Их назовут богами. Книга 1. Седьмая Башня

      Всё растворилось в темноте. Лица, ветер, деревья вокруг. Остались только льдистые глаза, не сводящие взгляда. Сотканное из клубящегося тумана пространство расступилось впереди, и юда увидела высокую живую изгородь. Плотные стебли плюща обвивали вход в лесную чащу, но не в простую. Она имела множество входов и выходов, много троп, путей и дорожек, как чистых, с короткой свежей травой, так и заваленных валежником, спрятанных непроходимым бурьяном. В недоумении женщина посмотрела на появившуюся рядом Хозяйку.       — Раньше это место выглядело иначе, — та медленно побрела по одной из троп. — В те времена ты и находиться здесь не могла, ведь твой светич, или вернее, киар, молод и пока не перерождался. Кажется, с тех времён прошла вечность. Потерянные и глубоко опустошённые светичи бродили здесь веками, не находя покоя. Видишь это? — Она указала на огромный, поросший сорняком валун с большим глубоко прожжённым пятном. — Это последствия. И это память прошлого. Они оставляли эти следы.       — Они? — Переспросила юда.       — Да. Пожиратели. Могущественные сущности, чернее самой злой ночи. Порождения ненависти и злобы. Они были неспособны что-либо чувствовать или осознавать. Сама их суть побуждала к охоте на тех, кто слабее, кто хоть на чуточку чище. Ими руководил лишь голод. Голод по тому, чего никогда не было в их жизни там, в Прави. Однажды я увидела воспоминание одной из них, из светлых. — Мара на мгновение запнулась, замолчав, но тут же продолжила. — Светлая жизнь, любовь и уют. Много надежд и чаяний, любящая семья и дети. Почему она умерла? Нелепое стечение случайностей. Смерть пришла безо всяких на то причин.       Мара остановилась и посмотрела юде в глаза. Чаща была полна звуков. Крики, мольбы, лёгкое чистое женское пение, шелест ветра. Но всё это было так далеко, как сон, словно лишь доносившееся издалека эхо чьих-то воспоминаний. Юда поняла, к чему были её слова, и не знала, что ответить.       — Как ты оказалась в том лесу?       Тяжело вздохнув, женщина задумалась. Больше не было сил терпеть эти пытки. Она понимала: так или иначе Владычица этих Пределов вытянет из неё всю правду. Это место было соткано веретеном судьбы, а наполнено паутиной тысячей судеб. Врать здесь так же бессмысленно, как и лить воду через сито в надежде его наполнить.       И она решила вспомнить всё.       — Бабка моя сильной была от рождения. Всё могла и хворь исцелить, и зверя отпугнуть, и реку переморозить, чтоб дитя, упавшее в воду, спасти. Она прожила долгую жизнь, много добра сделала и на исходе лет своих просто развеялась по ветру, разрушенная собственной силой. Детей у нее от разных мужчин много было, да только не сумели они справиться с внутренней силой, и светич их разрушился, как и они сами. Только моя мать и осталась, одна единственная, бездарная. Но бабка и тому была рада, всё ж дочь есть дочь, да и не каждому дар этот по силам. Сил у моей матери не было, а значит, и знания, были ей без надобности. Вот только бабка, хоть и умудрённая многими знаниями, не ведала, что дар может окрепнуть после смерти старшего ведающего в роду. И как окрепнуть — так и проявиться. Как она могла этого не знать? Понятия не имею. — На мгновение юда замолчала, закусив бледную губу. Мара понимала: если бы не эта веха в её истории, жизни нескольких поколений сложились бы иначе. — Померла бабка, и время спустя у моей матери стали просыпаться силы. Разумеется, она не сумела овладеть ими. Невольно моя мать иссушила своего мужа — то бишь, отца моего, и тот зачах от неизвестной хвори и помер. Вытянутая отцова жизнь неожиданно насытила её, дела, на что раньше не хватало сил, начали спориться, здоровье окрепло и первый и самый сильный голод незнамо по чему отступил. Сила раскрылась в ней, полностью изменив. Откуда мать знания черпала — не знаю, она мне не открылась, а змей не рассказал. Вот только по окрестным селениям поползли слухи и дурной