Их назовут богами. Книга 1. Седьмая Башня

      С ревом и свистом огромная волна ударилась в чёрный береговой утёс, словно хотела допрянуть до туч, свисающих с неба рваными клочьями, и слиться с ними хотя бы ошметками мутной пены. Рокочущее, взбесившееся море неистовствовало уже вторые сутки, превратившись в клокочущий бескрайний котел. Иногда оно затихало, но лишь для того, чтобы после вернуться с новой силой. Затянутое сизым, небо готовилось обрушиться на землю грозовым ливнем. Желто-белые молнии уже кромсали налившийся чернотой горизонт. Вот-вот и грянет.       Яростными порывами ветер треплет волосы и подол длинного платья, задирая его почти до колен. Так бесстыдно. Соленые брызги ласкают босые ступни. Но это еще не буря. Буря ещё только впереди. С высоты утеса можно было разглядеть туши, выброшенных на острые скалы, морских гадов. Да, не каждый может выдержать такой шторм.       Вечерело, и вот он уже идёт за мной. Высокий, в своей любимой чёрной рубахе, ветер развевает слегка отросшие каштановые волосы. Вместо звёзд в эти ненастные дни я наслаждаюсь его глазами: такими глубокими и мерцающими – особенно, когда они смотрят на меня. Как и сейчас, подходя ближе. Я уже не скрываю лёгкую ухмылку.       — Пришёл проверить, не смыло ли тебя ещё, — с усмешкой говорит он и садится рядом на отвес утёса.       Какое-то время звучит лишь шум нарастающего шторма. Редкие крики морских птиц — и те пропали. Животные очень остро чувствуют опасность. Они не так взбалмошны как мы, сидящие на утёсе. Его пальцы, такие горячие, ласкают мою ладонь, такую холодную.       — Она проснулась. Пьёт томлёное молоко с мёдом. Опять случайно подпалила шерсть Архану.       Я прыскаю от смеха.       — Когда-нибудь она спалит дотла его шерсть, и конец нашему четырёхлапому. — Вся в мать, с характером.       Отчего-то засосало под ложечкой. Как будто мелькнуло воспоминание далёких дней, да только не вспомнить уже. Столько времени прошло… И не сосчитать. Память стирает былое за ненадобностью, а может, и ограждает от пережитой боли. Только вот помнить бы хоть что-нибудь, ухватиться, распутать клубок забытья.       — О чём думаешь?       Такой чуткий. Такой проницательный. Как всегда. Я грустно улыбаюсь ему, и он всё понимает.       — Наверное, у нас была причина сюда прийти. Быть может мы что-то искали или от чего-то бежали.       Я чувствую бесконечную нежность к этому мужчине и тягу к хижине, дым от печи которой уже едва заметен в такое ненастье. Там во мне нуждается ещё одно существо, составляющее мой мир.       — Даже если так, — отвечаю я, поднимаясь, — мы в любом случае нашли что искали. А может, даже больше.       Чакоса обнимает меня, и я утопаю в его руках, словно меня с головой накрывает волной.       Резкий, рваный вдох ввернул дыхание. Головная боль каленой иглой пронзила насквозь, возвращающиеся ощущения стремительно просачивались сквозь дымку забвения: холод, жажда, испарина на гладком челе… Буйство чувств распирало грудь изнутри. Юда замерла, не понимая, где находится. Растеряно ощупывала она вышарканный сухой камень, ставший ей постелью, в надежде найти хоть что-то: камушек, ковш с водой, ветвь дерева. Нужно за что-то ухватиться… Но пальцы не находили ничего, вокруг лишь пустота. И кромешная темнота. Когда бешенное биение сердца немного унялось, а в ушах перестало шуметь, юда, наконец, расслышала вдалеке приглушённый грохот воды. Путаясь от одолевшей слабости в подоле, она поднялась на ноги. Колени дрожали, не желая делать и шага. Не устояв, юда качнулась, взмахнула рукой, теряя равновесие и неожиданно схватилась вместо пустоты за стену. Тёплую, словно живую. Женщина прислушалась, с удивлением понимая, что скала пульсирует. Воображение живо нарисовало красноватые прожилки, пропускающие сквозь себя силу.       И воспоминания вернулись.       Пустыня.       Развилка.       Диковинная птица в небе.       Птице-муж…       И она. Хозяйка.       