Их назовут богами. Книга 1. Седьмая Башня

      С тех пор, как Лед отправил сокола к Хорсу прошло немало дней, но птица так и не вернулась обратно. Перун мрачнел, но Стриба был уверен как никогда: хозяин Хорсуни получил их весть и готовится к битве, а сокола держит при себе, ведь другого столь быстрого гонца у него не будет, случись что.       — Откуда знаешь? — Дашуба отступил от окна и в сомнениях оглянулся на березанина, но тот лишь чуть заметно усмехнулся в ответ и прикрыл глаза, сосредотачиваясь.       В тот же миг его мир наполнился далекими обрывистыми звуками, эхом людских и звериных голосов, перестуком дятлов и коромысла о ведра, шорохами, запахами… Они кружились, смешивались, пока вдруг сильный порыв ветра не хлопнул яростно распахнутыми ставнями и не ворвался внутрь, завихрившись вокруг Стрибы, вздымая полы его рубахи, будто раздувая паруса. И Сварожичи ясно услышали в этом порыве лязг мечей, скрип колес, бабий плач, гулкие удары топоров… Было ясно: Каракольский край готовится к битве. Будто завороженные, братья застыли на месте, не смея шевельнуться, чтобы не разрушить «видение». Дашуба перевел ошарашенный взгляд с березанина на брата. Он готов был поклясться своей головой, что в шуме ветра слышал уверенный, спокойный голос Хорса. И даже когда всё рассеялось, долго не мог вымолвить ни слова.       — Говорю же, долетел сокол до Хорсуни, — измотанный призывом, Стриба сначала тяжело оперся на Ледово плечо, а потом и вовсе опустился на лавку, и, привалившись к стене, устало закрыл глаза. Однако в уголках его губ затаилась довольная улыбка. Что такое усталость, если всего мгновение назад ему отозвались и принесли с собой звуки ветра Каракольского края. Да, их призыв не дался легко. Непокорные, дальние, дикие. Они совсем не хотели слушаться его. И пусть! Это лишь первый раз. Дальше будет легче. В этом Стриба уже не сомневался.       Сбросив оцепенение, Дашуба вновь взглянул на брата, но уже совсем иначе. Перун в понимании чуть качнул головой.       — А ты можешь вот так же узнать, какое войско ведет с собой Ний и где он сейчас?       Но в ответ получил от березанина лишь виноватое покачивание головы. Тот бы и сам хотел знать, вот только сейчас у него просто на это не было сил.       Однако и много раз позже ветра Зеретарских гор не просто не отзывались ему, но яростно поднимались против него черной бурей, поглощая и рассеивая покорившихся Стрибе ветряников, будто лютых врагов. Это сделало березанина почти «глухим» и заставило встревожиться не только его и сварожичей, но и братьев-степняков. *       День за днем наблюдая за происходящим, Най-Лим всё глубже уходил в себя. Он видел, как под Ирием собирается ополчение, как под началом Леда и Руевита мирные селяне превращаются в будущих грозных воев, как крепнут их дух и руки. Руки, что мечом, копьем или стрелами, будут убивать его народ. А руки его народа будут убивать тех, кто сейчас пред вратами Ирия превращаются из пахарей в воинов. Он понимал, что как бы ни был силен Ний, ирийцев ему не победить. Но также он знал и дядьку Нияна, — раз приняв решение, тот уже никогда не отступит от него. Это будет война на уничтожение. Потому что с такими предводителями, эта битва продлится до тех пор, пока не исчезнет одна из сторон.       Легкое, дружеское похлопывание по плечу вернуло его из тягостных мыслей обратно в дом сестры.       — Не думай так много, каан, — Велир закрыл окно, из которого виднелись излучина реки Великой и вежи и варажни ополченцев.       Задернул занавесь. А когда степняк нахмурился, вновь похлопал его по плечу и качнул головой в сторону накрывающей на стол Зирфы. Височные кольца, особый подарок мастерицы Сречи, мирно позвякивали при каждом её движении.       — Ты не трус и не прячешься за спинами отцовых побратимов. Просто… не в твоих силах остановить всё это.       Велир говорил тихо, чтобы слова его мог слышать только Най-Лим. И всё равно тот невольно оглянулся на сестру, опасаясь, не услышала ли она. Последнее время Зирфа всё больше напоминала птицу, самозабвенно вьющую по весне своё гнездо. Это было так непохоже на ту его своенравную, неукротимую старшую сестру, которой в ловкости порой уступили кешики Стана, которая была всегда так равнодушна к украшениям и богато расшитым платьям, которая в одиночку охотилась на шаршу… В её неспешных плавных движениях ему чудилась Лаэли, и от этого сердце болезненно сжималось. Казалось, всё горе и все тревоги, Зирфа сумела оставить позади, но он так не мог. Ночами ему виделся замученный лаумами в Велем Бору изведок, горе в его гаснущих глазах, а кровь и чернь заливала сон. Отчаяние от осознания: что выбранный путь оказался неверным, обманным. Возможно, ирийец прав, но если в войске Ния таких, как погибший изведок, — большинство? Что, если их привели сюда обманом и обманом натравили на родовичей? Разве он, как их каан, не обязан вмешаться и остановить их от бессмысленных убийств и бессмысленной гибели? Най-Лим верил, что такие, как Мин-Таши и Газал, не могли поверить Нию и пойти за ним. А, значит, надежда еще была…       Когда Най-Лим заявился в Грозовой терем ни свет ни заря, Перун уже понимал, что у того на уме, но всё ж выслушал его терпеливо. В глубине сердца, Перуну мальчишка нравился. Его рассудительность, сдержанность, быстрота и взвешенность в решениях — всё любо. Истинно, достоин быть Ар-Ваном Великой Степи. Быть может, будь такой правитель у суанов во времена нашествия хадаанцев, не погибла бы Суана и не пришлось бы мировязцам пускать в свой мир беженцев. Но, увы, всё сложилось иначе. И лучшее, что сейчас мог сделать Най-Лим, как каан степняков, это затаиться и выжить. Выжить, чтобы потом спасти остатки своего народа от полного уничтожения, ибо даже мысли Перун не допускал, что на своей земле они могут уступить в бою переселенцам.       — Я выслушал тебя, теперь ты меня послушай, — дождавшись, когда Най-Лим замолчал, кайсар поднялся на ноги, и как бы ни высок был юный степняк, а супротив него казался совсем мальчишкой. То, что однажды Най-Лим не выдержит и придет к нему, Перун давно ожидал, а уж после случая с изведком в Велем Бору и подавно. Он и сам себя не раз спрашивал, как лучше поступить, и с Дашубой, и Радогостом советовался. И все были едины: нельзя отпускать мальчишку обратно в степь. Ни одного, ни в сопровождении. Если уже Нияновы тати добрались до Ирия и сумели напасть на него на свадьбе сестры, то в степи ему сейчас делать нечего и подавно. Голову сложит раньше, чем найдет хоть одного союзника. — Я понимаю твои тревоги за свой народ, и боль твою за них, как свою принимаю. Но так вышло, что твой народ пришел в мои земли убивать мой народ. Мы с братьями пытались остановить их, затем и сыграли свадьбу сестры твоей с особым размахом, громко. И то, что Ниян подослал к тебе убийц, означает, что наш посыл дошел до степи. Вот только это ничего не изменило. — Громкий вздох прервал Перуна, но тот взглядом дал понять, что необходимо слушать дальше. — Даже если ты прав, и твой народ втянут в эту войну обманом, ничего изменить уже нельзя. Сейчас они, в своем безведении, глухи или же всё осознали, но остановиться либо не желают, либо уже не могут. И как бы я не сожалел, щадить тех, кто пришел в мои земли с мечом, не намерен. Ты говоришь о верных Большому шатру угедах, но таковы ли они по-прежнему? Даже ветрам Стрибы не пересечь Зеретарские горы, думаешь, ты сумеешь? Но когда Ниян падет, придет твое время. Именно ты, живой и здоровый, вернешься в Большой Шатер и восстановишь меж нашими народами мир, не пустив оставшихся угедов ринуться в бой. Уйдешь в степь сейчас — ка́нешь без вести. Ний силен, осторожен и мнителен. Он точно не даст тебе добраться до верных тебе угедов. Но если ты погибнешь — твоему народу придет конец. Степной народ слеп в своей ярости, и когда мы разгромим Ния, а ты так и не появишься, оставшиеся поднимутся на нас. Подумай, чем всё это закончится… для степного народа?       — Ты так уверен в победе своего народа, что не желаешь видеть иной опасности, — Най-Лим вдруг вздернул подбородок, внезапно, на одно мгновение, став удивительно похожим на свою мать Мин-Лиам. Темный, обычно спокойный взгляд вдруг стал колючим. Впервые его задела глубоко спрятанная в кайсаре родовичей снисходительность. — Ний придет к тебе не один! С ним придет Варкула, твой итгемжэан хун, и твари, рожденные Тьмой! До твоих земель донеслось только эхо тех бед, что черной тучей накрыли степь, а ты уже говоришь о своей победе?       — Да, — без тени сомнений ответил Перун. — А ты о чем говоришь? О змеелюдях — яссах? О гамаюн? О даврахах? Или о лютости степного народа в битвах? Да, Ниян придет не один. Ну, так и мы его встретим не в одиночестве, — он широко взмахнул в сторону окна и Най-Лим невольно последовал за ним взглядом. — Это сейчас мы — родовичи, а когда-то были мировязцами. И мировязцы — это не только ирийцы или каракольцы, это лаумы, зимиголы, лесовики, домовики, берегини, ветряники. Нас не счесть. Да, Каракольский край захлебнется кровью. Этого уже не изменить. Но не вся Степь идет на нас. Послушай меня, каан, для выживания твоего же народа, ты должен остаться в Ирии. Не действуй опрометчиво! Если ты сложишь голову в своей степи, твой народ, все до единого, сложат головы в наших полях и лесах.       Прищурив глаза, Най-Лим взглянул на Перуна, желая понять: угрожает ли ему кайсар но в светлых глазах родовича не было ни гнева, ни злости. Только безграничная уверенность. Но что больше поразило его так это, что Перун совсем не брал в расчет отца, нынешнего Ар-Вана Великой Степи, и своего побратима. Почему? Кайсару известно что-то большее? Най-Лим уже открыл было рот, но вдруг всё понял. Без матушки отец не сумеет удержать власть над Степью. Все эти годы угеды, бии и свободные племена воспринимали его только как мужа дочери истинного Ар-Вана - Чаддара. Нет деда, нет матушки — нет Степи. Но он, Най-Лим, другое дело. Он по крови законный наследник Большого Шатра, он — каан Великой Степи. Нет, по сути он уже Ар-Ван. Неважно, жив отец или нет. Именно это и пытался сейчас донести до него Перун. Най-Лим до белизны в костяшках сжал в кулаки.       — Войско твой сильно и велико, кайсар. Но не только это приносит победу. Тебе ли не знать. Дядька Ниян никогда бы не двинулся на Родовы Земли не будь он полностью уверен в себе! Ты не желаешь видеть или и впрямь никак не разглядишь тень чудовища, что следует за ним и Варкулой в твои земли?       — Большего, чем муж моей сестры и твой итгемжэан хун? — горькая усмешка спряталась в словах и уголках губ Перуна. Сказал и тут же пожалел о своих словах. Шагнул к степняку, чтобы примирительно похлопать по плечу, но тот одномоментно с ним сделал шаг назад, не давая к себе прикоснуться.       — Вот как… — Най-Лим вновь перевел взгляд с родовича на окно, за которым уже разными голосами шумел Ирий, и обратно. — Тогда подумай вот о чем: если Лин такое могучее чудовище, то каков тогда тот, кто сманивает к себе его тварей и управляет ими? Так ли ты, кайсар, уверен, чего ожидать на поле битвы и так ли уж очевиден исход? Неспособность признать силу своего врага — верный шаг на пути к поражению!       Перун сначала хотел возмутиться, однако задумался. Дважды неспешно огладил короткую бороду. Его не страшила неведомая сущность, следующая в его земли с треклятым Нием. Мало ли он с братьями и дружами повидал разных тварей в разных мирах? И самыми лютыми среди них были хаданцы, что морочили разум, очерняли сердца, поднимали брата на брата, сами же всегда оставаясь скрытными. Главную победу над ними одержали еще его отец со своим побратимом Борумом и дед Род. Это они запечатали мир Хадан и разрушили к нему звездные мосты. Но ему, Перуну, с братьями позже не раз пришлось схлестнуться с теми, кто успел сбежать и укрыться. Первым среди них был треклятый Кастун, отнявший любимую младшую сестру и близкого друга. Остальные же, как бы не крутились и не изворачивались, как бы глубоко их гниль не забиралась в чужие сердца, были им и братьями уничтожены без жалости и раздумий. Так что, да, он навидался всякого, но лишь дурьё всегда в себе уверенно. Как бы сильно они не истрепают Ния, но и он, думается, покусает знатно их. Как только Ний ступит на Родовы земли — обратной дороги ему уже не будет. И им тоже. Может, кто из угедов и идет мстить за Большой Шатер, но только не Ниян. Нияну нужен Мировяз, целиком, безраздельно. А вот что нужно Варкуле?..       — Что, если ты ошибся в своих людях? Что, если они уже последовали за Нияном?       — Только не Мин-Таши и не Газал, — уверенно взглянул на него Най-Лим. — И даже если их осталось лишь двое, их уже достаточно. Мне бы только добраться до них…       — Ну, с этим я тебе подсоблю, — хлопнул его по плечу Перун и крикнул за дверь, чтоб позвали братьев, воеводу Руевита и Стрибу, а затем вновь обернулся к Най-Лиму. — Ты присядь покамест, говорить будем долго.       Только умолк, как под короткий, тихий скрип двери внутрь вошел Радогост, а за ним виднелась вихрастая голова Стрибы и поблескивала кольчуга ирийского воеводы. *       Ноги сами принесли его к дому сестры. Най-Лим и понял не сразу, что не к себе вернулся. Только когда дверное кольцо по другому легло в ладонь, очнулся. Глубоко вздохнул, приводя мысли в порядок, и легонько толкнул дверь.       Зирфа как раз смазывала добрым куском масла только что вынутые из печи круглые, румяные лепешки и даже не удивилась приходу брата, только радостно улыбнулась и кивком поманила к столу. Най-Лим опустил взгляд на грязные сапоги. Как в таких по чистым половицам ходить? Снял. Краем глаза наблюдая за братом, Зирфа вытерла руки о фартук, прикрыла окно, задернула занавесь. Сама забрала у него потяжелевший от весенней сырости плащ, развесила сушиться. Сдернула с вьюшки цветастое полотенце и накинула Най-Лиму на голову. Теплое. Най-Лим вдруг перехватил руку сестры и впервые за свою жизнь уткнулся в ее ладони, на одно короткое мгновенье превратившись самого обычного младшего брата. Руки Зирфы пахли хлебом и маслом. Но еще степью, Станом… и матерью. Почему он никогда не замечал, насколько похожи их руки.       Зирфа ласково обхватила его лицо своими ладонями и заставила смотреть на себя.       — Не терзай себя, брат мой. Не смотри раненым взглядом на разрастающееся в Завеличье войско родовичей. Чему быть — того не миновать. Те, кто пошли за дядькой Нияном, уже мертвы.       Най-Лим мягко отстранился от сестры и заскользил задумчивым, изучающим взглядом по стенам, печи, занавескам, цветастым вышивкам на подушках, горячим лепешкам на столе — всё в этом доме дышало теплом, покоем и любовью. Зачем он пришел сюда? Чтобы утянуть Зирфу за собой? Или отравить ее только что успокоившуюся жизнь своей ватарбай? Ведет себя как бестолковый мальчишка, что ради забавы разоряет птичье гнездо.       Наблюдая за братом цепким взглядом, Зирфа видела всё сокрытое в его взгляде как в прозрачной озерной воде.       — Неужели ты не осознаешь насколько важен для степного народа? Именно ты. Не я, не Ириган и уже не отец. И дядька Ниян это тоже хорошо понимает. Он уже пытался тебя убить дважды и уж точно не успокоится, пока не получит твою голову. Что бы не происходило сейчас в степи, тебе туда ходу нет. Велир сказал, что даже ветра Стрибы не могут преодолеть Зеретарские горы. Так что? Ты хочешь броситься в Каракольский край? Сражаться и призывать к миру? Выйдешь к ним один или во главе войска родовичей? Как ты собираешься их урезонивать? Они уже пришли в Родовы Земли. И никто не знает, зачем истинно пришли сюда бии и угеды, что склонили головы перед Нияном: мстить за Большой Шатер или все же убивать и грабить. Да даже если дядька и впрямь задурил им головы, тогда тем более он никогда не даст им услышать тебя! Никогда! Он скажет, что коварные родовичи навели морок на них и им лишь мерещится их каан.       Чеканя каждое свое слово и прищурив взгляд, Зирфа смотрела, как мрачнеет Най-Лим. В черных девичьих глазах глазах замелькали жгучие искры.       — Так они сказали тебе, брат мой? Ты — каан Великой степи, должен смотреть, как гибнет твой народ, вот так, зазря? — она усмехнулась и понизила голос, словно боялась быть услышанной. — Ты ведь всё уже решил, да? И даже пришел ко мне. Но почему смолчал? Из-за этого? — широким жестом обвела свой дом и вновь усмехнулась. — Побоялся меня потревожить? Думаешь, я стала подобна Лаи-Лим и вот-вот обучусь вышиванию? Ха! Они хотят чтобы ты подождал? Подождал чего? Матушка вон тоже ждала. Знала, что творится в Загорье. Ждала, не смотря на слова Велира и Исы. Знала и ждала. Ждала, когда вернется отец и обратит, наконец, свой взор на предгорные земли. Ничего не делала, а ведь могла обратиться… да хотя бы к Мин-Таши. Дядька бы точно помог. Но она не желала ставить под сомнение волю и власть отца. И к чему это привело? Чего она дождалась?! И чего дождемся мы? — огонь в ее глазах разгорался всё ярче. — Ты — каан Великой степи, а я — твоя сестра! Чтобы бы ты не решил — я всегда поддержу тебя!       Тихо рассмеявшись, Най-Лим порывисто и крепко обнял её. Шумно вздохнул, чувствуя, как старый камень на сердце рассыпается в пыль. *       Под жаркими лучами весеннего солнца серая проталина вкруг огромного дуба стремительно ширилась. От сырой, прогретой земли парило. Немиза с наслаждением вдохнул полной грудью. Медленно выдохнул. Отступил на шаг, поднял лук, натянул тетиву, чуть заметно покосился на Лиалина, прицелился. Тетива только тихо жжухнула, а одна из многих деревяшек, расставленных по толстой, прогнувшейся в земле ветке уже осыпалась черным пеплом. За мгновенье, как её бы сбила стрела.       Благоразумно выждав, пока весь пепел не осядет, Ириган сполз с Друже, чтобы осмотреть оставшийся нетронутым ряд. Наконец, с восхищением повел поднятым вверх правым указательным пальцем.       — Заа!       Затем вскочил на спину уже ожидавшего его давраха и умчался за стрелой. В череде однообразно-скучных дней, вот так выбраться со старшими было настоящим весельем. Водить дружбу с местным мальчишками Иригана не тянуло. Все они казались ему какими-то… другими. Добрыми, открытыми, теплыми. Но Иригану не нужны были ни их доброта, ни их тепло. Сияющий град Ирий был всего лишь убежищем, местом, где они смогли укрыться с братом и переждать едва не накрывшую их бурю. Каждую ночь ему снилась степь, разная. Прекрасная как пестрый ковер, что успела выткать его мать и в котором ее сожрал погребальный костер.       Немиза лишь насмешливо хмыкнул в стремительно удаляющиеся спины мальчишки с даврахом — далеко бежать придется. Вынул из тула другую стрелу, обернулся к Лиалину и вызывающе вскинул бровь — ещё? В последнее время успехи Лина в самоконтроле становились впечатляющими. Именно поэтому они позволили себе не только выставлять мишени на ветвях этого старого дуба, но и взяли с собой Иригана. Единственным условием для мальчишки было держаться давраха. Впрочем, и оно было обоим, зверю и Иру, лишь в радость. Но что лучник заметил, так то, что чем мельче цель и точнее поражение, тем быстрее изматывался Лиалин. Тот, кто мог один велением мысли стереть город и разрушить мир — ведь за это и боялся его Прове? — становился бессильным перед крошечными фигурками. Сначала Немиза не понимал навязчивого стремления и такой кропотливости в этом деле, пока сайриец наглядно ему не показал свою силу, в одно мгновение обратив в прах и грызню, и скирд. А когда и земля вокруг почернела — Немиза понял всё. Уничтожая врагов, Лин, не контролируя свою силу, мог уничтожить и друзей. Вот только этот контроль отнимал у него слишком много сил, делая его уязвимым в бою. Чем больше Немиза за ним наблюдал, тем больше об этом думал. Только вот ничего дельного в голову не приходило. Пока вчера он не задержался взглядом на молодой чернавке, что ловко угли кочергой ворошила в печи. Милое, совсем юное личико, лукавый блеск в глазах, толстая белая коса и… длинный железный прут в руках. Длинный железный прут, которым девица ворошила угли…       Пол ночи Немиза ворочался в постели и так и эдак прикидывая, как бы применить увиденное. И вот теперь он решился попробовать.       — Можешь покрыть мою стрелу своей скверной, но так, чтобы не разрушить её? Так, чтоб она дымилась ей, но не рассыпалась в пепел, понимаешь? — щелкнул рябым опереньем хвостовика сайрийца по плечу. — А еще лучше, чтоб курился только наконечник.       Лин глянул на него, как на слабоумного, но просьбу исполнил. От легкого прикосновения гладкое и ровное дверко покорежило и местами сгнило. С громким звяком отвалившийся наконечник ударился о камень. С шумным вздохом, Немиза покрутил уцелевшую, щербатую часть древка меж пальцев, оценивая результат, и, выкинув под ноги, вытянул из тула новую.       А потом снова и снова, и снова…       — Ты мне только скажи, чего хочешь? — умаявшись, Лин оттолкнул от себя лучника.       — Хочу, чтоб сила твоя на кончике моей стрелы врага била. Чтоб не ты целился, а я. Чтоб силы твоей совсем чуть-чуть было, ровно столько, чтоб сразить именно того, кого нужно, чтоб разрушить именно то, что нужно. А не выжигать лютым огнем всю округу. Тебе и самому будет от этого легче, меньше уставать будешь.       — Вот как…       Лиалин забрал у лучника стрелу, медленно очертил пальцами ее контуры.       — Не так, — длинные пальцы ловко забрали у Немизы лук, а у Лина стрелу. С тихим треском Най-Лим отломил наконечник и вложил его Лину в ладонь. — Видишь, это всего лишь кусок железа, которому чьи-то руки когда-то придали форму, который чьи-то руки однажды направят к цели. — Мягко ступая по жухлой прошлогодней траве, Най-Лим выхватил из тула Немизы целую стрелу, зашел Лиалину за спину, вложил ему в руки лук, надавил на плечи и наложил стрелу, легонько пнул по ногам, вынуждая того встать правильно. — Я помню, что отец не обучал тебя ни меч держать, ни из лука стрелять. Но если ты даже не попробуешь, то как поймешь, чего хочет от тебя Немиза?       Объясняя спокойно, будто дитя малому, он вынудил Лина поднять лук.       — Это несложно. Держи его вот так, посередине. Верно.       Удерживая его ладонь своей, показал как правильно наложить стрелу и навести её на цель.       — Так. — чуть отступил, оценивая. Качнул головой. Чуть надавил Лину на локоть правой руки снизу, поднимая его. — Рука, что держит лук, должна оставаться неподвижной. Теперь натягивай тетиву. Плавно, без рывков. Натягивай, пока наконечник стрелы не коснется твоей руки. Отпускай!       Раздался тихий короткий свист стрелы, легкий щелчок тетивы и глухое — тук — стрела попала в цель. Разомлевший на солнце даврах настороженно вскинул уши. В зекрых глазах сайрийца, как морских глубинах, тихо засиял свет удовлетворения. Най-Лим одобрительно похлопал его по плечу.       — Запомни это ощущение. Стрела, как и твоя сила, не имеет желаний и стремлений. Всё идет из твоего сердца, — легонько ткнул Лина пальцем в грудь, а затем в голову. — И отсюда. Это ты можешь подобно смертоносной сети покрывать и отравлять ею земли. А можешь собрать ее на кончике такой вот стрелы темной искрой, чтобы сразить одну единственную цель. Ты управляешь ей, а не она тобой. Как этой стрелой.       Солнце, что сияло жарко в бездонной весенней синеве, уже клонилось к земле, растекаясь по небу желто-алым закатом. Раз за разом научая Лиалина, и Най-Лим, и Немиза, и даже не усидевшей в стороне Ириган, наконец, сдались и признали: стрелок из Лиалина никудышный. Впрочем, успеха в этом деле от него никто и не ждал. Гораздо важнее было то, что стрелы, пускаемые Най-Лимом и Немизой чуть заметно курились черным дымком, не нанося вреда ни лучнику, ни самой стреле. Но цели свои такие стрелы обращали в прах едва их касаясь.       Опустив свой лук, Немиза чуть слышно глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Где одна такая стрела там и две, где две — там сотни. И всё же он не ленился каждый раз указывать на промахи Лиалина, брюзжа словно старый дед, пока Иригану не надоело слушать его, и при выстреле у него будто рука дрогнула. Стрела уже привычно взухнула, но не сбила деревяшку с ветки, а впилась четко над головой Немизы, срезав взъерошенный ветром вихор. Возле дуба стало тихо.       Лучник молча убрал за уши рыжие кудри, выдернул из ветки над головой и перевел на Иригана тяжелый взгляд.       — А ты не говори под руку, — пренебрежительно хмыкнул в ответ мальчишка, вновь поднимая лук. Железный наконечник закурился темной дымкой. — Это отвлекает.       На мгновенье прищурив свои зеленые глаза, Немиза поднял с земли прошлогодний желудь. Подбросил его в ладони и, быстро прицелившись, метнул в Иригана, точно попадая тому в локоть.       Рука дрогнула, тетива сорвалась, и стрела просто выпала, нелепо перекувыркнувшись в воздухе. Опешив, Ир медленно, всем телом развернулся к лучнику, будто желая удостовериться: в своем ли тот уме.       — Ой, что такое? — с нарочитым громким сожалеющим вздохом, ахнул Немиза и в зеленых глазах его вспыхнули огневушки. — Второй сын Ар-Вана, тебя снова что-то отвлекло?       — Эми та аягын уулзах болто! — выкрикнул Ир и ускоряющимся шагом двинулся к лучнику, а тот, дразня его, подмигнул и пустился бегом прочь.       Звонкий мальчишеский смех взвился над поляной.       Когда совсем стемнело, пришла пора возвращаться в Ирий. Следуя едва заметному приказу хозяина, Друже бодрой рысцой направился к Солнечным вратам, унося на себе порядком умаявшегося за день Иригана. Проводив долгим взглядом растворяющиеся в сумерках очертания брата, Най-Лим замедлил шаг и обернулся к Лиалину.       — Прошу тебя о помощи.       Закат красил воды реки Великой в темное золото, в котором дрожали тени деревьев и крепостных стен. Вдоль берегов снег еще сошел не весь, белея в лесах скудеющим подшерстком. Пристроившись на лихо скрученном стволе сосны, нависшей над обрывом и распластавшей свои толстые корни по его крутому склону, Немиза безмолвно наблюдал за течением. Ему нравилось в Родовых Землях, будто здесь он обрел свой дом. Ему нравились люди и уклад их жизни. Всё еще почитая Най-Лима как каана Великой Степи, Немиза боле не испытывал слепой верности Большому Шатру. Самое забавное, что и к субашу Нию не было в нем злости. Да и за что злиться-то? Худа он, Немиза, от Нияна не видел. Но когда Най-Лим сказал, что уходит, возвращается в степь, нечто необъяснимо горькое кольнуло и разлилось по сердцу. Пришло время выбирать. *       Свет в окошке домика знахаря тусклым огоньком горел до глубокой ночи. Мази, примочки, отвары… У кого зуб разболелся, а кто ногу ободрал иль руку обжег. Не бывало, чтоб Велимудр без дела просиживал. Благо, помощники у него теперь есть. Не ученики, где бы им взяться. Нынче никто не хочет знахарству обучаться, всем меч подавай. Ходили как-то две девчушки, да бестолковые оказались. И себя замучили, и его. Прогнал. А матерям сказал, отдать в вышивальщицы и не морочить голову. Ни им, ни ему. И всё ж без учеников тяжко. Из Зори же вышла славная помощница, понятливая. Да и темное дитя оказался сметлив, терпелив, не левнив. Знахарь глубоко вздохнул и, усевшись на скамью, что давным-давно Радогост с Дашубой заботливо приставили к стене дома под навесом, принялся неспешно разминать уставшие колени. К закату нагретый весенний воздух стремительно остывал, и вот уже дыхание вновь обращалось паром, совсем как зимой. А всё ж по-другому. Пахло уже не морозами, а талыми снегами и мокрым просыпающимся лесом. Вкруг дома появились длинные проталины, а посредь них бойко поднимали из земли свои белые и лазоревые головки морозники. Любо.       Однако холодало. Велемудр запахнул тулуп плотнее и мыслями вновь вернулся к сайрийцу. С каждым днем этот ребенок нравился ему всё больше. И дрова наколол — до лета хватит. И воды каждый день исправно носит — а расход её для снадобий немалый, благо Талая почти под боком. Да и так, по мелочи от него большая помощь была: когда ставню покосившуюся подправит, когда двор от снега расчистит. Да мало ли дел-то за день набирается? Немало. А только всё у его в руках спорится. Сразу видно, Борум его не на печи держал. Зорюшка на него как не посмотрит, так улыбается, так сияет, аж глаз слепит — столько в ней счастья. Тянется за ним, как ниточка за иголочкой. А может, и наоборот, это он от нее ни на шаг. Где уж их разберешь — так сплелись меж собой. Старец вовсе не заблуждался на его счет, и Прове не ошибался: Лиалин — смертельный яд, гнилая заноза для Мировяза, и тому подтверждением были даже не твари его лютые, а силы, что стремительно крепли, а то и вовсе просыпались заперво, в родовичах. Да такие силы, о которых даже во времена Рода и слыхом не слыхивали. Не диво ли: дочь золотника — Среча — жизненный путь людской, да и не только, видеть стала. Вьются, сплетаются судьбы теперича пред её взором нитями сияющими. Девица по первости умом едва не тронулась. Как Зорюшка об этом прознала — не сказывает, только ходит к ней теперича частенько, да и сюда водит не реже.       После пробуждения силы, дочь золотника на глазах меняться стала, под чутким Зорюшкиным присмотром всё смятение её как ветром сдуло. А взгляд-то какой стал, будто порой не на людей смотрит, а сквозь них. Настороженно так, смурно. И тогда сквозь юные черты её словно проступал лик седовласой старухи с мутным взором. Страшно. Только Зорю это не пугало совсем, а мальчишке зекроокому и вовсе сродни забаве было. Велемудр легонько постучал посохом по дощатому настилу вокруг лавочки. Ну, забава — не забава, а только Среча уже не просто видит нити жизней, а новые, ровные и прочные, прясть уже учится. Если ей верить, то это пустяк, намного труднее чинить кривые да неровные, что рвутся легко. Никак у нее это еще не выходит хорошо. С первых неудач дочка золотника всё плакала, а потом губы сжала, слезы вытерла. Ну, значит, всё получится. Однажды.       Или же Стриба — как ловко березанин теперь с ветрами управляется, даже с самыми буйными. Велемудр мысленно отмахнулся от владыки ветров, как того теперь за глаза величали. Стрибе всё нипочем. Растет его силушка и растет, только в радость. А еще Семаргл, что из Загроса. Если молва людская не врет, в одиночку унял пожар, что верхами по крышам разнесся и три двора успел пожечь. И такими слухами Родовы земли с поздней осени стали полнится. Ровно, как Погибельное дитя пересекло Зеретарские горы. Велемудр вздохнул, взглянул на закатное небо, ясное и бездонное и, перехватив узловатой старческой ладонью посох поудобнее, поднялся со скамьи. Насиделся, в дом пора.       