шепоток. Позже, гнетясь за гибель мужа, осознав свою вину, и желая ее искупить, мать стала целительницей, которую в миру обходили стороной, но как до дела доходило, то ценили. Дом наш был на отшибе, в самом конце улицы, почти в лесу. Матери это нравилось, а мне гулять с подружками хотелось. Песни петь, хороводы водить. Мать на это только хмурилась и головой качала. А еще говорила, коли дар у меня проявится, чтобы ей сразу сказала, она мне зелье даст и вмиг всё исчезнет. Это сейчас я знаю, чего именно она хотела этим добиться, а чего допустить не желала. А я молодая была, глупая. Зачем мне силы лишаться, которая любимому раны лечит? И лепестки цветочные в камушки самоцветные обращает? Но не она меня погубила. А то, что в отца моего, по молодости, влюблена была безответно мать девицы одной. Так сохла, что чуть не померла от горя, когда он не к ней посватался. А уж когда в скорости помер, то и вовсе чуть умом не тронулась. — Юда злобно хмыкнула. — Авось и тронулась. Злобу затаила.       Где-то совсем близко что-то громко зашуршало, ухнуло и, ломая верхушки стройных исполинских елей, взлетело ввысь. Молчаливая Хозяйка, не дрогнув бровью, медленно побрела дальше вдоль тропинки, что с каждым шагом становилась всё темнее. Лес густел и наполнялся неведомой силой, разлитой в пространстве. Вдалеке маячивший валежник и рухнувшие на тропу стволы деревьев с каждым их шагом расступались, освобождая путь. Порой совсем недалеко были слышны чужие голоса. Чьи-то причитания, скулёж, а затем размеренные и тихие голоса, будто заблудившиеся путники беседовали о чём-то своём, но ни разу женщины не встретили таинственных обитателей этой Запредельной Чащи. Да, так юда и назовёт это место. Они к чему-то приближались.       — Спустя годы наговоров и напраслин эта злоба захлестнула меня с головой, — продолжила юда. — Она наврала с три короба, нагнала на народ страху. Все беды, что в селе случались — во всем мы с матерью виноваты. Урожай плох, — мы виноваты, фархи мрут и не несутся, — тоже мы, река обмелела, — опять наша вина. Может, и не все верили, да. Быть может кто нас ненавидел, и не ручаюсь что всегда без повода. Но мне было всё равно, ведь единственный человек, кто был мне хоть сколько-то важен — любил меня. Пока что-то не произошло. Шептал, что вечно со мной будет, что от всего мира защитит, чтоб не боялась ничего и доверилась ему. Короткая вечность у него вышла. Две девицы завели меня по грибы-ягоды в лес, всего нас шестеро собралось. Но те две сговорились с дочерью старой злыдни. Она наказала меня завести подальше к границе топей да оставить там. Остальные и не знали ничего. Много говорили о тех местах и не всё попусту. Леший там жил неподалёку, это все охотники знали у нас. А более того — был канун пятой луны червёной. Лешие в ту пору жилища свои обустраивают, парами обзаводятся, припасы готовят и сильно не любят, когда подле них шатаются праздные да еще и шумят. Отправили чтоб уж наверняка, что сказать. А что дальше в лесу сталось и так тебе уже известно.       Путницы вышли из-под купола чащи на продуваемую всеми ветрами поляну. В её центре располагалась каменная арка, что, казалось, доставала до тёмных затянутых маревом небес. Мшистые камни пульсировали и переливались серебристыми отсветами. Будь юда в своем теле, то задержала бы дыхание при виде такого величия. В воздухе разливался аромат свежей травы и мороза.       От могучей арки в четыре стороны расходились высокие кладки камней, — совершенно разные по размеру, — образующие подобие разрушенных стен. Они были сложены друг на друга, местами зависнув в воздухе и едва касаясь опоры. Можно было лишь гадать, как они продолжают держаться. Густая тёмно-зелёная трава колыхалась на ветру — целое изумрудное море. Пахло свежестью и едва уловимо еще чем-то сладковатым, ни на что не похожим. Проход арки был подобен озёрной глади, сотканной из белёсого тумана. Порой казалось, что он обретает форму, бугрясь, обтекает чьи-то черты… нет, показалось, наверное.       — Пришли, — чуть слышно огласила Мара. Шум ветра не заглушал её голоса. — Ощущаешь этот запах? Тебе не показалось. Это запах разложения. Цветы, насекомые, люди, звери и птицы, и даже надежды и помыслы — всё имеет этот запах. От него никуда не деться. Это часть не только Мировяза, но и всего сущего, всего Мирозданья. Оборотная сторона Мирового Полотна. Так пахнет смерть. И нет пути отсюда. Все дорожки ведут сюда.       Чуя настроение Хозяйки, из-за камней с криком взвились белые вороны. Они закружили среди камней, будто в призывном танце, и лишь теперь юда заметила, что глаза у них - человеческие.       — Ветра приходят со всех концов Мирозданья, неся с собой светичи и потоки сил. Здесь средоточие всего.       — А те люди?       — Какие люди?       — Когда мы шли сквозь чащу…       — Ах, это, — будто отмахнувшись вздохнула Мара. — Они были когда-то живыми. Тропы — это их прожитый путь, который им необходимо преодолеть на пути к очищению.       — Неужели ты всё это устроила? — прошептала юда, невольно оглядываясь. — Эта мощь, эта сила… я чувствовала бы её кожей, не оставь ты моё тело в тех пустых залах.       Мара едва уловимо вскинула бровь. Юда прикусила язык — такие речи не могли произвести на темную владычицу впечатление.       — Кто это устроил одному Роду известно. Я лишь страж, и хоть сила моя велика, однако и ее не достаёт, чтобы одолеть напасти, доныне неведомые.       Льдистые глаза посмотрели прямо на юду, пронзающе-колко, а быть может — с усмешкой? Юда поймала себя на мысли, что ни разу не смогла отгадать, что же творится в голове у Хозяйки.       — Да, парочку твоих я вернула к «жизни».       Как ни старалась юда сохранять безразличие, гордыня тонкой иглой уколола-таки её сердце.       Мара неожиданно расхохоталась.       — Твои проделки… — смаковала она, будто играясь, — они удивляют, признаю. Всё сущее на Мировязе в ту ночь разразилось криком о помощи. И пусть братья-Сварожичи голову ломали: кто же такое учудил да столько хлопот им доставил. Сама Твердь-Земля всё прознала, а за ней и я.       — Но зачем же тогда ты допрашивала, мучила меня столько времени? Ведь ты знала кто я и зачем пришла!       Мара неодобрительно сверкнула глазами.       — Так уж и знаю? Коли ты сама не знаешь, как это могут знать нити судьбы и даже я?       Юда удивлённо раскрывала губы, желая сказать что-то колкое, уверенное, но опять их закрывала. Не знаю, зачем пришла?        — Поведай свою историю до конца.       Едва Хозяйка произнесла эти слова, как камни вокруг заговорили. Свист и шёпот, скрежет, колыхания самой земли заполнили всё вокруг. Каменная арка манила юду. Лёгкий, но настойчивый зов проникал в самые глубины её естества, а затем, уже делая шаги ей навстречу, она явственно услышала:       — Мирослава…       Женщину будто окатили ледяной водой. По волосам пробежала дрожь. Невозможно! Так не должно быть… Она замерла в оцепенении, не дойдя пары шагов до зеркальной глади под сводом арки. "Ты сейчас так прекрасна...", - вспыхнул в памяти чужой голос.       — За что ты так со мной? — не зная, к кому точно обращается, невольно выпалила она.       — Подойдя ближе, ты уже не будешь прежней, — лишь сказала Мара.       Зов этого загадочного места целиком овладел ею. Как во сне, юда подошла вплотную к мерцающей, затянутой белым туманом арке. Вдруг из её середины проступил силуэт. Кто-то высокий приближался к ней, и с каждым шагом его черты становились всё чётче. Пока не показались золотые кудри и блестящие, будто родниковый ручей, глаза. Этот ручей подхватил её и унёс вдаль…