В испуге ощупывая себя, юда с содроганием осознала. Бестелесна. Это был не сон. Сон… На глаза вдруг навернулись слёзы. Она не верила, что это действительно происходит, не во снах, а наяву. Живые, тёплые слёзы. Не в силах их сдерживать, юда вновь рухнула на колени. Больно, не смотря на её бестелесность. Этот сон… так сладок и далёк. Сердце рвалось из груди, крошилось на осколки. Нечем дышать. Запутано, как всё запутано. Это место делало с ней то, чего она не переживала уже очень, очень давно.       Юда чувствовала себя совершенно нагой, хоть и была одета.       Ни сломанные кости, ни выколотые глаза или страх утонуть со связанными руками и залитой водой грудью не имели над ней такой власти. Мара чудовищно сильна. Чего же она хочет добиться?       Собравшись с остатками сил, женщина всё же поднялась. Шаркающими шагами, эхом разносящимися под сводами пещеры, побрела на звук воды. Чем дольше она шла, тем сильнее становился грохот воды, и юда рисовала в своих мыслях высокий водопад, дарующий влагу и спасение. Наконец, в воздухе замелькали брызги, остужая натруженное рыданиями горло. Она вытянула вперёд руки, надеясь коснуться живительного потока, как вдруг оступилась и едва не рухнула в пропасть. Посыпалась крошка камней, а вода всё ревела… где-то дальше.       «И воды не глотнуть», — мелькнула в голове мысль. — «Но разве можно умереть, будучи уже по эту сторону?».       Жажда становилась невыносимой. Задыхаясь, женщина поняла, что нужно что-то делать. В кромешной темноте не было ничего. Лишь обрыв впереди и рёв недосягаемого водопада.       И решение нашлось. Женщина раскинула руки в стороны, глубоко вздохнула. И шагнула вперёд.

***

      С ночи поднявшийся ветер, принесший с собой далекий, протяжный соколиный крик, трепал рыже-русые кудри хозяина Хорсуни. С круглой широкой площадки главной башни, открытой со всех сторон, низлежащий город-крепость был как на ладони: такой же круглый, как сама башня, одетый в три кольца стен, окруженный двойным кольцом валов и имеющий четверо ворот, главные из которых смотрели в сторону синего гребня Зеретарских гор.       Дома в Хорсуни также располагались кольцами – стена одного дома становилась стеной другому, и между этими кольцами домов имелись круговые улицы с каменными и деревянными мостовыми над ливневыми стоками. По стенам жилищ тянулись древесные вьюны, пока похожие на толстые крученые жилы, но снег уже сошел с горных склонов, воздух пропитался теплом, а, значит, совсем скоро город расцветет и зазеленеет. А вместе с ним весь Каракольский край — самые дальние от Ирия земли, растянувшиеся серповидной границей вдоль хребта Пестрого Зеретарских гор и Ледяной Пустоши, владений Зимерзлы, и почти до Седого Леса, что покрывает Ветреный пояс у Белого моря — оденется в синевато-розовые облака цветков вересника, засияет желтыми и белыми звездочками первоцветов.       Тряхнув головой, так что с кудрей посыпались искры, Хорс протяжно свистнул в тон птичьему крику и вскоре раздалось хлопанье сильных крыльев.       Недолго ждать, и вскроется лед на реке Рудь, что берет начало из малого озерца, расположенного у подножия безымянной вершины в Дальнем Верховье Пестрого хребта, и несет свои бурные воды через все Родовы земли к безбрежному озеру Светлояр. Впадает в то озеро несчетное множество больших и малых рек и ручьев, а вытекает лишь одна — Великая, что берет в кольцо Светлый Ирий и уходит к Анзаловому морю. Весточка от Леда оказалась короткой, но Хорс перечитал ее ни раз, а потом сжал в ладони, тряхнул золотистыми кудрями, отчего на серый камень посыпались огненные искры, и поспешил вниз.       Блики огня плясали на темных письменах желтоватого крошечного свитка, и казалось, еще чуть-чуть и он вспыхнет сам. Пересвет медленно положил Ледово послание на стол и поднял на Хорса спокойный взгляд.       — Что ж, встретим гостей дорогих, как полагается. Видать забыли степняки, как сияют и секут мечи наши харалужные. Ну, так мы напомним.       