Скрипнула, распахиваясь, дверь, и избы вышел Лиалин, понес хлопать и проветривать половики к кустам у реки. Вскоре до знахаря донеслось гулкое эхо резких хлопков. Чем бы ни был занят этот парень, но всегда находил время заглянуть к нему, старику.       — Дедушка! — позвал Велимудра в дом звонкий девичий голос.       А в доме тепло, натоплено, пахло горячим хлебом.       Как же нравилась Лиалину эта повседневная обыденность и размеренность, что правили в домике знахаря, так похожем на его родной дом. Не лавками и столами, не низким потолком — в отчем доме было всё иначе — даже не печью и уж точно не горьковатым запахом целебных трав, пропитавшем стены и одёжу. Но здесь его никто не боялся, и ему не было нужды ожидать подвохов. Чтобы он не делал — всё правильно, всем старый Велемудр был доволен. Даже косматый даврах не мешал знахарю. А когда тот принес к его порогу скоромчу, и вовсе на похвальбу не скупился. Зоря смотрела на старика и зверя и довольно покачивала головой, отчего коса ее лениво позвякивала серебряным накосником. Здесь было так спокойно, что Лин в конце концов привел сюда Най-Лима, чувствуя, что тому, как и ему самому, порой необходимо было такое вот тихое место. Най-Лим не чурался и воды натаскать, и наколотые Лином дрова сложить поленницей. Не всё выходило умело, но что с того, если им обоим было от этого весело. А потом горячие, голодные, уставшие, они возвращались в дом, где ждали Зоря, знахарь и горячая еда. В кадке прохладная вода, чтобы умыться. В протянутых девичьих руках чистое полотенце, чтобы утереться. В ясных голубых глазах — любви через край. Это и есть счастье? Умиротворенное состояние Лиалина и на Най-Лима возымело действие, вымело все тревоги и всю тяжесть, что снедали его изнутри в последнее время. Он вдруг почувствовал странную, давно не свойственную ему расслабленность.       Подперев рукой голову, в ожидании, пока Зоря разольет густой травяной вар, недовольно пыхтевший в котле, по глиняным горшочкам разной вместимости, Лин бесцельно блуждал взглядом по стенам, а Най-Лим и вовсе кимарил, притулившись на его плече. Никто из них не вслушивался в тихий разговор знахаря и его помощницы.       — О! — внимание привлекли темные подтеки по стене под потолком. — Дай гляну, — Тихонько похлопал каана по спине, пробуждая. Подошел поближе посмотреть, коснулся пальцами. От пропитившей дерево сырости даже мох в щели прогнил. И как он раньше этого не заметил?       — Сейчас всё равно ничего не видать, давай завтра крышу осмотрим и починим, щель законопатим, — сдерживая зевоту, предложил Най-Лим, последовавший за ним. В починке крыш он ничего не смыслил, но подать, подержать уж точно сумел бы.       Но не сегодня. *       Солнечные лучи золотой пылью скользили по подушкам, так и норовя разбудить спящих, но Зоря лишь улыбнулась их несмелым стараниям и приподнялась на локте, полностью закрыв своей тенью любимого. Любуясь, она пальцем провела вдоль его черных бровей, носа и, наконец, едва ощутимо коснулась поцелуем сомкнутых губ, чувствуя, как разливается по сердцу медово-сладкое, теплое. Любовь оказалась такой… многогранной… Та любовь, что разгорелась в ней из-за Лиалина так сильно отличала от любви к цветам, людям, Родовым Землям, братьям и даже к Мировязу. Она знала, что старшие братья тревожатся за нее. Она знала, что Слышащий Прове его боится до одури. Быть может только Радогост их принимал безусловно. Но всё это было пустое. Никто из них и близко не понимал их с Лином любви. Эта любовь стала ее дыханием. Её пульс звучал биением его сердца. Как это объяснить братьям? Как это объяснить Прове? И надо ли?       Зоря вновь коснулась поцелуем губ любимого и тихо ахнула, когда Лин вдруг обнял её и рывком прижал к себе, поцеловал в ответ.       — Не спится? — и посмотрел так, будто и впрямь беспокоился об этом.       — Так заря давно разгорелась — вставать пора, — Зоря уперлась ему в грудь подбородком, явно не торопясь подниматься с постели.       — Тебе показалось, — лукаво усмехнулся Лин и взглянул на слепящее утренним солнцем окно. И тот же миг его будто грязью обрызгало. Пятна тянулись друг к другу черными щупальцами, сцеплялись, сливались, сплетались, пока не покрыли окно полностью, и комнатка вновь не погрузилась во тьму.       — И впрямь показалось, — вздохнула Зоря и удобно улеглась на мужнино плечо. Зоря улеглась поудобнее, обняла Лина, и он обнял ее в ответ. Спать на его плече оказалось так уютно, так спокойно. Тихая жизнь с любимым в шумном Ирии, даже если совсем недолго — можно ли желать большего?       Подушечками пальцев он, медленно лаская, скользил по её коже вверх к плечу и обратно, не ожидая ничего в ответ. Просто так быть вместе — уже хорошо. В темноте не была видна ее довольная улыбка, но Лин всем телом ощутил проникающее в свой ледяной светич её тепло.       Когда они, наконец, собрались у домика знахаря, солнце разгорелось уже так ярко, что приходилось щуриться и прикрывать ладонью глаза, чтобы осматривать крышу.       — Ведь по осени, перед дождями чинили, — с недоумением Радогост отряхивал пальцы от гнилой трухи, в которую превратились часть досок.       — Так чинили ту сторону, что на улицу выходит, а эта — на речку, — напомнил знахарь, сам впрочем понимая, что крыша и впрямь не текла с этого боку.       В их разговор Лин не вмешивался, отчетливо понимая, почему вдруг крыша прогнила. Это в последние дни скверна становилась всё послушнее и уже не жрала без разбору всё попавшееся своем на пути, а вот раньше… Впрочем, да, как бы ему здесь не нравилось — он смертельная отрава для этого мира. Даже если не мыслит ничего дурного. И домик знахаря — еще одно тому подтверждение. Словно услышав его мысли, стоявший до этого в сторонке Най-Лим вдруг подошел ближе и похлопал его по плечу, будто говоря: выше нос, починим, будет как новая.       Вот только всё вышло не так скоро и споро. Когда принялись снимать верхний слой теса, превратившаяся в труху скала посыпалась на голову Радогоста.       — Вот те раз, — закашлявшись до слез, Рад отступил в сторону и принялся отряхиваться.       Охнув, Велемудр поспешил в дом за водой.       Пока Сварожич приходил в себя, Лин подсадил Най-Лима себе на плечи, чтобы тот смог взглянуть ближе и оценить размеры бедствия. И вскоре сверху раздалось разочарованное цоканье.       — Так всё плохо? — с досадой в голосе уточнил Лин, удерживая каана на себе за колени. Тот подтянулся и просунул руку глубже меж теснин. — А ты хорош, — хмыкнул Най-Лим и одобрительно похлопал Лина по макушке. — Тут до середины примерно — одна труха и нижние доски тоже прогнили. Меня еще туда передвинь, — ухватился за водотечник и указал подбородком ближе к краю крыши. — Ты вообще не пёрышко, а я тебе не конь! — хмуро отозвался Лиалин, недовольный больше собой, чем степняком. Но никуда он его не подвел, а спустил обратно.       — Вот до сюда всё снимать надо, а может дальше, — широко размахнулся Най-Лим, обращаясь к Радогосту, тот бросил на Лина нечитаемый взгляд и вздохнул. Звать плотников-кровельщиков нельзя, ни к чему новые пугающие слухи порождать в народе. — Если сейчас начнем, то к вечеру управимся. Быть может.       