***

      На широком столе раскинулась рукотворная карта карта Ирийских земель аж до самого перевала Ширеня, что в народе прозвали юдовым с тех пор, как Сайрийя обрушила свой свет на Мировяз. Не смотря на ясный, погожий день все ставни в Грозовом Тереме были закрыты наглухо, и вместо солнечного света собравшихся освещали огни светцов, отчего тени плясали по карте, искажая очертания местности. Цыкнув недовольно, Дашуба едва заметно засветился, и в Престольной палате тут же стало светло как днем. По знаку Перуна Руевит взялся было за светцы, желая отставить ненужные теперь огни прочь, но потерявший терпение Стриба загасил их взмахом руки.       — Давайте к делу, — березанин указал на карту и подозвал каана подойти ближе. — Вот смотрите, сам Ширень стал для нас непроходим, там лютуют зеретарские ветряники. И Лед изведков посылал — ни один не вернулся, и я — свои ветра. Не пробились. Но нашли тайные тропы, — Стриба водил обточенной веткой по карте, чертя перевалы. — По левую сторону от Ширеня они хоть и опасны, но довольно удобны. Вот только выйдешь ты аккурат в Загорью.       В ответ на это Перун лишь хмыкнул, Стриба глянул на него и улыбнулся глазами: — Именно. Ниян не дурак. Даже если основные его силы сосредоточены у перевала Кара-Кем, — палка ткнула стол далеко за пределами карты, — он никогда не ставит Загорье без внимания. Ширень — распахнутые ворота меж нашими землями. Мы укрепляем Велий Бор, они — Загорье. Там аратов, как муравьев должно быть сейчас. Да и на протяжении всей границы Ниян наверняка расставил соглядатаев. Поэтому пойдешь ты вот здесь, — ветка перекинулась по правую сторону перевала Широкого и двинулась в сторону Хладного леса. Тропа плохая, скрывать не стану. Постоянно сыпется, вьется. Долго идти придется. Но я с тобой ветряника пошлю, он наперед тебе дорогу будет проверять. Доберешься. Но вот дальше…       Следуя взглядом за движением ветки, Лиалин замер, когда прочерченная дорожка коснулась «Хладного леса». С трудом оторвавшись от родных сердцу мест, он поднял глаза на ирийцев. А те, будто и впрямь столкнулись с неразрешимой задачей, что-то обсуждали, переговаривались, предлагали друг другу. И ему вдруг стало невыносимо горько и смешно одновременно. Такая нелепица.       — А дальше моя забота, — Лиалин положил руку на плечо Най-Лиму и слегка сжал. — Пока будешь в моем лесу, никто тебя не тронет, никто к тебе не подберется. Вот только Стриба неверно путь твой прочертил на карте, — он забрал ветку у березанина и перечеркнув тропу от самого спуска до леса, сильно повел ее левее. — Если пойдешь той предложенной тропой, то выйдешь прямиком на болото Тайкел — среди местных о нем ходят мрачные истории.       Это название показалось Най-Лиму смутно знакомым. Кажется, Зирфа однажды упоминала его в своих страшилках для Лаи-Лим.       — К слову, никак со мной не связанные, — чуть заметно усмехнулся Лин, — болота эти далеко за пределами Хладного леса. Поэтому двигайся вот так. Как перевалите Изварский хребет, окажетесь в Межгорной седловине, там, за Линейскими Столбами откроется вам болото Высокое. И оттуда же берет свои истоки речка Черная Выя. Тропы там нет, но она без надобности. Двигайтесь вдоль берега черной реки. Каан, болото не малое, и хоть красивы те места так, что захватывает дух, не останавливайтесь. Рек и ручьев немало бежит из урочища, но Выю ты ни с какой другой не перепутаешь. Она тебя выведет к реке Искристой, а значит, и к Хладному лесу. Вот там и отдохнете вдоволь.       Предложенный Лиалином путь был действительно хорош. Сам Стриба мест этих не знал совсем, если бы жизнью своей рисковал не каан, а его люди, то быть может и засомневался в искренности сайрийца. Однако не надо иметь семи пядей во лбу, чтоб понять — тот сам не навредит Най-Лиму и другим не позволит. И Стрибе вдруг стало интересно — если погибельное дитя и впрямь бездушен и бесчеловен, если он само зло и сама тьма, как утверждает Слышащий, то откуда всё это? Стриба отвел взгляд от бледной руки, всё ещё по-свойски лежащей на плече степняка, и взглянул на кайсаров. Оказалось, те тоже следили не только за картой. В последнее время сайрийец не таился в проявлении привязанностей. Вот только… намеренно он делал это или же нет? И если намеренно, то для чего? Очевидно, Перуна с Дажем тревожили те же мысли.