Хорс в ответ лишь одобрительно усмехнулся и обернулся к окну, где над снежными сверкающими шапками гор разливался огненно-алый рассвет. Лед написал, что движется через Кара-Кем на них дикая тьма… Что ж, добрые были времена, тихие. Отдохнуть они успели…       Времена ожесточенных битв со степняками вынудили родовичей заняться укреплением дальних предгорных рубежей. По указу Сварога по всей границе Каракольского края и Ледяной Пустоши были воздвигнуты девять крепостей, но только Хорсунь стояла близ крупнейшего северного перевала Кара-Кем и защищала кратчайшие дороги от перевала до Ирия, как по воде, так и по земле, и не раз держала удар, оставаясь неприступной. Когда же наступил мир, крепости стали просто городами, обросли предместьями и деревнями, зажили своей жизнью. Те, что севернее располагались, торговали с зимстерлами, народом Ледяной Пустоши, и ходили по мирам через врата Зимерзлы — Хозяйки бескрайних льдов и снегов. Те, что южнее — стремились к Коловрату попасть в Ирий. От сытой и мирной жизни вдали от сияющего града Ирия и кайсаров иные из наместников стали дерзкими, уверовали в свое единовластие на вверенных им землях. И только оглядка на Хорса заставляла их держать свои помыслы и жадность в узде. А потом случилась Синяя Буря. В ту ночь небо светилось от бесчисленных молний, беспорядочно бьющих из чистого ночного неба по горным хребтам. Скалы трещали и крошились, земля гудела, сотрясаясь. А после стали приходить тревожные вести о чудовищах, мертвеющих лесах и землях, серой хвори, поразившей предгорье Великой Степи и Приморье. Даже в Родовых Землях стали случаться неурожаи. Засухи сменялись проливными дождями, превращавшими поля в болота. Слухи полнили Каракольский край, но ни страшных хворей, ни кошмарных тварей так и не появилось. Всё, что разрушила Синяя Буря — это сам перевал Кара-Кем. Но даже это одно уже посеяло смятение среди коренных и пришлых каракольцев, нарушив их привычный быт, а позже оказалось, что и Сияющие Врата Зимерзлы, как и в Ирии, больше не открываются. Большого труда тогда стоило Хорсу погасить разгорающиеся волнения, не призывая в помощь Сварожичей.       И вот когда мирная жизнь вновь прожила себе новые русла и потекла размеренно, прилетел сокол из Ирия.       Стоя перед картой, Хорс широким взмахом разделил её жирной полосой и ткнул в нее пальцем.       — Чтоб пред чертой сей ни одной живой души не осталось! Только застава и крепость! — и взглянув на хмурое лицо Пересвета, негромко добавил: — Помнишь слухи про Ирий, что Варкула мертвых ирийцев поднимал и против живых отправлял в бой? Мы тогда с тобой гадали, брешут люди аль нет. Так вот. Если нет, то нам с таким числом мертвяков не справиться. Пусть уходят. И еще. Отправь людей в Кропиву, Хотомель и Ярому, а те — должны отправить дальше уже своих гонцов. Все девять крепостей должны знать, что Большой Шатёр пал, а новый Сур-Ван пошел на Ирий войной. И движется он с несметным войском через перевал Кара-Кем. Пусть готовятся к обороне или уходят. И к Зимерзле, — вспомнил запоздало.       То, что Варкула сунется к Ледяной владычице, не велика вероятность. Степняки не сумеют преодолеть Пустошь, даже если она их пропустит. Но предупредить Зимерзлу стоило.              Загудела тревожно Хорсунь, понесли во все окрестные селения, большие и малые, гонцы из нее наказ Златокудрого Хорса: покинуть всем дома свои, тем, кто может держать оружие или мастерству знахарскому обучен или обучиться желает — явиться в Хорсунь, остальным же следует забрать детей и немощных стариков и уехать как можно дальше, и не возвращаться, пока такого дозволения не будет!       — Треть скота, зерна и овоштей своих забираете с собой, остальное оставляете в крепости. Да не берите многого, чтоб поклажа тяжелой не была. только необходимое и уезжайте скорее!       Всяк воспринял Хорсов указ по своему. Одни с громким ревом и причитаниями прощались с домом, скотиной, мужем, сыном. Другие с тихой решимостью кутали детей, нагружали телеги. Третьи же выгребали свои закрома дочиста и свозили на заставу или в город.       