Управились они раньше, быстро сладили друг с другом, как муравьи, без слов друг друга понимая. Скинув кафтаны и закатав рукава, сняли верхний тёс на ширину, как показал Най-Лим, выгребли и вымели труху, заменили подгнившие теснины подскальника на новые. И всё же совсем гладко не вышло. Загоняя доски под охлупень, Най-Лим умудрился прищемить Радогосту пальцы, да так испугался его вскрика, что оступился и сам за малым не свалился с крыши.       — Куда?! — выдергивая прижатые пальцы из щели меж досок, Рад крепко схватил степняка за шиворот рубахи. Почувствовав, что сползает следом, зацепился здоровой рукой за охлупень, и выдохнул надсадно: — Куда собрался? Отлынить?       Изо всех сил цепляясь за тянущую его вверх руку Сворожича, Най-Лим, упираясь ногами в доски и слеги, сдирая спину, подтягивался к охлупеню, вдруг замер и, запрокинув голову, изумленно посмотрел на Рада. Отлынить? Серьезно?       — Чего разлегся, каан? Пошевеливайся, — усмехнулся Рад, подтаскивая его, наконец, к себе и с облегчением разваливаясь по охлупеню. — Вот так…       Именно в этот момент и вернулся с новым тёсом Лиалин.       Рваная окровавленная рубаха степняка полетела в печь. Со вздохом осмотрев смуглую содранную спину — мази и примочки, конечно, помогут, но заживление будет долгим и болезненным, Зоря коснулась её ладонями. По коже разлилось непривычное тепло, жгучее-горячее, проникающее глубоко в тело. И спина перестала болеть. Най-Лим удивленно повел сначала одним плечом, затем другим. Недоверчиво оглянулся на Зорю, которая уже держала в своих руках поврежденные пальцы брата. На его глазах кожа посветлела и зажила. Ни следа не осталось от полученных поранений.       — Твоя жена удивительна, хангийн саан! — высказал свое восхищение каан, при этом и так и сяк пытаясь прощупать свою спину. Он уже видел раньше, как она помогла его сестре после нападения татей на свадьбе Зирфы и Велира, но не переставал изумляться ее дару.       — Да зажило там всё, зажило, — с усмешкой заверил Лин и передал ему чистую рубаху от знахаря.       Оставив горе-плотников в доме, конопатить сухим мхом щели, Лиалин кровельные работы в одиночку. Труда в этом особого не было, Борус в своё время многому его обучил, и этому тоже. Да и работы оставалось — начать и кончить. Знахарь жил на окраине и даже с крыши можно было разглядеть только маковки Грозового Терема и пару улочек с переулками, зато как вилась речка Талая близ домика и уходила под крепостную стену, как разжелтелись ее берега звездочками калужниц — хорошо видать. Закрепив последнюю теснину, Лин спускаться не спешил. Всё смотрел и смотрел, как журчит, торопится за стену вода, как ветер перебирает желтые лепестки. В воздухе уже незримо витали грядущие сумерки. Вновь холодало. Выглянув с крыльца, его позвала к столу Зоря. Глубоко вздохнув, Лин приготовился спускаться. И только тогда понял, что не чувствует холода. Нет, то, что дерево под ладонями остывает, это он ощущал, но на этом всё. Не было зябкости. Не хотелось надеть кафтан. Это открытие оказалось неприятным. Не то, чтобы ему нравилось мерзнуть, но было в этом что-то человеческое.       Зоря встретила его у крыльца, торопливо накинула на плечи свой теплый платок.       — Замерз ведь, — обняла крепко, обволакивая его своим теплом, повела в дом, к столу, где ждали с ложками Рад и Най-Лим.       Заняв приготовленное для не место, Лиалин всмотрелся в угол, где вчера и обнаружил сырость. Бревна просохли, щели законопачены. Красота. Будто и не было ничего. Только зачищенное место светлело на стене.       Знахарь хвалил-нахваливал Зорю за похлебку да хлеб.       — И вам, касатики, от всего сердца благодарность моя. Помогли старику, не оставили.       Радогост великодушно качнул в ответ головой, принимая благодарность знахаря. Най-Лиму же сделалось неловко.       — Тебе спасибо, садаан, за твоё тепло.       Знахарь на это махнул рукой, давая понять, что рад степняку в любое время. И потекла речь застольная ручьем. Торопиться было некуда, засиделись, говорили долго, о всяком. Велемудр вспоминал свою молодость.       — Ох, и безголовый я был! — сокрушался, смеясь. — И ос с пчелами попутал по малолетству. Мёду нема, а лицо и руки раздуло так, что едва выжил. А как петух меня гнал до самого плетня? Еле ноги унес. И ладно бы только это… Как до своих седин дожил — неведомо.       Наблюдая за беспечными смеющимися лицами, Лиалин и сам невольно заулыбался. Так хорошо. Так спокойно.       А когда все засобирались по домам, он вышел первым. В основном потому, что хотел убедиться, точно ли мерзнуть перестал или это от работы горячим был и не чувствовал. Ночной ветер живо забрался под распахнутый кафтан, задергал рубаху, засуетился по коже. И ничего. Совсем. Лиалин с досадой обеими руками оперся на перила крыльца. За спиной скрипнула дверь, и рядом встал Радогост. В темноте особо смотреть было не на что, поэтому он развернулся и привалился к перилам спиной. Раз взглянул на Лиалина, другой…       — Чего я в толк никак не возьму, так это… — Рад запнулся и замолчал, размышляя стоит ли продолжать. Но уж больно знать хотелось ему. — Твои твари кошмарны, твоя сила да и ты сам — лютая тьма. Всё, к чему ты прикасаешься — крутит и корёжит. Так почему… ты сам не таков?       Обернувшись к родовичу полубоком, Лиалин ответил не сразу. Размышляя, как тот мгновение назад, стоит ли отвечать. А потом молча коснулся указательным пальцем его лба. И вмиг перед глазами Радогоста всё померкло. Черная, бездушная, липкая тьма залила весь мир. Злоба, ревность, зависть наполняли эту тьму, кишели в ней подобно огромным рыбам на мелководье. Запахло гнилью, желчью и кровью. И в этой вонючей тьме шевельнуть нечто ужасающее, бесформенное. И только по кроваво-красным полыхающим глазам-огонькам стало понятно, что оно живое.       — Это мой истинный облик, — будто ветер зашелестел в листве. Вот только какая листва, если снег еще не сошел? Радогост хотел дернуться, но и шевельнуться не сумел. — И это мой истинный запах. Вот таким я родился.       А затем пред его взором развернулся удивительно прекрасный мир. Живой. Сияющий. Высокие горы прятали свои вершины в кудрявых золотистых облаках. Бескрайнее море, воды которого были подобны глазам Лиалина, гнало свои волны на широкие берега. Леса полнились голосами дивных птиц. Долгими переливчатыми трелями и короткими пересвитами. Цветы в этом мире были подобны пышущим уголькам и прозрачным льдинками. Одни — пушистые, словно хвостики вевериц, другие — прозрачные словно стеклышки, а третьи — подобны дымке.       У Радогоста аж дыханье сбилось от такой красоты.       И всё вокруг сияет.       Сияет… сияет… Неожиданная догадка поразила Рада. Сайрийя! Это же Сайрийя. Та самая Вечерняя Звезда, что обрушила свои молнии и свою чернь на Мировяз.       — Это же Сайрийя? — чуть слышно шепнул он, как разрывая пространство, раздался детский плачь.       И почернело лазурное небо, раскалилась и обуглилась земля. Иссыхали реки, крошились и рушились горы. Птицы, взмывая в небо, обращались пеплом.       Радогост задыхался, не в силах вырваться из страшного видения.       — Это сделал с ней я, — дыхнула в лицо ему тьма. — А это сделала со мной она. Смотри.       Рад невольно опустил взгляд. Прямо под его ногами, под стоны умирающего мира, крошечное чудище, больше похожее на шевелящийся сгусток черной смолы, обратилось в маленькое дитя. Бледная кожа, как снег с горных вершин Сайрийи. Зекрые очи, как безбрежное море Сайрийи. Черные кудри, как та тьма, что уничтожила Сайрийю.       Мир вспыхнул ослепительно синим светом, и всё исчезло.       