа, — юда горько усмехнулась, подобрала под себя колени, усаживаясь в более удобной и покорной позе. О, нет. Конечно, ни о какой смирении и речи не шло, но разве этот птицемуж не подобен тому лесному чудовищу? Чем больше она будет сопротивляться ему, тем больнее он сделает ей. А юда сюда пришла совсем не за болью. — Я ведь тогда быстро поняла, хоть и верить не хотела, что подружки меня намеренно в лес завели и одну бросили. А вот отчего они так со мной — то мне уже змей рассказал. Но это дела минувшие и не то чтобы сердцу милые, говорить я о них не хочу.       Украдкой посмотрев на тюремщика, пленница ожидала его протеста — выгнутой брови, прищура красивых нечеловеческих глаз, вежливой «просьбы» поподробнее рассказать об этом. Вопреки её ожиданиям, юноша даже шага не замедлил и, не перебивая, выслушал. Наоборот, он вдруг начал говорить вместо неё:       — Что же получается: юная ты оказалась в лесу, одна, обманутая и брошенная на погибель своими подружками, и повстречала в чаще лесной гада-перевертыша, который за спасение своё обещал верой и правдой служить тебе? Хорошо… — словно смакуя, произнёс задумчиво птицемуж. — Но ведь о твоей силе знал ещё один человек, близкий тебе.       У юды перехватило дыхание. Дивясь самой себе, она поспешно решила что это давно похороненные чувства, которые взбудоражил этот недофарх, и не дрогнув в лице, продолжила следовать за его мыслью.       — Он принял её в тебе, не так ли? Что же случилось дальше?       — Дальше… — протянула юда, открывая своё сознание. Странное опустошение пришло с пониманием того, что нужно сейчас сделать. — Дальше настало время для первого клинка в спине…       Мир вновь начал кружиться, отсчитывая назад столетия.       — Всё как в тумане… Как же смириться с этой мыслью?       Успокоив бурю непонимания внутри, девушка бережно подняла нового товарища с земли. Тот сразу обвился вокруг руки.       «Для начала посади меня на плечи — на гладких руках не то чтобы удобно держаться,» — прокряхтел старческий голос. Мирослава незамедлительно выполнила требование. — «Смириться, смириться… Не в твоём характере это, как я вижу, дитя. Погляди вокруг и почувствуй нужное тебе направление.»       Мирослава прикрыла глаза и прислушалась. Шорох листвы, сова ухает где-то в глубине леса, сверчки стрекочут повсюду. Нахмурилась — всё не то. Девушка вздохнула и… словно растворилась в этом лесу, стала его частью, покидая установленные ею же предела. Еле уловимый звон поманил ее, призывный, как свирель. На него и пошла.       «Ве-ерно. Так держать,» — довольно зазвучал голос гада. — «А на счёт того, как принять, что меняется твоя дотоле безмятежная жизнь, вот что скажу: тебе нужно полностью мне довериться, делать всё, что я говорю. Когда-то я был таким же как ты — растерянный, потерянный. Для того, чтобы найтись, нужно сначала потеряться. Заплутать так, что конца-края не видно. Ты же пока держишься на силе внутри тебя, что не даёт тебе сломаться и пасть без чувств. Испытания ещё впереди, ждут тебя, и только ты решаешь — сломаться и сгинуть или, обуздав свою силу, выйти к свету.»       — Свет? — с безнадежностью окинула взглядом чащобу. — Да где же он?..       Стоило только сказать это, как стройные трещиноватые стволы вдруг изогнулись, густые колючие ветви поднялись, раздвинулись, трава сплелась тонкими былинками в извилистую тропу, указывая ошеломлённую путнице дорогу из лесной западни. Всем своим разумом девушка ощущала, как самодовольно стрекочет раздвоенным языком гад.       