В кузнях Хорсуни жарко разгорелся огонь. Со всей округи потянулись к городу телеги, груженые плугами и всем, что могло сгодиться для ковки оружия и брони. Молодые выросли в тишине, но их отцы еще помнили, как звенят степняцкие самширы и свистят их стрелы. Не страшно, если поля этой весной останутся не засеянными, страшно, если сеять на них будет некому.       Кто умел, брались за мечи, остальные вооружались дрекольем. Стук топоров гулким эхом разносился по горным склонам — укреплялись и росли стены и башни заставы, поднимались в лесах оборонительные валы, углублялись рвы. Хоть Лед и не указал, когда именно степняки перейдут горы, Хорс и так понимал — времени у них в запасе совсем немного, а потому с первым лучом и до последнего кипела работа. Чистились и углублялись колодцы, заполнялись зернохранилища. Потянулись по весенним дорогам обозы, увозя прочь детей и пожиток.       «Никуда не пойду!» — упрямое и громкое слышалось то и дело у городских ворот. С каждым днем всё громче. — «Я в травах разбираюсь!» «Я каши варю сытные и скромные!», «Я рубахи шью быстро!», «А надо и мечом помахать сумею!»       — То-то и оно, что «помахать»! — не выдержал Пересвет, выйдя за ворота. — Чего разгалделись?! Если вас всех здесь оставить, то как ваши мужья и сыновья будут сражаться? Одно беспокойство! Уходите сами, пока прогнать не приказали!       — А-ну, пропусти! Уйди с дороги! — длиннокосая толпа, паводком весенним хлынула в раскрывшиеся ворота и стремительно залила главную площадь. — Хорс! Выйди к нам! Не отсылай нас! Знахарки войско не накормят и рубахи им не залатают! Дозволь и нам остаться!              Ошалевший и помятый Пересвет, спотыкаясь, ввалился в двери.       — Ну, это… — трясущимися руками поправил сбившуюся рубаху и вернул пояс на место. — Эти бабы страшнее степняков! Я к ним больше не выйду! Сам разбирайся!       Сдерживая смешок, Хорс усадил друга на лавку, подал ему ковш с водой.       — Эта Яромила — страшная девка! Она меня вот так, — Пересвет схватил себя за грудки и сделал вид, что тащит вперед. — Я такого сраму натерпелся! Мне теперь как воям в глаза смотреть? — вцепившись обеими руками в светлую макушку, он едва не взвыл. — Какой из меня теперь воевода?!       — Яромила — это которая дочь пахаря Лана? — с искрящимися улыбкой глазами Сурья взглянула на Пересвета. — Крепкая такая, ростом лишь немного пониже тебя будет, да? Глаза бусые, косы плавые?       И когда по ошарашенным глазам воеводы поняла, что угадала верно, безудержно расхохоталась.       — Она ж волата! Как ты ее мог не узнать, о ее силе давно слухи ходят! — и снова расхохоталась. — Ладно уж. Сама с ними разберусь, а вы своими делами займитесь. Но как решу, любый мой, — взглянула на Хорса внимательно и уже без улыбки, — так и останется.       Хорс с женой спорить не стал, и вскоре многоголосый гомон за окнами утих. Вся толпа послушно проследовала за Сурьей и была с ней до самого вечера. Лишь когда вечерняя заря начала гаснуть, женщины стали расходиться. Одни, понурив головы, вышли за городские ворота и покинули крепость послушно и молча, а другие — остались в Хорсуни, каждая при деле. Уже затемно, уставшая и неулыбчивая, Сурья вернулась в дом, коснулась поцелуем рыжих макушек крепко спящих сына с дочкой, и в ожидании мужа вновь занялась рукоделием. Хорс вернулся, когда разгорелись ярко звезды, Сурья помогла ему снять плащ, набросила на сушилку у печи, подала воды.       — Спасибо тебе, — Хорс коснулся легким поцелуем губ жены. — Наконец-то в городе стало тихо. Дети?       — Уснули, — Сурья проводила его к накрытому столу. — Больше никто не создаст в Хорсуни суматохи, не переживай. Но утром Пересвету накажи выдать Яромиле броню, коня, меч и лук. Пусть не глядит, что она девица, а испытает её.       Хорс неловко проглотил откушенный кусок хлеба и едва не подавился. Глухо прокашлялся и кивнул, соглашаясь.