***

      По первой заре, когда лучи солнца только-только начали пробиваться сквозь ночную тьму, окрашивая небо в утренние разливы, небольшой конный отряд покинул Ирий. Два изведка, Най-Лим и Немиза. Взять с собой загорского лучника настоял Най-Лим. И хоть отпускать варкулота обратно в степь Перун не хотел, но спорить не стал. В бою не многие ему были равны, а пленником тот давно уж не был.       Легкие порывы ветра трепали длинные волосы каана, кружились над головами всадников, незримо скользили меж копыт. Най-Лим вскинул руку, и в ладонь лег принесенный ветряниками из Ирия цветок калужницы, ярко-желтый, как пробуждающееся светило, — привет от Стрибы. Най-Лим прибрал его за пазуху и толкнул коня в бока, ускоряя шаг. Впереди их ждал долгий путь. *       Над пробуждающимся Ирием жарко разгоралась заря, уверенно и быстро весна вступала в свои права. То сладко, то горько пахла смола набухающих почек. Зоря закрыла глаза и глубоко вдохнула полный пробуждающейся жизни воздух. Сегодня был особый день. И не только потому, что Най-Лим тайно покинул Ирий, а еще и потому, что сегодня открывался Большой Весенний Торг. Несмотря на столь раннее время, Завеличье уже кипело. Собирались лавки, устанавливались шатры, доносились нескладные звуки распевающихся дудок, прибывали обозы.       Этой весной в город торговцев и ремесленников не пустили, всем пришлось остановиться на противоположном берегу реки Великой. Не всем такое пришлось по нутру, кто-то даже принялся выказывать свое недовольство открыто, но довольно быстро все успокоились и занялись делом. Ворчи-не ворчи, а закрыл свои ворота Ирий не без причины. Это понимал каждый.       Зоре же такая прогулка была только в радость. Широкий и длинный мост перекинулся через реку, связав оба ее берега. Этот мост сотворила Дана незадолго до того, как покинула Родовы Земли. Созданный не из дерева и камня, а из вод реки Великой в ясную погоду он сиял едва ли не ярче солнц на главных воротах Ирия. Будто хрустальный, но совсем не хрупкий и не такой уж прозрачный. Но утро выдалось таким ясным, что сквозь мостовую толщу просматривалось неспешное течение реки. Остановившись посреди моста, в самом его высоком месте, Зоря развернулась к реке лицом и, устремившись взглядом вдаль, взялась обеими руками за гладкий прохладный поручень. Ветер раздувал её белокурые волосы, отчего усерязь качалась и позвякивала. Лиалин обнял ее со спины, закрывая собой. Зоря отпустила поручень и накрыла его ладони своими.       — Я знаю, ты беспокоишься о Най-Лиме. Если бы не я, ты бы ушел с ним, — тревога, мучившая ее не один день, наконец, облеклась в слова. Но Лиалин только обнял ее крепче и коснулся губами её виска. — Я намеренно смолчала, сделала вид, что не вижу и не понимаю ничего. Но я …       — Ты так много успела надумать? — прервал он ее сбивчивую речь. — Да, я тревожусь о каане, но и в мыслях не было уходить с ним. Без меня он доберется до угедов намного быстрее и безопаснее.       Подняв голову, Зоря попыталась заглянуть любимому в глаза.       — Так ты тревожишься о …сестре? — на сердце необъяснимо полегчало. Лин хмыкнул в ответ, соглашаясь, при этом слове брови его чуть нахмурились.       — О Нияне способен позаботиться Най-Лим, о Варкуле — твои братья, но о моей сестре — только я. Чего жаждет Хёлль — не великий секрет. На его прощение и снисхождение я не рассчитываю, но сестра… Иногда мне кажется, что она стремится к тому же к чему и я. Быть вольной, быть собой. Иногда мне кажется, что нам с ней достаточно просто поговорить, и всё уладится. Что всё, ею свершенное, лишь от непонимания. Что всему виной наш с ней отец. И я очень хочу, чтобы это оказалось именно так. Мы с ней почти не знаем друг друга, но она всегда была ко мне добра… Это рождает во мне сомнения. Зоря молча откинулась ему на грудь. О чем тут говорить? Это внезапная его тоска была ей понятна. Самолично она ни разу не сталкивалась с юдой. Но и рассказов Велира, Зирфы и Немизы ей было достаточно. Впрочем, Лиалину, на самом деле, тоже. Однажды брат и сестра неизбежно встретятся вновь. А что будет дальше… Время покажет. Зоря задумчиво поглаживала его ладони, наблюдая за течением воды и снующих вдоль берега людей, и вдруг указала взмахом руки на Завеличье:       — Смотри, некоторые лавки уже открыты. Пойдем, посмотрим?       