Вдалеке показались отблески огней. Громкие голоса выкрикивали её имя, зазывая. Воспрянув духом, девушка решительно двинулась им навстречу. Небольшая толпа селян собралась искать её. Счастливая от осознания их тревог и заботы о ней, Мирослава сбежала к ним по склону. Она была уверена, это он собрал их. Только он, он один мог так переживать за нее, что даже ночью пойти за ней в лес. Среди застывших, потрясенных лиц Мирослава искала взгляд одной только пары глаз. И не нашла их.       Разочарование и обида молниеносно вгрызлись в сердце, отравляя его. Едва сдерживая слёзы, девушка вдруг поняла, отчего царит такая тишина. Все глаза были устремлены на довольно развалившегося змея на её плечах.       Неожиданная гордость разгорелась внутри неё. Если она не смогла найти поддержку в том единственном человеке, кого искала в толпе мгновение назад, то нашла её там, где вовсе не ждала. И этой поддержкой она отныне станет дорожить. «Что мне ваши потрясённые взгляды, — с досадой подумала она. — Вы ведь ничегошеньки не знаете.» А вслух лишь бросила:       — Спасибо вам, что искали.       И пошла прочь, в сторону своего дома.       Возвращение в темницу было мгновенным. Юду снова вытянули против воли. Грубо и бесцеремонно. Она уже хотела дать волю недовольству, как раздался голос. Женщины.       — Я хочу видеть её, Финист.       Глубокий, как недра этих пещер, низкий и то же время юный. Властный, не терпящий возражений, и любезный. Впервые за долгие столетия юда почувствовала благоговение и волнение.       — Мара приветствует тебя, — бесстрастно проговорил птицемуж.       Стены темницы подёрнулись чёрной дымкой, раздвигаясь, соединяясь. Пространство менялось на глазах, пока не стало одним единым каменным мостом. Через бездонную черную пропасть обрывистый по правую и левую руку он вёл лишь в одном направлении.       К величавой женщине в красном.

***

      Мрачные тени скользили по стенам гэра, в остывающем очаге еще тлели угли, но согреться о них можно было лишь поднеся ладони близко.       — Как долго он еще будет таким? — Варкула указал пальцем на сотрясающегося в конвульсиях Сагала и склонился над старой знахаркой-степнячкой. Та что-то принялась объяснять. Сбивчиво переходя с родной речи на язык родовичей.       — Оставь её, — усталость и раздражение отчетливо прорезались в голосе Исы. Закончив переплетать косы, женщина откинула их за спину и поднялась, чтобы отвести Варкулу от несчастной старухи. — Посмотри на него, суйгён, разве это хворь? В нем просыпается сила. И он или же умрет или же примет её. Чем может помочь ему знахарка? Разве что обтиранием.       Внимая словам своей женщины, Варкула впервые за много дней расправил брови, стирая с лица бешеную бездумную злобу. Иса мысленно с облегчением вздохнула. Опять ее расчет вышел верным, жаль только знахарей, сложивших ни за что свои головы. Знахари сейчас ой как нужны.       