Их назовут богами. Книга 1. Седьмая Башня

      Весенние ночи дышали сладостью и свежестью. Даже дожди, что после вечерней зори стучали по крыше, казались тёплыми. Марьяна приподнялась на локте над мужем, потянула к себе белую занавеску на окошке. Полное звёзд небо дышало спокойствием, тёмное и сияющее, только далёкое алое зарево разливалось над лесом. Не спалось. Непонятная тревога сжимала грудь весь вечер. Даже лес казался ей сегодня слишком тихим. Почти бесшумно покинув постель, женщина накинула на плечи тёплый платок и выскользнула в сени. Она и сама не могла понять, что за странное любопытство её влекло, но справиться с ним была не в силах. Ноги сами несли её к тропе, что вела к речке Искристой. Ну и что, что далеко, зато с берега степь видать и становища. Да и диковинные сполохи как раз с той стороны разливались по небу. Вот только как ни старалась — совсем не могла рассмотреть в темноте нахоженую широкую тропу.       Что же такое… не лес, а частокол! — Марьяна в изумлении шарила мёрзнущей ладонью по плотно сдвинутым шершавым стволам.       Холодные, мокрые от ночного дождя ветви вдруг дружно потянулись к женщине. Но не схватили, а осторожно и настойчиво принялись подталкивать обратно к дому, вынуждая пятиться.       — И правда, чего это меня ночью в лес понесло, — испуганно раскланявшись деревьям, будто людям, Марьяна поспешила обратно в дом и плотно затворила за собой дверь. Забралась к мужу под бок.       Не открывая глаз, Борум повернулся с боку на бок и подгрёб к себе жену, как кутенка.       — Чего руки холодные? И мокрая вся. Зачем на двор ходила? — спросил шёпотом.       — Спи, — также тихо ответила Марьяна и, уткнувшись в широкую мужнину грудь, закрыла глаза.       От печи дышало жаром и от Борума тоже. Вслушиваясь в мерное, сильное биение сердца мужа, Марьяна и сама успокоилась. Убрав с лица ещё мокрые пряди, она осторожно обернулась через плечо и задумчиво взглянула на спящего на полатях сына. Маленькая ручка свесилась вниз, а чёрные кудри упали на бледное личико. Глубоко вздохнув, женщина закрыла глаза до самого утра.       «Кипучим молоком клубился по ночному лесу белёсый, будто светящийся, туман.       «Где ты?» — качались, скрипели ветви.       «Где ты?» — шелестела листва.       «Где ты?..» — шептало вслед за ними эхо.       — Кто ты? Кто зовет меня? — громко откликнулся Лиалин. Он совсем не боялся темноты: что ночью, что днём лес это просто лес, один и тот же. — Сама покажись!       Но никто ему не ответил, только ветер поднялся сильнее, раскачал дерева. Те заскрипели протяжно, перебивая зов. Запрокинув голову, Лиалин смотрел, как раскачиваются косматые верхушки. Этот сон уже не впервые снился ему. И Лин точно знал — это всего лишь сон. Но сначала в нём был лишь едва заметный туман, что становился от сновидения к сновидению всё гуще. А потом появилось эхо, почти неслышное, как шёпот. Теперь же оно разливалось девичьим голосом по ветвям и тропам, манило, звало.       «Отзовись… Покажись…».       — Сама покажись! — закричал Лин ещё громче. — Что ты всё только ходишь и ходишь? Прячешься? Лябзя!       Лес вдруг озарился таким ярким светом, что Лин невольно прикрыл глаза рукой…       — Сынок! — полетело птичьим щебетом по ветвям. — Сынок…».       — Просыпайся, моё солнышко, — Марьяна звала сына, ласково перебирая его чёрные кудри, пока он не открыл сонные глаза цвета Анзалового моря.       — Мама, — перехватив её ладонь, Лиалин вдруг прижался к ней щекой и тихо повторил: — Мама.       От этого сердце Марьяны сдавило больно и сладко, и ночной страх совсем развеялся, будто дурной сон. Чтобы не расплакаться, она шутливо пожурила сына, назвав засоней, и поторопила подниматься.