***

      Сырой гравий тревожно хрустел под копытами. Некогда опасная горная река ушла в скалистые разрезы, образовавшиеся после ударов синих молний Вечерней звезды, и сильно обмелела. И всё же местами войско шло по речному дну порой почти по колено в ледяной воде. Отвесные каменные стены над ними были столь высоки, что почти закрывали небо. И чем дольше они шли тем уже становилось ущелье. Взмахом руки Варкула приказал войску остановиться. Над головой раздалось хлопанье мощных крыльев — огромные птицеженщины, цепляясь кривыми когтями за каменистые выступы, рассаживались на отвесной стене ущелья.       — Воющаяя Теснина пред тобой, о, воин, — черноокая и бледнокожая сирин низко склонилась к нему, нависая и слегка подрагивая полураскрытыми крыльями. Тяжелые серьги-полумесяцы сверкнули, на мгновенье ослепляя. Острый нос, хищный взгляд, густые ресницы, брови вразлет, застывшая в уголках прекрасных губ надменность. — Борускан ждет тебя.       Никогда еще Варкула не видел сирин так близко. Прекрасная и ужасающая, нечеловеческая красота, не живая. Сирин развернулась всем телом и, цепляясь длинными когтями, стремительно задвигалась вдоль скал вглубь ущелья. Поднимающийся ветер трепал оперенье нераскрытых широких крыльев. Эхо далеко разнесло скрежещущий звук когтей, в воздухе опадала каменистая пыль. Варкула видел неподдельный страх на лицах воев, но лишь мысленно усмехнулся. Обернулся к Нию, предлагая следовать за птицеженщиной. Степняк держался надменно и уверенно, но капля пота, что скатилась по его щеке, была красноречивее любых слов. Глубокое удовлетворение растеклось по сердцу Варкулы, ибо в отличие от них всех, он чувствовал не страх пред этими тварями, его ноги уверенно держали его в седле, а руки крепко держали повод. Он знал, куда нужно идти, что нужно делать. Ведь они заегоспиной, он — власть над ними. Сирин, яссы, умертвия — сколько еще тварей однажды станут его войском…       Толкнув коня в бока, Варкула оставил позади войско — туда, в саму Воющую теснину, только ему и Нию горный ветряник дозволил войти — и уверенно последовал за сирин. Цоканье копыт, шорох перьев, плеск воды, смешиваясь густо и обращая свое эхо в пробирающий до костей, жуткий вой, разносились по теснине, пробуждая ее. Внезапно по отмелям пошла сильная рябь. Ний натянул поводья и едва не сдал назад, застыв перед заклубившейся непроглядной чернью. Сверху посыпалась каменная крошка. Порыв ветра подхватил ее и швырнул в лица людей. Вскинув руку, Варкула прикрылся плащом.       — Так-то ты встречаешь гостей, Борускан? — Он не видел ветряника, но внезапная тяжесть легла на его плечи, будто воздух обратился в камень.       — Ты… ищешь меня… — отозвались эхом порывы ветра, за малым не срывая с людей плащи и не выбивая из сёдел. Опустив головы и упираясь копытами в землю, кони храпели в борьбе с ветрами.       — И ты знаешь зачем! Сам дозволил к тебе прийти! — зычно откликнулся Варкула. — Помоги мне разрушить предгорные заставы и взять город-крепость Хорсунь. Помоги мне и проси, что хочешь за это.       — Да, — протянуло эхо. — Сам…. Но вижу я, ты так же слаб, как и все они! Разве ты сможешь мне дать желанное?       Злая насмешка загудела по ущелью, вновь посыпались камни, грохот, вой.       — У меня есть сила! — не дрогнув, отозвался Варкула. — И она будет с тобой. Скажи мне, что желанно тебе! И я это сделаю!       — Убей Стрибу! — жадный, полный ненависти голос раздался прямо перед Варкулой, заставив вздрогнуть. Он не видел говорящего и оттого казалось, что говорит всё ущелье. — Сила его такой становится, что ветра вольные теперь послушны ему. Даже Похвист и Догода служить ему стали, будто псы дворовые. Лаумы давно оставили бездонные небеса и объединились с детьми Рода, но ветряники никогда никому не служили! И служить не будут! Какова тебе задача? По силам?       От нарастающего гнева, воздух в теснине становился всё тяжелее. Кони ржали, храпели, увязали во влажном гравии как зыбучих песках.       — Борускан! — взревел Ниян, цепляясь за удила. Сорванный плащ рваным полотнищем распластался по скале. — Остановись! Не мы твои враги!       Но в ответ эхо лишь расхохоталось зло.       — Служить тебе или служить Стрибе — всё едино! Ты дурак или за дурака меня держишь?! Ветряники никому не будут покорны! Мы вольные! Мы свободные!       — Да! Борускан, ты волен и могуч! — перебивая свист ветра, закричал Варкула. — Ты крушишь скалы вековые и гоняешь в небе тучи грозовые! И не за тем пришел я, чтобы покорить тебя! А за тем, чтоб стали мы с тобой соратниками! Чтобы бились за дело правое! Ты за вольную волю ветряников, я — за мирную, честную жизнь и справедливость на Мировязе. Узри же разницу, быть «под» кем-то или «с» кем-то!       Внезапно всё стихло, будто Борускан и впрямь прислушался. Даже дышать легче стало. Ниян выпустил уздечку из скрюченных до белизны от напряжения пальцев и вдруг почувствовал, как по губе потекло что-то теплое. Машинально вытер рукавом и уставился на размазанную по руке кровь.       — Помоги нам захватить Хорсунь, и я помогу тебе излить свой гнев! Я принесу голову Стрибы в твою теснину, и ты можешь катать её по ущелью веками!       Он верил, что это возможно. Пусть Борускан не мог уйти далеко от Зеретарских гор и Воющей теснины, но пленив Хорса и захватив Хорсунь, они наберут силу, их поле наступления намного расширится и, наконец, они двинутся на Ирий. И если Стриба не склонит перед ним голову, значит, кататься ей по Воющей теснине игрушкой гневного ветряника.       Внезапно лошадь под Варкулой болезненно заржала и, завалившись на бок, рухнула на землю замертво. И в это же мгновение из сумрака теснины вышел конь, будто сотканный из ветров и клубящихся туч.       — Я убил твоего коня, так прими этого в дар от меня… соратник, — дыхнула теснина. — Он не знает устали, ему не нужен корм и сон. На нем ты быстрее привезешь мне голову березанина Стрибы.       Диковинный скакун неспешно подошел и склонил перед Варкулой голову, будто предлагая погладить себя по сизой гриве. Человеческая рука заскользила по холодному, слегка мохнатому боку.       — Ай, спасибо за подарочек, Борускан, — довольно усмехнулся Варкула, крепко ухватился за густую гриву, оттолкнулся от земли и с прыжком взлетел в седло.       Гордо держа спину, они с Нием выехали навстречу ожидавшему в тревоге и неведении войску. И когда Ний победно вскинул сжатый кулак над головой, а из теснины, будто по его знаку, вырвалось с пронзительным криком бессчетное множество кожистокрылых тварей, араты восторженно взревели и забили по щитам ладонями.       Борускан пропустил их через Воющую теснину, порывами ветра направляя безопасными тропами. Путь, что обещал быть опасным и изнуряющим, стал короче и легче. А там, где совсем казалось дороги обозам нет, помогали могучие крылья сирин.