Склонившись над другом, тайрун возложил ладонь на его лоб, стирая горячими пальцами холодный пот. Сагала трясло. То мелко, то вдруг рывками. Человеческая кожа вдруг рвалась, сползая мертвеющими шматами, а под ней уже блестела змеиная чешуя, которая тоже вскоре начинала сыпаться, уступая место сизым перьям. Крик сменялся, шипением, клекотом, рычанием и вновь криками стонами. Варкула поднял с пола окровавленное перо, повертел его в пальцах. Иса права, ни один знахарь, даже Велимудр, не поможет Сагалу. Но есть в Грозовом тереме кайсаров девица посильнее их всех вместе взятых. Вспомнилась ему ночь, когда горел Ирий, а в сквозь развороченные и пылающие Солнечные врата лошадь несла Зорю во тьму. Рада тогда подстрелил Немиза, а вот куда сумела сбежать кайсарова сестра? И где прячется?       — Приведу я тебе лекаря. — Варкула бросил перо и склонился еще ближе к Сагалу. — Лучшего на Мировязе. Не вздумай помереть, друже! Не дозволяю!       — Уверена, что никто не видел Сагала таким? — уже обратился к Исе.       Женщина поправила полупрозрачную занавесь на окне и, вскинув бровь, усмехнулась и неопределенно взмахнула рукой:       — В небе птицелюди, на земле людоящеры. Степняки режут глотки степнякам. Ты, правда, думаешь, что народу здесь есть дело до еще одного чудища? — Но заметив, как потемнел взгляд тайруна, поспешно добавила: — Я подобрала его под крепостной стеной сразу, как он рухнул. Видеть его, разумеется видели, но любопытствующих не было, а бедолаг-знахарей ты лично перерезал.       — Жалеешь их? — рыкнул Варкула и, схватив Иву повыше локтя, дернул к себе. — А друже моего тебе не жаль?       Лекарка шевельнулась было помочь, то тут же передумала и сжалась еще сильнее, стремясь стать незаметной.       Иса вдруг вся размякла, становясь подобной манаи, мягко вывернулась из крепких рук родовича и сама же к нему прильнула всем телом.       — Жалко, суйгён. И знахарей жалко, и друже твоего. Но больше всех — тебя. — Ласково погладила хмурую складку меж густых бровей тайруна, медленно, тягуче поцеловала в губы. — Не могу видеть, как ты тревожишься. Ты ищи нужного знахаря, а за другом твоим я присмотрю.       Почти ласково, будто и впрямь жалея, Иса погладила Сагала по мокрым от пота, кровавой слизи волосам, коснулась висков. Сагал рвано вздохнул и погрузился в глубокий сон. Склонив голову Варкула цепко всматривался к красивое смугловатое лицо степнячки, в большие раскосые глаза. И видел в них себя. Большие ладони скользнули по тонкому девичьему стану, сжали талию, спустились ниже, подхватывая Ису под попу и поднимая и прижимая к себе.       — Не балуй, Иса, — ухватил темные косы, заставляя девушку запрокинуть голову и открыть длинную шею поцелуям. — Я смотрю за тобой.       — А ты смотри, — зашептала степнячка в ответ. — Смотри внимательно. Нравится?       Обхватив покрепче ногами мужской торс, удерживаясь почти на весу, Иса сама скинула рубаху и растрепала косы. Завороженный этим, Варкула смотрел, как выгибается перед ним гладкое женское тело, как скользит по нему расшитая темным узором ткань, как оголяется высокая грудь, бесстыдно покачиваясь при каждом движении, как рассыпаются по плечам черные волосы, и не мог отвести глаз. Медленно погладил ладонью ложбинку меж девичьих грудей. Глядя глаза в глаза, вобрал в рот темный сосок, болезненно прикусил, с улыбкой наблюдая, как похоть разливается по темным глазам Исы.       С тихим шелестом упали на пол оставшиеся одежды. Подхватив свою женщину повыше и прижав к холодной стене гэра, завешенной цветастыми коврами, Варкула, под тихий призывный смех и удивленный порывистый вздох, насадил её на себя, проникая глубоко и грубо.       Спрятавшись за Сагалом, знахарка закрыла глаза и уши, боясь хоть единым вздохом напомнить о себе.