***

      С высоты холма было хорошо видать, как над озером клубился белый, плотный, как молоко, туман, расползаясь по берегу меж кустов и травы. Совсем как во сне. Лиалин нахмурился и прибавил шагу, чтобы догнать отца, уже скрывшегося за деревьями. Необъяснимая тревога и вместе с тем ожидание чего-то неизведанного теснили грудь. Но ничего так и не случилось. Когда они, наконец, вышли к озеру, тёплый ветер совсем раздул туман, открыв мальчишескому взору яркую зелень прибрежного луга и сверкающую разноцветными огоньками от небесного рассветного зарева водную гладь, окаймлённую кустами ракит.       Лиалину нравилось рыбачить с отцом — здесь или на реке Искристой — не имело значения. Нравилось смотреть, как, закатав рукава белой рубахи, отец тянул из глубин сеть, как вздувались жилы на его могучих руках. И Лиалин всегда крутился рядом.       В этот раз, привязав лодку ко вбитой в дно жерди, торчавшей из воды у густой тёмно-серебристой осоки и мохнатого рогоза, Борум впервые взял парнишку с собой на воду. Лиалин пыхтел, сопел, но тянул молча, не отпускал. Крупный пот градом катился по горящему от натуги лицу. Чёрные кудри крупными кольцами прилипли к мокрому лицу и шее. Тяжело. Будто не рыбой, а камнями сеть полна.       — Давай дружно! Взяли! — пряча улыбку в бороде, подбадривал сына кузнец.       И уже когда на отлогом береге они вытряхивали в песок и траву полную рыбы сеть, он обернулся и благодарно махнул озерной глади.       Скидывая трепещущую рыбу в мешок Лин с удивлением поднял на отца глаза, затем перевёл взгляд на озеро, но так ничего и не увидел. Не заметил, как из кустов за ним наблюдали две пары глаз.       Затерявшись в осоке, Дана с недоумением обернулась на подругу — зеленоокую берегиню, но та только рассмеялась и ушла под воду с головой.       — Руана, ты же их чуть не утопила! — пройдя сквозь водяную заграду, Дана оказалась в своих подводных хоромах.       — Ну, не утопила же, — равнодушно пожала плечами берегиня, отчего волосы-водоросли зашевелились на плечах, будто живые. — Чего тебе дался этот мальчишка?       — Разве ты не видишь? Он весь светится, — глаза Даны сияли восторгом. — Он не такой, как ты или я. Его защищает сам лес!       Впервые они увидели мальчишку три весны назад, когда тот пришёл вместе с отцом на озеро. Бородатого родовича берегиня узнала первой, вспомнила, как тот дом недалече ставил. Один. Без помощников. Руана тогда ещё удивлялась, зачем кому-то в такую глушь забираться. Да ещё и одному. Но вышло, что нет, не одному. Однажды родович привёз в лес жену и маленького сына. С того дня всё изменилось. Лес изменился тоже. Казалось, что мертвел, но нет. С ним и живностью в нём творилось нечто иное. Особенно страшно было по первости, ночами девушки даже ступать на берег боялись. А потом всё разом стихло, улеглось, как взбаламученный ил на озёрное дно. Только люди перестали в лес захаживать. И стало тихо.       — Потому что он его меняет. Ты не чувствуешь? Его свет смертоносен. Он опасен, Дана! — Руану пугало и злило, что подруга будто намеренно не замечала очевидного. И ещё больше то, что сама она при встрече не могла отвести от мальчишки взора. Он неудержимо тянул к себе и каждый раз берегине хотелось сделать для него что-то… хорошее, чем-то одарить. Поэтому она загоняла рыбу в его сети. Но, злясь на себя за слабоволие, загоняла столько, что едва не топила лодку или не рвала сеть.       — Рядом с ним мы становимся сильнее, — Дана легко повела рукой и на ладони покорно завихрилась воронка из крошечных сверкающих капель. Девушка покачивала рукой и воронка послушно следовала за её пальцами, кружилась, плясала. А потом рассеялась по желанию хозяйки. — Ты и сама это подмечала не раз. Он диво как хорош, Руана!       — Рядом с ним мы теряем разум! Ты и я! — окончательно разозлившись, Руана выскочила за заграду и стремительно поплыла к берегу. Прочь. Сейчас она не готова была спорить. Нужно было время, чтобы успокоить разбушевавшийся в сердце тёмный огонь.       Оттуда, с дальнего берега, она смотрела, как кузнец забросил под завязку полный свежим уловом мешок себе на плечо, потрепал сына по чернявой голове и направился по нахоженой тропе обратно в лес. Мальчишка бросил последний взгляд на озеро, отчего Руана невольно качнулась вглубь ракитовых ветвей, чтобы спрятаться, и поспешил за отцом.