Рад пошатнулся и, чтобы не упасть, ухватился за перила. Сердце тяжело и тревожно ухало в груди, поднимая из глубин сознания неконтролируемый страх. Такой, что во время лесных пожаров гонит зверей прочь в поисках спасения. Но если зверь и сумеет найти безопасное убежище и укрыться в нем, но мировязцам бежать некуда. И если видения Прове правдивы — всех их ждет неизбежная гибель. Теперь Сварожич это понимал отчетливо. И хоть перед глазами уже мерцал ночными огнями дорогой ему Ирий, но виделся только прекрасный и погубленный мир. Сварожич крепче сжал ладонью поручень и, наконец, взглянул на Лиалина. Но сколько бы не смотрел на него, больше не мог в нем видеть человека. Да это и был не человек! Ничего людского в нем изначально не было! Теперь Рад понимал всех, в ком Лин вызывал оторопь: братьев, Велира, Слышащего. Чудовище, способное сгубить целый мир, просто находясь на нем. На что же оно способно в гневе?..       — Сайрийя вложила в меня всю себя. Вся ее сущь запечатана здесь, — Лин дважды стукнул себя пальцем по солнечному сплетению. — И скверна Хёлля здесь же. Знаешь, что такое скверна? — его голос стал едва слышным, и оттого казалось, что ему вторит ночной ветер. — Это зависть, это ревность, это злоба и обида. Это самая лютая ненависть. Вот почему гибнут ваши земли, а ваши люди и звери превращаются в чудовищ. Хёллю хочется быть подобным Мировязу, иметь то, что есть у него. Но создать он сумел только меня. Такова его разрушительная сущность. А ваш Мировяз так заносчив, так эгоистичен… Но Сайрийя иная, она любила обоих своих братьев и принесла себя в жертву ради них. Когда я оказался на Мировязе, то ничего не помнил. Это Борум с Марьяной сделали меня тем, кто я есть. Они любили меня просто так, как свое родное дитя, безмерно. С ними я обрел свое личное сознание, свое собственное имя. И я был с ними счастлив, и быть может прожил бы свою жизнь тихо в глуши. Но пришли ваши люди, и и они погибли, а я всё вспомнил.       Видя растерянность Зориного брата, Лиалин шагнул к нему ближе, положил руку на шею и легонько сжал затылок, не давая ему отступить.       — Рад, я не хороший и не плохой. Я — это просто я. Ваш Слышащий никак не хочет это понять. Не становись как он.       Радогост с силой сдавил запястье державшей его руки, но не отстранился. Лишь пристально взглянул на сайрийца, в зекрых глазах которого вихрилась непроглядная тьма. Впервые осознавая, до какой степени ничтожен пред ним. Все они. Ему вдруг настолько нелепой показалась затея братьев убить погибельное дитя в том лесу. Дитя, вобравшее в себя мощь двух миров!       — Ты напрасно напуган.       — А ты его не пугай, — с негромкой усмешкой Най-Лим закинул сайрийцу руку на плечо и потянул за собой не только его, но и Рада, которого тот не успел отпустить. — Только посмотрите, как сегодня ясная ночь, как ярко светят луны. — высоко поднял над головой глиняную бутыль и демонстративно покачал. Внутри призывно булькнуло. — Разве можно такую ночь тратить зря? — и той же рукой, что держал бутыль, указал на крышу знахарской избушки.       Подсаживая и подтягивая один другого, они довольно быстро добрались до охлупеня.       — Да не топай ты так, Сварожич. Под нами же сагаан и хатээн, — непринужденно и привычно переходя с одного языка на другой, хоть и едва слышно, но красноречиво цокнул языком Най-Лим. — Напугаешь их.       Радогост, который и сам был не рад, что полез с остальными на крышу, и так старался как мог, но сравниться с легкой и ловкой походкой степняка, не сумел бы, как не старался. Так, как этот мальчишка, пожалуй, только кошка и двигается. И то не всякая. Надежно пристроившись на охлупене, второй раз за день, Рад молча скользнул взглядом по степняку и сайрийцу, оседлавшим бревно, к концу которого была приделана грубо вытесанная массивная голова коня. Привалившись к ней спиной, каан выдернул тугую заглушку и нарочито шумно вдохнул сладковатый опьяняющий аромат. Немного отпил и, довольно хмыкнув, протянул бутыль Сварожичу, предлагая испробовать.       — Ваш сагаан в столь многом искусен.       Подавив неловкость и смятение, Рад сделал большой глоток, так, что пьянящее зелье потекло по подбородку. Утеревшись рукавом, протянул бутыль сайрийцу. Тот окинул обоих оценивающим взглядом и тоже глотнул. Согревающая волна прокатилась по груди и слегка обожгла нутро. Лиалин шумно вдохнул и, уткнувшись в локоть, закашлялся.       — Что это?       — Да оно даже не крепкое! — перевалившись через Рада, Най-Лим выхватил у Лина бутыль и отпил снова сам. — Совсем!       Рад забрал у него бутыль, отхлебнул и согласился:       — Почти вода.       Снова протянул ее Лиалину. Глоток и снова вдох, кашель до слез.       — Какая это вода?! — Лин бросил бутыль каану.       Глоток.       — Да его детям можно!       Каан протянул Раду. Глоток.       — Да не крепче материнского молока!       Глядя на покачивающуюся троицу перед собой, знахарь со вздохом поглаживал свою бороду. Эк развезло-то соколиков с его сбродившего отвару — едва на ногах держатся, а всё про луну да звезды лопочут. Когда они с крыши летели, так грохотали и шумели, что Велемудр грешным делом решил, что вновь Сайрийя рассиялась над Мировязом. С перепугу выскочили они с Зорей на крыльцо, а вокруг темень ночная, только слышно рядом в сугробах кто-то пыхтит, сопит, постанывает. Значится, выбраться пытается да безуспешно. Это уже потом они смекнули — кто, и на выручку поспешили. Благо, снег еще не до конца стаял, а то переломались бы все. Хотя… Велемудр вздохнул и накинул на Сварожича плащ — что им пьяным-то сделается. С пьяных, что с гуся вода. Крепче всех оказался юный степняк — сам стоял и Лиалина держал. Сайрийцу же совсем худо было. То ли пить не умел, то ли не зашло ему пьяное зелье.       Распрощавшись со знахарем, Зоря поправила на голове платок и тихонечко повела разомлевших приятелей по домам. А когда Рад задумал песню затянуть, зашикала и попыталась ему рот ладошкой прикрыть. Но не тут то было. И полетела разудалая, чуть сбивчивая песня по ночным улицам Ирия. Слов Най-Лим не знал, но, ухватив мотив верно, подпевал ему на саунском, а то и вовсе без слов. И только Лиалин, повесив голову, брел молча, почти повиснув на них обоих. Но когда ее поднимал, искал взглядом Зорю, а когда находил — виновато вздыхал и говорил: «Жена, пошли домой»       Добрались они до терема ой как долго, а когда, наконец, добрались - никого Зоря прогонять не стала, постелила всем троим у теплой печи, ушата с чистой водой и ковшом поближе поставила. И оставила спать вповалку. *       Жарко, душно и тесно. Радогост недовольно выдохнул и попытался выпластать руки из-под одеяла. Не вышло. Нечто горячее зажимало его с обеих сторон, тяжело опутывало по рукам и ногам. Сердце тревожно ёкнуло, и Рад распахнул глаза.       И уткнулся взглядом в безмятежно спящее смугловатое лицо каана. На мгновение опешив от такой близости, что дыхание степняка касалось его лба, Рад дернулся, подобно гусенице, как можно более осторожно повернулся другой бок и… оказался лицом к лицу с Лиалином. Тихонечко выдохнул. Предельно осторожно выбрался из таких неожиданных объятий и как был — так и выскочил на воздух. Свежий утренний ветер, насквозь пронизанный заливистым пением птиц, забрался под рубаху и пробудил Сварожича окончательно. Ухватившись за перила, Рад обернулся через плечо на беспробудно и беззаботно спящих вчерашних собутыльников и, почувствовав, как отпускает нежданно проросший в сердце сорной травой страх, вздохнул полной грудью, вдруг прыснул со смеху. Да, такого с ним еще не случалось. Хорошее у знахаря зелье. А сайрийец… Говорят же, что у трезвого на уме — у пьяного на языке. А говорил тот вчера об одной лишь Зоре, её одну звал. До погибели Мировяза ли ему?