***

      Дни тянулись неспешно, зима набирала силу трескучими морозами и всем было ясно — до весны степняки в Родовы Земли не сунутся. Смешанное чувство тревожного ожидания и одновременно успокоения овладевало людьми. Понимали — война будет, но не сейчас. Однако же никто не сидел сложа руки. От мала до велика — все были при деле. Рубился лес. Обрастали щитами и шипами заставы. Кострами грели землю, рыли рвы-ловушки. От горячих кузниц поднимался черный дым, слышалось шипение закаляющихся мечей. Собираясь то у одной, то у другой хозяйки на супрядки женщины перебирали шерсть от мусора, чесали на гребнях ческами, старательно, а потом из привязанной к роготуле кудели скручивали тонкие мягкие нити, ткали теплые полотна. Звонкие голоса тягучими песнями лились из маленьких, затянутых морозными узорами окошек, мерно постукивали об пол юркие веретёна.       — Ой, девоньки-девоньки, смотрите! — позвала к оттаявшему окошку одна из кудельниц, самых молоденьких. — Опять он к Велимудру идет. — Обернулась к подружкам, а у самой глаза аж горят, так охота посплетничать. — А утром, по темноте, я сама видела, как кайсарова сестра туда же, к знахарю, шла! И намедни также было! Точно говорю, встречаются они там тайком, а старый хрыч привечает их!       — За языком своим следи, Милуша! — резко одернула кудельницу Среча, отложила веретено и быстрым шагом подошла к окну, чтобы задернуть занавесь, да помедлила — наблюдая, как волчий хвост скрывается за углом избы.       — Что? Сама засмотрелась за Зорькиного ухажера? — расхохоталась Милуша, демонстрируя полнейшее понимание и махнула снисходительно рукой. — Это ничего, на него мно-ого девок заглядывается, да толку-то, если к нему сама кайсарова сестра по морозу чуть не босиком бежит? — Сверкнула глазами завистливо. — Только знают ли о том ее братья? И еще говорят, что его боится Слышащий, потому что он — Погибельное дитя! Ха-ха! Ну, и женихи у Зори — один степняк, что помер, второй — Иной!       В избе стало тихо.       — Больно длинный язык у тебя, — одна из старых прях подняла взгляд на разболтавшуюся девицу, — а ум короток. Видно, придется мне поговорить с твоей матерью сегодня, чтобы поганые слова свои ты по улицами не размела.       — Кто говорит, что Прове боится Лиалина? — Среча перегородила дверь попятившейся к выходу кудельнице и грозно подбоченилась.       Милуша раскрыла было рот и тут же захлопнула, едва не подавившись словами, не рассказывать же всем, что это она сама случайно подслушала разговор старца и Зориного ухажера. Уж лучше сказать, что придумала всё, а то Среча спуску не даст, да и старуха мамке нажалуется, а та еще и хворостиной выпороть может. Да, лучше соврать, что придумала. Так и сделала. Женщины осуждающе покачали головами и вернулись к работе, только Среча на кудельницу косилась с подозрением, а та старательно делала вид, что не замечает этого.       И хоть язык у Милуши был поганым, но глаз — острым. То, что Лиалин и впрямь зачастил к знахарю, подмечали немногие. Если куда и ходил днем, то только со степняками, а вот в одиночку — или по сумеркам, или окольными тропками. Среча и сама прознала о том случайно, когда меньшого братца ветром проняло на реке и натирки с отварами лечебными понадобились. Прибежала за ними к знахарю и увидала, как посреди заснеженного репища у его дома стоит Лиалин, и от него чернота расползается. По земле стелется и в воздухе нитями кручеными вьется. И всё, чего она касается, обращается в прах. А если дерева не рассыпаются, то неведомая сила крутит и гнет их страшно, а потом они сами по себе двигаться начинают. И не только ветвями. От ужаса Среча не могла шевельнуться. Так и стояла и открыто на всё смотрела. Только лучше бы ничего не видела. В голове бились и гудели слова Слышащего: «погибельное дитя». Он! Это он, Лиалин — Мировязова Погибель! А когда дерево вдруг со скрипом развернулось к ней, обнаружив подглядчицу, и выхлестнуло ветку, из закута вышагнул Велимудр и зычно окрикнул Лиалина. Тот распахнул глаза. Яркие, почти светящиеся. Дерево тут же утихло, а когда его коснулась Зоря, то стало прежним, самым обычным. После, Зоря приложила ладонь к груди Мировязовой Погибели, и вся чернь в него вернулась.       — Искусница? — в голосе Лиалина не было удивления, скорее интерес, что она делает здесь.       Среча взахлеб клялась, что никому ничего никому не расскажет, что пришла только за лекарством для брата. Но никто её и пальцем не тронул, только слово взяли крепкое о молчании. А братцу её помогла Зоря. И только когда Среча своими глазами увидела, как разливается здоровый румянец по щечкам брата, пришло понимание: такая как Зоря никогда не станет потворствовать злу, и выходит, что не злой Лиалин, просто другой.