Торговые ряды, еще полупустые, уже оживлялись голосами зазывал. Лиалин бесцельно бродил меж ними, пока не дошли до лавки со сладостями, а напротив — с узорочьем. Заметив его заинтересованность, смуглокожий торговец-приморец принялся спешно выставлять лотки с вымоченными в сладком сиропе крупными бутонами цветов, засахаренными орехами ногёль, тягучей как смола сластью из сока тамариска, яиц, орехов, цветочной воды. Чем больше появлялось лотков, тем ярче светилось любопытство Зори. Вот мотки из хрупких сладких ниток, а там медовые шарики. А еще мягкий разноцветный студень, посыпанный молотым сахаром.       — Пробуйте, дорогие, пробуйте! — с улыбкой предлагал торговец, протягивая тонкие палочки.       Решив не отказываться, Зоря наколола один такой мягкий кусочек на палочку и отправила в рот. Сладко. Нежно. Что-то подобное в далеком детстве привозил каан Саттар для ее сестер и матушки. Зоря помнила тот красивый ларец и цветочную сладость во рту. Но сейчас было намного, намного вкуснее. Глядя, как она старательно пережевывает кусочек, как слизывает с губ сладкую пыль, Лин не удержался и коснулся большим пальцем ее щек.       — Ты испачкалась, — подошел так близко, что подними Зоря голову чуть выше и поцеловались бы. — Сладкоежка, — шепнул на ухо, коснувшись губами волос.       Щекотно.       Озорно сверкнув очами, Зоря и не думала отвечать ему, только потянулась за следующим кусочком.       — Сложи нам этих, этих и тех, — оторвавшись от любимой, Лин обратился к приморцу, совершенно не замечая множество горящих любопытством глаз, следивших за ними с Зорей. Радостный торговец принялся упаковывать сласти в свертки. — Мы будем напротив, кликни нас, как соберешь.       Взял Зорю за плечи и развернул к лавке с узорочьем.       — Ты только глянь на них! — ткнула локтём в бок соседку одна из водопрях, что шли мимо к берегу с корзинами и мешками полными грязного белья, и сверкнула жадными до сплетен глазами. — Глянь, а! Совсем стыд потеряла! Милуется у всех на глазах, а еще кайсарова сестра!       — А чего им не миловаться? — хмыкнула в ответ соседка, и неприятно поморщилась — бок от тычка разболелся. — Он — муж, она — жена. Никакого сраму. Одна красота. А коль завидно, своего кликни и тож помилуйся. Мы поглядим. Не осудим, но обсудим.       От ее слов молодухи рядом захихикали, а потом и вовсе захохотали в голос.       — Ой, обсудим! Ой, обсудим! Только муженек-то у Власты нечета Зориному. На Зориного как посмотришь — сердечко в груди так и забьется — до чего пригож. Хоть и смотрит на нее одну, а мы не гордые — сами на него поглазеем. А у Власты? — и снова хохот. — Плюгавый, и рожа вечно кислая, будто щавелю объелся!       — И что с того, что Зорькин красив?! — зло и обиженно крикнула водопряха, звонко ударила крученой простыней по воде, окатив ледяными брызгами и себя, и соседок. — Безродный, как бродячий пес — приблудный! Что взять с красоты этой? Не наешься ею и зимой - не согреешься!       — Ой, Власта, согреешься, — снова хохот полетел над рекой. — Ой, согреешься…       Прекратив любоваться колечком, Зоря вернула его торговцу и обернулась, окинув шумных водопрях нечитаемым взглядом. Те разом притихли. Крепко сжав руку Лиалина, Зоря быстрым шагом повела его от них прочь.       — Не понравилось колечко? — широко улыбаясь, нарочито удивленно спросил Лиалин. Ему и впрямь было необъяснимо весело. — Погоди, а сладости!       На ходу расплатился с торговцем и забрал свертки. У самого моста Зоря вдруг остановилась, выпустила его руку и всем телом обернулась к нему лицом. От смурного взгляда и нахмуренных бровей, Лиалин заулыбался еще шире, притянул Зорю в свои объятья, укутав своим плащом. Согревшись и успокоив сердце, Зоря подняла свое лицо к нему, как подсолнух к солнцу.       — Хочу Велимудра навестить.       — Хорошо, — больше ничего не спрашивая, согласился Лин.              