***

      Снежные зимы предгорья неспешно сменялись жаркими и яркими летами, а затем горы вновь седели и укутывались в глубокие снега. Больше всего Марьяна любила вёсны, когда степь становилась то алой, то пестрой от буйного многоцветья, а склоны гор покрывались аметистовой дымкой расцветающего сладко пахнущего кустарника.       О том, что же за зарево полыхало в небе той странной ночью, когда двигались дерева, женщина узнала ещё до того, как они с Борумом добрались до заставы Загорье. То там, то тут им в пути попадались развевающиеся на ветру белые полотнища: на гэрах, жердях, деревьях. Марьяна всё встревоженней поглядывала на мужа, а тот косился хмуро на будто опустевшие становища и деревни да тихо понукал коня. Пополудни остановились они в одной из деревень воды набрать да людей поспрашивать. Там-то им и рассказали, что за горе залило белыми слезами степь. Оказалось, что молодой каан Саттар внял мольбам предгорцев и решил приструнить тварей лесных, что местных жителей в страхе держали и в лес не пускали, и с отрядом сунулся в самую чащу, да ещё и на вечерней заре.       — Что уж случилось в том лесу, — разговорчивая молодуха торопливо поправила выбившиеся из-под платка волосы и заозиралась по сторонам — не подслушивает ли кто, — никто не знает, но погибли все. Все до единого, кто был с кааном: и кметы, и кешики, и друг его близкий Арш-Авар. Вот уж грозный был. И сам могуч, и конь под ним такой же. Видала я их раза два. Его и каана Саттара. А собой хорош-то как был каан! А всё одно — пеплом и землёй стал. Вот уж беда так беда, — и понизила голос до шепота. — Но для таких, как мы, что перебрались сюда с Родовых земель, даже лучше, ведь больше сыновей-то у туташнего кайсара нету, только дочка. И старик выдал её за нашего… — замешкалась, вспоминая, — побратима Перунова, Траяна. А наречёного жениха — Нияна, значит, вместе с сестрою младшей Ниамой выслал в Загорье. Вроде как воеводой назначил, но все понимают, что молодца просто отослали из Стана подальше. Как говорится, с глаз долой — из сердца вон. Вот как бывает-то. Степняки, оно, конечно, горюют и ропщут, но потихоньку, — многозначительно покачала поднятым пальцем. — Не заведено у них супротив Большого Шатра открыто говорить. Но всё ж находятся те, кто хотел бы видеть Нияна новым вождем. Вроде бы и справедливо, ведь сайрийские твари в ту ночь сгубили и его отца, и брата старшего… Да и дочке вождя он был люб. Но старому вождю, видать, виднее. Сын-то его сестру наших кайсаров себе сосватал да в жены взять не успел. Ну, вот старик, видать, так и решил, народы другим союзом породнил. Смутные времена настали, беспокойные. Не будет добра от таких дел, носом чую… Ну, да я вам ничего не говорила…       Удручённо покачав головой, будто сопереживая общему горю, Борум отвернулся от женщин и цепким взглядом окинул деревню. Нарастающая в сердце тревога торопила поскорее покинуть эти места. Нет, на заставу они в этот раз не поедут. Домой надо вернуться. Права молодуха, смутные сейчас времена, лучше осенью вернуться, когда всё поуляжется. Будто услышав его тревоги, селянка принялась отговаривать их ехать в Загорье. Мол, никакого торгу там не будет, не до того всем. А сама то серёжки разглядывает, то к накосникам тянется. Марьяна быстро смекнула, к чему бойкая собеседница ведёт и сама предложила обмен на вотолу, сукно, пестрину, водмол и зендянцю. А когда та потянулась к серебряным парным височным кольцам, похожим на восходящие солнца, и спросила цену, то Марьяна только головой покачала:       — Таких больше нигде не сыщешь. Деян только одни такие сделал. Не продаются они, но на цатру обменяю.       — Так это… — женщина с досадой закусила губу. Где же она цатру найдёт? Тут на всю округу только одна мастерица и есть. И та степнячка. И цену берет немалую. — Я же не себе, я сестрице…       — Так и я не себе, — понимающе улыбнулась Марьяна. — Ты сестрице украшение, а я сыну рубашку тёплую сошью, мягкую да тонкую.       Видя, что бывшая родовичка замерла в нерешительности столбом, Марьяна сделала вид, что убирает всё обратно. Молодуха всплеснула руками и крикнув, чтобы дождались её и никому не продавали кольца, умчалась прочь.       