***

      Отхлебнув горькую травяную настойку, Радогост скуксился как дитя малое и жалобно глянул на Зорю, мол, сколько ещё мучиться? Велимудр по-старчески поцокал языком.       — Совсем тебя сестра разнежила.       Радогост же в ответ прижал ладонь к груди и слегка поклонился, вот только было непонятно кому. То ли знахарю, то ли сестре, то ли им обоим. Старец покачал головой, усмехнулся в белую бороду и вернулся к своим травками. Много мазей да зелий готовить надобно, всё пригодится вскоре.       Тихонько скрипнула дверь и по полу потянуло холодком. Чуть отклонившись и нахмурившись, Рад выглянул из-за сестры, чтобы посмотреть, кто пришел. Этого парня он раньше не встречал, а уж коли встретил бы, то запомнил. Такого разве забудешь. Вон какие глазища, и кудри черные из-под шапки выбиваются. Но главное, от гостя повеяло холодом не зимним, а таким, что заныла уже зажившая в груди рана. Зверь, что стоял позади него, в избу не вошел, остался снаружи дверь охранять.       — Значит, ты — мой спаситель, — легонько отодвинув сестру в сторону, Рад шагнул навстречу гостю.       — За тебя много людей радело, — Лин стянул заснеженную шапку и уже привычно поприветствовал старого знахаря, улыбнулся глазами Зоре. — Братья твои, Велимудр, Немиза — лучник с Загорья, — указал на висевший на груди Сварожича оберег с таралом. Камень уже не светился, но силу его сайриец запомнил. — Зоренька. Я же лишь забрал своё. Не за что меня благодарить.       Радогост открыл было рот, чтобы возразить и только тогда осознал:       — Зоренька?! Это ты… — оглянулся на Зорю, по заливающему ее румянцу убеждаясь в своей правоте, и завершил уже утвердительно: — про мою сестру.       О, как… Радогост в смешанных чувствах смотрел на Зорю и видел волнение и испуг в её ясных глазах. Ему вдруг вспомнилось, как много лет назад она доверчиво соглашалась, когда её, еще совсем девчушкой малой, сосватали за Саттара — каана Великой Степи. Тогда он воспротивился этому сговору, потому что Зоря тогда была слишком юна и не готова выбирать, не в полной мере осознавая происходящее. Столь важное решение тогда приняли за неё. Но теперь… Теперь всё иначе, сестра выросла и её выбор… Раду оставалось только его принять.       Спокойствие на лице брата и во всем его облике передалось и Зоре. Все тревоги и страхи разом развеялись, будто и не было. Даже если старшие братья воспротивятся, Рад будет на ее стороне. Так всегда было, и так всегда будет. Глубоко и счастливо вздохнув, Зоря вдруг увидела, что Лин и Рад уже сидят за столом, оживленно переговариваясь. Это ж как она так задумалась? Одной рукой она коснулась русых кудрей, другой — черных. Лиалин перехватил ее ладонь и слегка сжав пальцы, коснулся их поцелуем. Девушка вспыхнула, будто солнце рассветное, метнула испуганный взгляд на брата, но руки не отняла. Радогосту же немало понадобилось сил, чтобы выгадать удобный момент и поговорить с сестриным ухажером с глазу на глаз. Было странно и до крайности неловко выговаривать своё недовольство и опасения в лицо тому, кто сберег ему жизнь, но за сестру было еще тревожнее. Человек и зверь слушали его молча и послушно, не перебивая ни звуком ни жестом. И только когда он умолк, Лин заговорил:       — Ты прав, не умею я за девицами ухаживать, но я могу делать тоже, что и остальные.       — Да где ж ты… — воскликнул Рад и тут же перешел на шепот, — такое видел?!       — У отца с матушкой.       — Так то муж со своей законной женой! — взмахнул в бессилии руками Сварожич, не зная, какими словами объяснить Лиалину, что так он лишь честь девичью Зоре пачкает. Лиалин поглядел на него задумчиво и качнул головой, будто соглашаясь.       — Да, хорошо. У меня есть подарок.       Легонько похлопав себя по груди, Лиалин сунул руку за пазуху в тулуп. Ошалело Радогост смотрел на протянутый ему серебряный филигранный гребень.       — Велир подарил Зирфе пояс, но для Зори я выбрал гребень. Я не с пустыми руками.       И вроде бы каждое слово по отдельности понятно, но вместе они складывались в сущую несуразицу. Какой пояс? Какой гребень? Какая Зирфа? Какой Велир?! А нет, Велира Рад знал, это Варкулов друже. Причем здесь варкулот?       Вечером того же дня, убедившись, что младший Сварожич полностью оправился, Велемудр, наконец, дозволил ему вернуться в Грозовой Терем. Перун и Дажь, которых старый знахарь на порог к брату не пускал, не могли на Рада наглядеться. Крутили, вертели, обнимали. Лед со Стрибой, прибывшие с Велего Бора на совет тоже не упустили своего. Рад только покрякивал и просил полегче.       — Мы ведь уже всякого передумали, отчего Велемудр так непреклонен. Но Дашуба сказал, если Зорюшку пускают, значит, выкарабкаешься. И вот ты здесь.       Слово за слово и разговор от радостной встречи перешел воспоминаниям о предательстве Варкулы. Обстоятельно и не спеша, братья рассказали обо всем случившемся за время его беспамятства. О дурных вестях из-за гор. И как отстраивали Ирий, как приняли из Великой Степи бежавший от смерти детей Траяна, сначала старшую дочь — Зирфу, что привел с собой Велир, затем сыновей…       И вот тут-то до Радогоста дошло и причем был пояс, и причем стал гребень. Подавившись узваром, Рад закашлялся до слез.       — Вот как, — только и сумел выдавить из себя.       И, продышавшись, добавил:       — Значит, вы знаете, что варкулот посватался к Траяновой дочке, и та согласилась?       От того, как умолкли разговоры, Раду вдруг сделалось забавно. Выходит, не всё он проспал в избушке знахаря.       Завалившийся в гости еще до первой зари Лед уверенно перешагнул через заворчавшего давраха, усмехнулся и бесцеремонно гремел чугунками на шестке. Разбуженный этим грохотом Лиалин молча толкнул в плечо уже проснувшегося Най-Лима и, прищурившись всмотрелся в темноту, в которой угадывалось лишь смутное пятно, будто огромная тень хозяйничает у печи. Подсветить бы чем! И отзываясь на его желание по руке прокатилась волна жара, обратившаяся в сорвавшийся с ладони всполох синего пламени. От яркого света, застигнутый врасплох Лед прикрылся печным заслоном как щитом. Вспышка угасла почти мгновенно, но синего огонька, плавающего в воздухе вполне хватало, чтобы разглядеть ошарашенные лица друг друга.       — Ты и так можешь? — Лед осторожно установил заслон обратно.       Медленно сжав ладонь в кулак, Лин не ответил родовичу, он бы и сам хотел знать, как это вышло.       — Что ты делаешь здесь, воевода Велего Бора? — вопросом на вопрос отозвался Най-Лим.       — Отчего ж не войти в открытую дверь? — не спуская с Лиалина глаз, ответил Лед. — Да и зверь ваш лишь с виду грозен. Даже морды не поднял, когда я вошел. У него вообще зубы есть?       — А ты, воевода, теперь выйти попробуй, — приподнявшись на локте, чтобы лучше видеть родовича, озорно отозвался Ириган.       Даврах и ухом не повел, но стоило Леду сделать шаг к двери, как раздался тихий предупреждающий рокот. Спрыгнув с полатей, Ир подошел к зверю, одной рукой обхватил его косматую голову, а другой разинул морду, обнажая огромные двойные клыки.       — Смотри-ка, воевода, есть зубы-то, — широко улыбнулся и потрепал давраха за холку. — Не обижайся на воеводу, Друже. Он с тобой на лесной тропинке не встречался. А Велир вот встречался, и Немиза. Им не кажется твоя пасть беззубой.       