***

      — Как же я буду тебя прятать? — голос девушки полон неловкости и сомнения.       — Меня? Деточка, это лишнее. Ты приняла себя, свои силы, меня — смияра, и действительно думаешь, что перешёптывания людей вокруг тебя так уж важны?       — Смияра?..       – Да, смияра. Такие, как я, являемся проводниками для сил ещё неокрепших чародеев и чародеек. Каждый из них используют наши силы по-разному, и тебе ещё предстоит это узнать, как и многое другое. Приметный всем скользкий гад — не главная твоя забота отныне.       Юная девица зарделась и замолчала. Его слова столь очевидны и правдивы, как умудрённого годами жизни старца. А таким перечить было не в правилах. Раздвигая молодой сосновый и еловый подлесок юда следовала за ними. Тишину нарушали лишь редкие уханья совы, шепелявый свист и робкий юный голосок. Путь лежал через примятую подстилку из опавших веток, иголок и шишек. В воздухе царил аромат чистоты, влаги, лесной свежести и вступившей в своё право ночи. Невольно удовлетворение наполняло терзаемое вопросами и переживаниями сердце. Это было так знакомо, что на глаза едва не наворачивались слёзы тоски.       Вдруг впереди послышался крик:       — Ау! Ау-у! Мирослава!       — Да где-ж эта девка? Доколе рыскать впотьмах будем?       — Покуда не найдём, — ответил раскатистый грудной голос мужчины.       — Так и на неприятности нарваться можно! Негоже в такую ночь гулять под луной…       Девушка замерла. Неловкие пальцы теребили платочек, повязанный на талии. Мысли путались, обгоняя одна другую. Сделать шаг? Не делать? Густые колючие ветви едва пропускали огненный свет факела, что так и манит. Покажись… покажись им всем. Это новая жизнь, новая сила!.. Подожди! Подумай хорошенько. Обратного пути не будет. Вспомни мать… Да и по боку эту калошу! Мягкая как слизень, что она может знать, коль со мной не говорит! Я — другая! Тебя искали, ждали, озаботились. Люд суров, но справедлив. Негоже их пугать. Справедлив? Как и те, кто оставил здесь подыхать, бродить?..       Голова разрывалась. Голоса всё шептали, то громко, то тихо, безостановочно. Гад на плечах лишь довольно стрекотал раздвоенным языком. Девушка схватилась за виски. Гул стоял как в пчелином улье. Она перестала разбирать даже слова.       — Да что же это такое?! — взвыла неожиданно для себя вслух.       За ветвями наступило молчание. Девушка, будто ведомая чем-то, медленно вышла из леса, как вдруг шёпоты её сознания стихли. Всё так же вдалеке ухала сова, тихий шелест высокой осоки разрезал тишину. Опомнившись она открыла глаза. На неё уставились с две дюжины пар глаз. Удивление, шок, жалость. Отвращение. Всё это отражалось во взглядах односельчан. Многие стояли с вилами в одной руке, и факелами в другой. Кто-то пришёл с лохматыми собаками на привязи, которые странно заскулили при виде пропавшей. Рослые мужики, спустя пару мгновений тишины, как один, сделали шаг назад.       — Ты чего-й это творишь, свербигузка? — возмущённо раздалось из толпы.       Звенящая тишина. Мирослава удивлёнными глазами смотрела на толпу. Следовало бы что-то сказать, да только в голову ничего не шло. Не оправдаться, не объяснить… Да и зачем? В первых рядах на неё смотрели Рада и Бажена. Губы бледные, как мел, тонко сжаты. Глубокая складка меж бровей…       Чуть приподняв голову, девушка молчала. Бранные слова готовы были сорваться с губ. Дрянные, окаянные… Предательницы. Убийцы. Да только кто ей поверит? Сейчас она выглядит совсем не так, какой может быть запуганная, проплутавшая в лесу потеряшка. «Придёт время… надо б обождать…» — сладкой патокой полились обещания гада. Девушка хотела пройти вперёд, поблагодарить тех, кто искал, быстрее скрыться в спасительной темноте на пути к дому. Но вдруг поняла.       Он не встретил. Глазами шаря по раскрасневшимся и будто одинаковым недовольным гримасам в свете огня, не видать было милого лица. К горлу подступил комок.              — Спит? Не знает? Болен? — раздался громкий и холодный как утренняя роса голос.       Юда дёрнулась как от удара. Наблюдая со стороны, она будто проживала всё, что чувствует девушка. Её жизнь, её тело слилось с той воедино, собственные мысли потерялись где-то далеко, и вернулись лишь когда раздался женский голос. Такой иной по сравнению с остальными. Всё замерло. Даже вздох девушки, старавшейся сдержать дрожь, остался в груди.       Обогнув толпу, вышла она. Высокая, будто царь-гора, холодная, как снеговые вершины. Богато расшитое красной тесьмой платье цвета ночи шелестело по траве. Руки сложены перед собой. Хозяйка чуть склонила голову набок.       — Так ты тогда думала?       Женщине захотелось наброситься. Выцарапать глаза, долго-долго бить головой о стену. Сколько боли и страданий она натерпелась в этом непрекращающемся кошмаре. Но она смолчала, до скрежета сжимая челюсть.       Чуть приподняв густые чёрные брови, Мара продолжила:       — Знаешь ли ты как появляется Светлая Сила в роду? Коли он достоен и помыслами и делами своими творил лишь добро, не желая ничего в ответ, природа дарует избранному Силу. Сам Род-батюшка говорил «Всякому Мировязцу, сотворившему добро, вернётся оно трижды». Сила приходила от создателя — созидательная. Она окутывала всё вкруг тонкой паутинкой, замещая собой пустоты. Она естественна и проста. Тёмная же сила… — Мара прервалась, на миг о чём-то задумавшись, — Является искажением. Ты глядишь на гладь озера в тёплый зной и любо твоему сердцу, ведь так и должно быть. Но если бросить в него камень, складками пойдёт рябь. Она всё так же отражает склонённые к озеру деревья и нависшее небо, но не такими, какие они есть на самом деле. Так и силы Тёмные показывают иную сторону. Что же заставляет их проявиться? — Мара остановилась напротив юды. Её синие глаза в темноте казались чёрными.       — Страдание, — еле слышно прошептала юда.

***

      Серой пеленой стелился туман, такой же недвижимый, как и всё вокруг. Привалившись к дереву, Чакоса закрыл глаза. Время застыло в этом месте. Ни звуков, ни запахов — одна безжизненная пустота, невыносимая в казавшемся бесконечным ожидании. Югка уже наверняка почуяла неладное и вернулась от Моры. Рвет и мечет? Хватается за голову? Ругает Змея? Чакоса вдруг понял, что никогда не видел Хранительницу Калинового моста в ярости. В Моровом болоте она всегда бывала благодушна, хоть и ядовита порой на язык. Её отношения с Морой, пожалуй, можно было назвать дружбой. А потому и к нему, единственному воспитаннику тёмной старухи, относилась с безусловным доверием и почти материнским расположением. Но если они теперь с ней схлестнутся, это лишь больше обозлит Хранительницу против него. То, что у его пути нет обратного хода, он понимал ясно, однако это ничуть его не волновало. Возвращаться он и не собирался. Решение принято. А Югка… На мгновение задумавшись, Чакоса вдруг понял, что ему это безразлично. Какой бы страшной не была Югка, если юда смогла пересечь мост — та никогда уже до нее не дотянется. Но там, за рекой Смородиной, есть та, что страшнее и могущественней Югки. Даже Мора упоминает Её имя с почтением. Он верил в способность своей любимой покорять сердца, но что, если у Мары нет сердца? Множество раз сожаление кусало его разум, не стоило отпускать юду в Навь одну. И когда от пожравшей сердце тревоги начало тошнить, Чакоса решительно поднялся на ноги и шагнул в Мир-между-Мирами. Ему не нужно было встречаться с Югкой. Ему не нужно было усыплять Змея. Ему не нужно было пересекать Калинов мост. Юда проложила свой путь в Навь. Он лишь должен был отыскать его.