Покинули они деревню ещё до вечерней зари, обменяв украшение и оружие на ткани разные, крупы, муку да утварь, даже обувку на вырост раздобыли. Случайная их разговорчивая знакомица сильно им в этом подсобила, народу созвала столько, что не всем хватило. Пришлось Боруму и Марьяне обещать вернуться ещё. Переглянувшись, просто подарили ей кольца височные. И распрощались. Молодуха, счастливо прижимая подарок к груди, махнула им во след рукой и только тогда поняла, что не узнала, откуда кузнец Деян родом, и где живёт сейчас.       Яркая и скорая весна сменилась жарким летом. Даже в лесу порой становилось душно. В такое время Борум уходил к дальнему болотному озеру за болотным железом. Там, у речной протоки, возле огромного сруба-колодца, врастала в землю двускатной крышей у него избушка-времянка. И там же в сыродутной печи до первых холодных осенних дождей Борум выветривал, обжигал, измельчал, промывал, просеивал, чтобы потом из полученных заготовок всю зиму ковать орудия и оружие. Жизнь в лесной чаще текла тяжелее и медленнее. Но даже уставая до тошноты и грязным падая на соломенник, ни мгновения Борум не сожалел о своём решении.       И уж тем более о нём не сожалела Марьяна. Дитя, что принёс однажды ночью в их дом Борум, росло не по годам понятливым и старательным. Всё в его руках спорилось. И воды натаскает с колодца, и со скотиной поможет. А животина при нём ведёт себя смирно, даже коза бодливая и оба сырыка.       За три года хозяйство их разрослось грядками, стайками, животиной разной некрупной. Где ж её, крупную, в лесу выходишь? Но стоило Марьяне мужа попросить вырубить деревья по краешку поляны, чтобы простору добавить, как деревья зашевелились и расступились сами, давая женщине такой простор, что та только руками всплеснула и, ослабев вдруг ногами, уселась на крылечко.       — Лес-то наш и впрямь живой! — И страшно ей было в то мгновение, и чудно, и радостно.       В этой чаще лесной всё сбывалось, как Марьяне желалось. Теперь она не чужому, а своему дитя кудри частым гребнем по утру расчёсывала. Не чужому, а своему рубахи шила, лазоревой нитью ворот вышивала. И пусть без подруг, без Коловрата, без большого дома с широким крыльцом, но так хорошо, так счастливо здесь жилось Марьяне, что, будь её воля, всем бы рассказала о счастье своём.       А когда багряные листы ардр свернулись в длинные мягкие иглы, готовясь к зиме, в кузнице Борума вновь разгорелся огонь, и размеренная жизнь их маленькой семьи вновь пошла своим чередом. За лето мальчишка вытянулся и, хотя был ещё худой, как веточка, сила в руках уже имелась, а потому, глядя в молящие и горящие глаза сына, Борум не смог ему отказать. Кузнец усмехнулся в бороду, потрепал курчавую мальчишескую голову и уступил.       — Держи молоток свободно, — Борум поднял руку, показывая сыну, как деревянная ручка почти болтается в широкой ладони, будто игрушечная. — Вот так. Поймай равновесие. Если будешь напрягаться, то рука быстро устанет. Да и хватит тебя не надолго. Руки будут болеть, ноги будут болеть. Голова тоже… Молоток должен отскакивать от наковальни. Он — продолжение твоей руки, её часть.       Последовав совету отца, Лин ослабил захват и ударил снова. Звон вновь наполнил кузницу, но руке больше не было больно. С довольным видом Борум смотрел, как сын ещё неумело, но с живым огоньком в глазах, бил по раскалённой заготовке. И от этого сердце кузнеца тоже становилось горячим и плавким. Ни тогда, когда завернул его в свою рубаху, ни тогда, когда мечущегося в необъяснимом жаре вывез из деревни, ни даже когда брал с собой на рыбалку или за дровами, Борум не называл его в своём сердце сыном. Но сейчас… Так вот оно каково — быть отцом. Он перехватил у Лина хваты с пышущим жаром куском.       — Железо лишь кажется неподатливым и грубым, но добавь немного огня, и оно станет мягким. Если тебе покажется, что оно упрямится, не слушается, не сердись на него, не колоти в гневе. Прояви терпение. Помни, металл разный, и каждому — свой жар. Я научу тебя, как превращать жёсткое в мягкое, а затем мягкое в жёсткое. Смотри. Вот так. На, пробуй сам.       Металл поддавался непросто, да и силы в руках мальчишки не хватало. Но всему своё время. И терпение.