Этот мальчишка… Язык у него, что у Траяна, без костей да острый.       — Кайсары зовут к себе. Тебя, Велир. И тебя, каан, — взглянул на синий парящий в воздухе огонек и добавил: — И тебя, сын Борума. Разговор есть. Горшки у вас всё равно пустые, так что собирайтесь.       Жестом попросил отозвать давраха и вышел.       В Грозовом Тереме их встретили братья Сварожичи, все трое. И по лицам было видно, что не кашу с пряниками позвали. И всё же каша на столе в ожидании исходила горячим паром, а по стаканам был разлит узвар. Перехватив, направившегося было к дальней стороне стола, Велира, Перун ласково принудил его занять место рядом с собой.       — Давай-ка, братец, сначала потолкуем с тобой.       С нескрываемым любопытством, Най-Лим взглянул на кайсара.       — Мне птичка принесла на хвосте, что ты жениться собрался, — с демонстративной заботой Перун придвинул к Велиру полный глиняный стакан и сунул в руки ломоть еще горячего хлеба.       Велир оторопело уставился на кайсара, затем перевел взгляд на Най-Лима и обратно на кайсара.       — Собрался.       — А чего притих, как мышь за печью? — вроде и добро говорил, но в голосе его звучало нечто такое, что заставляло Велира замирать.       — Не на дочери мельника женишься! Дочь Ар-Вана Великой Степи себе в спутницы берешь.       — Жить-то где думаешь? Куда молодую жену приведешь?       — Мне пока вести некуда. — Велир снова бросил взгляд на Най-Лима. До сего момента ему и в голову не приходили такие мысли. А сейчас… сейчас его будто носом в коровью лепешку ткнули. При всех. И особенно гадко было то, что брат Зирфу всё слышит. — Сам я не из Ирия, а дом Турона сгорел. Пока будем жить, где жили. А потом… видно будет.       Куда клонился разговор, Най-Лиму виделось отчетливо. И это ему не нравилось. С домом или без, но этого родовича выбрала себе в мужья Зирфа, и не кайсарам судить достоин ли он ее или нет. Каан медленно положил на стол ложку и поднял на Перуна изучающий взгляд. А тот, казалось, этого и ждал, и следующие слова хоть и говорились Велиру, да не для него.       — Так не пойдет. Ты хоть представляешь сколько сил было потрачено на свершение союза между Большим шатром и Грозовым Теремом? — взгляды кайсара и каана встретились. — Большой Шатер не может пасть. Однажды всё вернется на свои места. И тогда тебе, простому вою, там не найдется места.       Най-Лим молчал, не вмешивался, уже понимая, о чем через Велира договаривается с ним кайсар Родовых Земель. О том, что не получилось у ата Саттара, но получилось у их отца, Траяна.       А вот Велир совсем посмурнел.       Дашуба взглянул на Най-Лима, заручаясь его согласием. И вдруг нажал большим пальцем меж бровей Велира, отчего тот пошатнулся и непроизвольно коснулся места тычка, что огнем горело и жгло.       — У тебя нет семьи. Дружи твои тоже без вести канули. Варкула же… — Дажь осекся, нахмурился.       — Теперь ты наш нареченный брат, — продолжил вместо него Радогост. — Зоря теперь тебе сестра.       Отодвинув опустошенную миску, Лиалин потянулся за узваром. Какое утро… занимательное.       — И союз ваш будет не просто союзом между мужчиной и женщиной, — закончил за них Перун, — но союзом между Родовыми Землями и Великой Степью.       Будто оглушенный, смотрел, как Перун обменивается рукопожатием с кааном. Как так всё получилось, развернулось? Зачем ему это? Что скажет Зирфа? Знал ли Най-Лим? Кажется, нет…       Едва каан и кайсар ударили по рукам, как всё изменилось меж ними. Отныне Най-Лим в Грозовом Тереме бывал поболе, чем дома. И всё чаще брал с собой Лиалина. Ир и Зирфа никогда ни о чем его не спрашивали. Знали, придет время, брат им сам скажет всё.       Так и случилось.