***

      Морось наполняла всё пространство. Сотканный из капель воздух освежил, но не утолил жажды. Стремительное падение вниз. Невесомая одежда наполнилась влагой, потяжелела и от свистящего воздуха стала холодной. «Что я тут делаю? Неужели та тишина и благость — лишь сон, морок?» — юда устало закрыла глаза. Падение казалось бесконечным. На удивление, в памяти женщины возник взор его глаз. Чакоса. Разве те краткие мгновения способны всё изменить? Залечить все раны, одарить счастьем, безмятежностью? Ни здесь, ни там. Нигде не найдётся желанный покой.       Ветер всё стремительнее шумел, рассекаемый её телом. Юда подтянула ноги к груди, крепко обняла себя за колени, сжалась. Она хотела стать совсем маленькой, незаметной. Погрузиться так глубоко в безвременье, что ни один звук извне не достиг бы её сознания. Женщина хотела потеряться.       Едва эта мысль обрела форму, как в глубине пропасти едва-едва забрезжил отблеск. Нет, не света. Неясная форма, легко светящаяся зеленоватым цветом. Она всё приближалась, ширилась, обретала чёткие контуры.       Вдруг стало ясно: стремительное падение неотвратимо приближало юду к лесной поляне, залитой лунным светом. Ближе и ближе. Вот уже видна примятая ногами трава, цветы. Дохну́ло лесной свежестью.       И когда до смертельного столкновения оставалось лишь мгновение, юда изо всех сил зажмурилась, сильнее вцепившись пальцами в колени. Но ничего не произошло.       В нос ударил запах шишек, коры, стылого ветра. Зашелестели кроны деревьев… И она открыла глаза…       Безмолвная тишина, — густая, тягучая, выжидающая — обхватила её цепкими объятиями. Луна высоко сиявшая в ночном небе освещала мир мягким серебристым светом. Изумрудные ели и сосны великанами возвышались вкруг маленькой опушки, охраняя её от пронизывающего ночного ветра. Ни уханья совы, ни стрекота ночных жучков. Лишь гудящий, завывающий ветер за пределами опушки.       Оглянувшись, женщина увидела одиноко стоящую девушку в расшитом красной тесьмой платье. В свете луны оно казалось серым. Пятна грязи и зацепки от колючих ветвей испортили его вид. Чёрные длинные косы растрепались, а бездонные глаза полнились страхом, уязвимостью. Юду незнакомка не заметила.       Вдруг девушка вздрогнула. С необъяснимым отвращением скривились пухлые губы, по щекам градом полились слёзы. Однако причина этого оставалась неясной. Тонкий как листик силуэт задрожал, но ни писка, ни лишнего движения не последовало. Но вот ворот рубахи чуть отодвинулся, и юда с ужасом осознала, что видит. А вернее — кого.       Широко распахнув глаза она с щемящей болью наблюдала, как девушку охватывает паника, как она мечется по поляне, ища источник шепелявого голоса. «Мерещится! Мне мерещится!», — гулко отдавалось эхом меж стройных ветвей. Юда с замирающим сердцем смотрела на этот разговор, который когда-то, давным-давно, изменил всё. Наступило молчание. Лёгкой шаркающей поступью она приблизилась к девушке из видения. Встав напротив, женщина почти чувствовала её дыхание на своей коже, в нос ударил запах отчаяния, страха, непонимания. Юда забыла, где она находится, перестала думать о том, почему видит эти воспоминания, глубоко зарытые в её сознании. Им нельзя было выходить наружу, запретные печати не позволяли напомнить о себе событиям минувших дней. Другой жизни. Забытой жизни.       Юда знала, что это не конец. Сейчас она смахнёт этого гада с плеча во второй раз, и будет до сбитых в кровь ног блуждать в этом лесу, где каждый поворот, каждый куст, каждый пень таил опасность…       «Не до́лжно такой силе пропасть» - тихим шелестом разносится змеиная речь. Меж листов и ветвей... сквозь года...       Во все глаза глядя на девушку, юда ждала. Но вдруг... девушка задумалась над словами гада, и промолвила:       — Не одна?..       — Не одна, – вторил ей гад.       Мысли круговоротом охватывали девушку, юда чувствовала это даже на расстоянии: Что же делать? Как быть дальше? Принять, наконец, свою незнакомую, тёмную, странную сторону или оставить всё произошедшее под сводами этих крон, пытаясь жить дальше обычной жизнью?       Воспоминание изменилось. Юда растеряно моргнула глазами и неловко дернула головой. Как это возможно? Сколько бы сил она ни прилагала, вспомнить что-то далее слов гада о его готовности служить, она не могла. Неужели не этим заканчивалась та почти забытая история?       Юда с удивлением смотрела, как девушка и её смияр уходят с поляны.