***

      Первый снег бодро хрустел под колёсами телеги. Острые сверкающие пики Зеретарских гор высились, подпирая небо. Впереди зима, надо запастись крупами, мукой, да много всего надобно.       Но предгорье вновь встретило их белыми полотнищами. В недоумении Марьяна смотрела по сторонам: это так долго степняки горюют по каану?!       — Старый вождь умер — Ар-Ван Чаддар. Страшное творится в степи. Вечерами из дому выходить боязно, — шёпотом делились с ними новостями местные.       Предгорье полнилось тихими и громкими сплетнями, пересудами и недовольствами. А как иначе? Старый вождь внезапно скончался, и светлоглазый иноземец стал новым Ар-Ваном. На Кур-тае никто против воли ушедшего Ар-Вана высказаться не посмел, тем более, что рядом с Ар-Ваном-чужаком впервые на памяти степного народа села править Ай-Ван Мин-Лиам. А за ней незыблемой скалой встал её брат по материнской линии Мин-Таши, будущий вождь племени солто — крупнейшего и сильнейшего из племен Великой Степи. Именно это необычное решение и усмирило недовольство степняков, но…       — Траян самолично приехал за Нияном и Ниамой, чтобы те могли проститься со старым вождём. И самолично сопроводил их обратно. До самой заставы, — в голосе мужичка слышалось нечто поганое и многозначительное. — Говорят, вождь наш новый на сестрицу субаша Загорья давно глаз положил. И раз такой почёт ей оказывает, то, видать, хороша девка, податлива.       — Чего мелешь, пресноплюй! — дородная баба отвесила мужику такой подзатыльник, что даже у Борума шею заломило. — Какой там почёт! Ар-ван наш провожал своих дружей в Родовы земли и этих, опальных, заодно до заставы. Они как раз там все сейчас, прощаются.       Борум нахмурился. Нияна он знать не знал и в глаза никогда не видел, но вот с этим ащеулом и балахвостом Траяном хорошо знался. Да и как не знаться, коли все они — Перун, Дашуба, Траян, Финист, Радогост, Варкула… да всех и не упомнишь — на глазах у него росли, шумные, как стайка воробьиная. Набегаются по полям да лесам, накупаются в речке, а домой ещё не хотят, соберутся у забора и давай галдеть, как птенцы голодные: «Тётка Марьяна, угости пирожком!». А Марьяна никогда не прогоняла, и пирожок в руки сунет да не один, и по голове погладит, приласкает. Ей в радость было.       Вот только сейчас лучше бы им не встречаться совсем.       Но и эти вести оказались не самыми тревожными. Новый вождь принялся с особым рвением искать «сайрийскую тварь», что сгубила каана Саттара, мол, это его нерушимое обещание прежнему Ар-Вану. Стал часто бывать на предгорной заставе, а его люди не хуже даврахов рыскать по лесам, горам и полям, что лишь сильнее ополчило обратившихся зверей против непрошенных гостей. Вскоре лес, в котором жили Борум с семьёй, стали называть Тёмным, потом Хладным, но не от того, что сумрачен и холоден, а от того, что мёртв. Но это было не так. И грибов, и ягод, и живности разной было в нём вдоволь, да и местные в него ходили, кто посмелее. Вот только ни один, кто набрёл, случайно ли или нароком, на дом кузнеца, живым уже не вернулся. Но о том никто не знал, вот и расползались «страшные вести» по степным просторам.       С той поры Марьяна совсем перехотела на заставу ездить, боялась столкнуться с Траяном и дружами его. Узнают ведь! А коли её узнают, то и до сыночка доберутся!       Резкие перемены в настроении жены не укрылись от Борума.       — Ну, чего ты такая стала?       — Какая такая? — прищурилась Марьяна, оборачиваясь на мужа.       — На заставу не только не ездишь, а и говорить о том, что творится там, не хочешь.       Марьяна с силой ударила ухватом об пол.       — Мой! — вскрикнула гневно, будто давно уже думала об этом, и тут же перешла на яростный шёпот: — Мой сын не тварь! Мой мальчик добрый и заботливый ребёнок! Мне жаль их каана, но он сам полез в наш лес! Его никто сюда не звал! И ему ничего дурного наш сын не делал! И если уж говорить от сердца, то лучше он, чем Лиалин! А что даврахи людей дерут… а волки, что ли, нет? А что посевы и скот гибнет — так всякое бывает! Лиалин ещё ребёнок! Он такой добрый, послушный и ласковый! Он не виноват в их бедах! Не виноват! Это не он!       Марьяна в сердцах отшвырнула к лавке ухват и выскочила из дома. В груди клокотало необъяснимое: страх, гнев, отчаяние. Дрожащими руками женщина разглаживала складки на юбке, глубокими вдохами пыталась успокоить яростно колотящееся сердце. Но ничего не помогало.       — Он не виноват в их бедах! — повторяла она едва слышно. — Не виноват! Это не он! Не он! Не он...       Никому и никогда она не отдаст своего сыночка! Уж лучше вообще из леса не выходить. Чем плох лес? Всем хорош! Тихо в нём и безопасно!       Но когда осенний морозец остудил голову, в сердце всколыхнулось сожаление и замешанный на вине испуг. Накричала! Мужу за всю жизнь слова поперёк не сказала, голоса никогда супротив него не поднимала — а сейчас ни за что накричала! От этого на душе совсем муторно стало.       За спиной послышались неспешные шаги, и женщина оглянулась через плечо. Борум, обнимая со спины, укутал жену в толстый платок из серого пухового подшерстка магала и, согнувшись, уложил свою бородатую голову на её плечо.       — Что ж ты, горлица моя, перышки растопорщила, будто орлица? Испугалась?       — Испугалась, — едва слышно отозвалась Марьяна, уголки губ её вдруг дрогнули не то в улыбке, не то в плаче.       — Посмотри на этот Живой лес, на меня и на него — кто ж сумеет одолеть нас? — тихо засмеялся кузнец.       Ожесточившееся было Марьянино сердце вдруг обмякло, успокоилось, и, развернувшись к мужу лицом, она прижала ладони к его могучей груди и, привстав на цыпочках, поцеловала в губы. Борум шумно втянул прохладный воздух, под тихий «ох!» подхватил жену на руки и размашистыми шагами поспешил за птичью стайку.       И до самой весны время вновь потекло размеренно, будто уснуло под снегами до звонкой капели. Зимними вечерами Лиалин допоздна засиживался с лучиной, придумывал и зарисовывал диковинные цветы и листья, а потом Борум воплощал их в железе и свозил на торжок возле Загорья. Всё больше времени Лин проводил с отцом в кузнице, он не ковал мечи и подковы, но диковинные украшения из-под его руки долетали до самого Стана и дальше, вглубь Великой Степи. На отцовских мечах, ярганах и самширах он протравливал сложные узоры. Борум никогда не брал заказов и не принимал приглашений. Многие пытались повторять и с виду казалось, что даже похоже, но стоило взять украшение или оружие в руки и сразу становилось понятно: подделка.       Каждая вещь была доведена до совершенства в мельчайших деталях. Зеркала, кованые фигурные накладки на ворота и двери, украшения, оружие.       Лиалин рос, а вместе с ним росло и его мастерство. Лишь одно у него никак не выходило — маленькая безликая куколка. Когда в очередной раз она полетела обратно в огонь, окутанная едва заметной чёрной дымкой, от которой тревожно затрещало в горниле пламя, Борум успокаивающе положил широкую ладонь на покрепчавшее, расправившееся плечо сына и спросил, что с ней не так. Но Лиалин и сам не знал, не понимал, какой она должна быть, но точно знал — она должна сиять. Ослепляюще белым. А это, как бы он ни старался, всё ещё был просто грубый кусок железа.