Встретил их знахарь с радостью, пирогами и узваром из трав и ягод. И грязным бельем. Усмехнувшись совпадению, Лиалин оставив Зорю со старцем, а сам ушел на реку с бельем один. Ледяная вода его не пугала и рук не морозила. Скинув плащ на ветки, он поставил белье размокать прямо в воду прямо в корзине, чтоб течением не унесло. Сам же вернулся в избу знахаря.       — Ты почему в одной рубахе? Где твой плащ? — Зоря тут же накинула ему на плечи свой платок и крепко обняла, желая согреть. Это оказалось так приятно, что у Лиалина пропало всякое желание что-либо объяснять. — Пойдем скорее к столу.       От аромата пирога у нее закружилась голова, а голод проснулся такой, будто дня три уже ничего не ела. Но стоило вдохнуть запах узвара, как замутило так, что голод разом отступил.       — Я на воздух. Подышать мне надо. Душно здесь, — и выскочила за дверь.       Всё бросив, Лиалин кинулся за ней. Велемудр поднялся было с лавки, но передумал и сел обратно, занятый своими мыслями. Потом вдруг качнул головой, усмехнулся и растерянно пожал плечами. Вздохнул, хлопнул по коленям и поспешил на крыльцо. Успокоить их надобно, чтоб суету не наводили. Ну, понесла Зоря, чтоб ж тут диковинного.       — Что значит, понесла? — переспросил Лиалин, искренне не понимая, о чем толкует знахарь. Зоря же радостно и недоверчиво прижала ладони к животу.       — Дите у нас будет, — негромко пояснила она. И растерянно ахнула, когда Лиалин вдруг опустился перед ней на колени и, обняв обеими руками, уткнулся ей в живот. — Вставай же! Вставай!       И он встал, подхватил на руки, занес в дом, а сам ушел на реку. Он и раньше стирал белье, помогал матушке. Отбивал камнями грязь, полоскал в течении, отжимал. Но в этот раз Лин будто сам себя не чуял — скручивал простыни до треска. Стряхивал с гулкими хлопками. Оставаться собой, быть любимым, стать отцом — путь не предназначенный для него, но такой желанный. Однажды, в лесной избушке он выбрал его. И с тех пор каждый день двигаясь вперед, он прикладывал неимоверные усилия, чтобы не свернуть. Каждый проделанный шаг навечно оставался таким во времени, и обратного пути теперь просто не было.       Закинув чистое белье в корзину, Лиалин вдруг широко раскинул руки и рухнул в тающий под жарким солнцем снег. Сжал в ладонях полные хрустящие пригоршни. Талая вода потекла по горячей коже. Над ним разливались ослепительно голубые небеса — совсем как Зорины глаза. Это прекрасный мир. Это чудесный мир. *       Тихая песня разливалась по стенам, лавкам, густым киселем заполняла воздух, убаюкивала. Девичьи тонкие пальцы лучше гребня неспешно и ласково расчесывали-наглаживали черные кудри Лиалина, приклонившего свою голову на Зорины колени. Веки закрывались сами. Тяжело и сладко. В песне любимой ему слышался шум дождя в ночном летнем лесу. Может, и пела она совсем не о том, но сонные видения уже укутывали, опутывали его, растекаясь вместе с песней над Ирием.       В своей избушке с тяжким вздохом Прове задернул занавесь на окне, окинул усталым взором своё одинокое жилище и, с трудом переставляя ноги, побрел к полатям. Он устал, очень устал. И хоть его давно не посещали видения, присутствие сайрийца в Ирие давило на него неподъемным гнетом. Как другие этого не ощущали? Вдруг ему послышалось, будто за окном начался дождь да такой сильный, что барабанил по крыше, бился в окно, стучал по листве. Листве?! От небывалого удивления, Прове аж подпрыгнул и поспешно распахнул окно, желая проверить. Но будто распахнул дверь в другой мир. От самой его избушки и сколько хватало глаз — простирался густой лес. В небе светила огромная полная луна. В ее свете бесчисленными искрами сверкали на ветвях и траве капли дождя. Старец испуганно разинул рот, как услышал быстрые шаги и вскоре увидел тонкий девичий стан в одной исподней сорочке, объятый туманом. Вокруг стояла тишина. Тьма и белизна. А луна в небе будто покатилась за девицей, подобно колесу, набирая разгон и стремительно меняя цвет от бледно-желтого до бурого и черного. И вдруг всё вспыхнуло багрово-красным. Словно кто раздул огромное пламя. В его треске и в сполохах Прове слышался холодящий кровь смех. Этот смех становился всё громче, сливаясь с вороньим криком.       Внезапно став легким как перышко, Прове взмыл в небо, и оттуда с высоты, он видел, как бежит по лесу белокурый девичий силуэт, так похожий на Зорю. Девица явно кого-то искала в этом ночном лесу, звала. Но Прове всё никак не мог разобрать — кого. Он слышал только заглушающий всё и вся смех и воронье карканье.       — Ты беги, беги! Беги ко мне! Он у меня! — Смешиваясь с туманом, тьма становилась всё гуще и ближе. — Он мой. Всегда мой! Он принадлежит мне и отцу!       Девица вдруг остановилась, по тому, как она озиралась и убирала с лица растрепанные волосы, — было видно, в каком она отчаянии. Прове видел, как она в слезах, что-то кричала в полыхающее небо, но слышал лишь шум леса.       — Не догонишь, — листвой шумел лес. — Он не будет твоим. Покуда на то воли моей не будет! Хочешь его? Тогда чья ты? Решай…       И вмиг всё исчезло, как ветром сдуло, только от распахнутого окна тянуло весенним ночным морозцем. Трясущимися руками Прове плеснул себе стакан браги и одним глотком его ополовинил. Только после этого колотун утих.       — Убить, изжить его надобно! — с безумным блеском в глазах зашептал Прове. — С ним одним то сладу нет, а с двумя и подавно не справиться.       Постукивая зубами, старец забрался на полати, натянул к подбородку одеяло. Двое… двое… Кто та, что смеялась и Зорю к себе манила? Это о ней говорил загорский лучник Немиза? Кто она? *       Опустевший дом страшил Иригана. Да, Зирфа позвала его к себе, и даже Велир вызвался помочь перенести небогатый скарб, но Ир отказался. Он видел, что Зирфа искренне приняла его как брата, сумев, наконец, преодолеть собственное отчуждение и предубеждения, но ему было всё равно. Не было в его планах оставаться в Ирии. Кровь бурлила вовсю, а от чего — сам толком не понимал. Оттого что брат с собой не взял? Что, будто отмахнувшись, оставил в безопасном месте, как оставляют женщин и детей, уходя в бой? И всё же Ириган понимал, почему. Пусть и не по линии старого Ар-Вана — Чаддара — но он наследник, часть Большого Шатра. Най-Лим видел в нём не только брата, милого сердцу, но и в случае неудачи их похода — будущего каана. Только вот Ириган эту неудачу брать в расчёт не желал, как и не желал власти над народом Великой Степи. А потому и перебираться в дом сестры, чтобы быть у нее под постоянным присмотром, не стал. Плотно запахнув слева направо зимний стеганый дэли, Ириган застегнул его у ворота, обмотал себя широким поясом, занырнул в нагретые у печи меховые сапоги, закинул на плечо узел с едой и вещами и глубокой ночью покинул дом. Его тревожило, что он отстал от брата в целый день, но если спать мало и двигаться быстро, то можно было нагнать отряд уже через пару дней. А в то, что он их в горах отыщет, Ир не сомневался. *       Беспокойное ворчание давраха разбудило Лиалина.       — Спи, Друже. До рассвета еще далеко, — хотел дотянуться до зверя, но тот сам ткнулся ему мордой в ладонь и тихо заскулил. Лиалин нахмурился и, осторожно спустив Зорину головку со своего плеча на подушку, приподнялся на локте, склонился к давраху.       — Ты чего, Друже?       Зверь подошел ближе, заглядывая человеку в глаза, тревожно задышал.       — Хочешь уйти? — недоверчиво спросил Лин. Сердце болезненно и тревожно кольнуло. — Почему? Ты оставляешь меня? Уходишь к ней?       Каждый его вопрос звучал всё тяжелее, но даврах не дрогнул, только подошел еще ближе. Настолько, что его дыхание, касалось лица Лиалина. Лизнул протянутую ладонь. И боль в сердце отпустила. Нет, он всё также верен своему человеку. Лин вздохнул, с усмешкой потрепал косматую звериную голову, прощаясь, и открыл дверь.       — Береги их. Как меня берёг. И не смей оставлять меня навсегда. Как же я без тебя буду? — усмехнувшись, сглотнул нежданно появившийся в горле ком.       Зверь глухо порычал, ткнувшись в бедро, дождался, пока хозяин вернется в дом и затворит дверь, и скорой рысью помчался по темным улицам к тайному лазу под городскими стенами.