Их назовут богами. Книга 1. Седьмая Башня

      Внезапно всё исчезло, будто ничего и не было. Мара медленно разжала опустевшую ладонь, и искоса взглянула на юду: такое застывшее, безразличное лицо — ни удивления, ни страха. Цепкий взгляд Хозяйки медленно изучал пространство вокруг них с юдой. И впрямь всё исчезло. Вот так запросто? Тогда зачем эта чужеродная сила проникла в Навь? Из-за юды? Напасть на нее? Нет. Защитить? Почему тогда не явилась сразу?       Чуть вскинув подбородок Владычица пристально рассматривала женщину перед собой. В их разговоре было что-то, что спровоцировало появление инородной силы. Призыв? Но… Это невообразимо. Мара потерла зудящие пальцы, вспоминая, как подобно растаявшему снегу скверна потоками струилась меж них, тягуче капая вниз, и не достигая земли, испарялась. Будь такая мощь послушна юде, разве стала бы она искать помощи у нее? Мара неслышно цокнула языком и отбросила эту мысль, как нелепую. А вот то, что сила проникла с Мировяза — сомнений не было. Такое не перепутать. Неужели это та самая хворь, что поразила ее мир? Об этой напасти с Мировяза до нее доносились лишь маловнятные шёпотки. Кто-то из умерших говорил про мор скота и рыбы, кто-то стонал о болезнях, доселе невиданных. Гибли целые сёла, становились непригодными пашни и грибные леса. Но что за гниль такая поселилась на Мировязе, Маре так и не удалось узнать. Единственное, что удалось понять — все беды начались в день падения Вечерней Звезды.       — Ты что-нибудь знаешь об этом? Есть что молвить? — Мара, чуть усмехаясь, выгнула бровь.       Юда поджала губы, раздражение вновь пересилило страх. Вопросы, споры, вопросы, споры… А ответов почти нет. Надоело!       — Я могу рассчитывать на твою помощь, Владычица? Ты прочитала меня как раскрытую книгу, знаешь, кем я была и кем стала, чего жаждет мой светич. Вся моя боль, все мои тайны и чаяния теперь открыты тебе. Ты узнала, что хотела?       Женщина смотрела на Хозяйку Нави открыто, почти с вызовом. Да, Мара узнала многое, даже то, чего юда не хотела бы, чтобы кто-то знал. Да, она определённо догадывается, что всё это связано меж собой. Да, в минуту отчаянной слабости юда вспомнила о брате, и тот откликнулся, пришел на помощь. Как уж он это сумел — придется выяснить позже. Но Владычица не узнала главного. Мысли о Лиалине юда тщательно запрятала в глубине себя. Никаких чувств, никаких размышлений о нём и их связи. У неё должно остаться хоть одно оружие.       Так они и стояли в безмолвии, пока это не надоело Владычице.       — Что ж… Покамест… возьми это. Отпусти, как поймёшь.       Не задумываясь, юда раскрыла ладонь, желая возразить Владычице, но та вдруг вскинула голову, будто кто-то ее позвал, и тут же растворилась в воздухе с порывом ветра, оставив в руках женщины лишь угольно-чёрное большое перо.       Яркие вспышки озаряли Мглистый Бор, и пляшущие тени, вытянувшись, скользили по его Багровым Тропам. Огненные крылья Финиста, широко раскинувшись, обрушили поток пламени вниз, замкнув в полыхающем кольце три оборачивающие души. Бессильный, злобный вой и мольбы о пощаде наполнили Глубинный Чертог. Финист взмахнул рукой — и огненная петля затянулась вокруг душ, связав их по рукам и ногам. В тот же миг в его ладони возник меч, в темных полупрозрачных гранях клинка замерцали отблески пламени. Одна из душ рухнула на колени и в слезах заголосила о раскаянии. Но Финист не замедлил шага, на ходу превращаясь в человека и занося меч для удара. Бессчётное число раз он слышал подобные мольбы — пустые слова. Как бы ни клялись и ни каялись эти души, он видел их истинную суть насквозь: злобу, зависть, жадность, гнев… Именно такие перерождаются в Пожирателей. И лишь близкие к тому забредали на Багровые Тропы.       — Владычица! Молю о милосердии и справедливости! — вдруг вскричала та душа, что каялась в слезах. Меч замер за мгновение до того, как рассек ее надвое. В ужасе душа смотрела, как выгорает алым и осыпается черными хлопьями срезанная лезвием прядь волос.       — О Владычице вспомнила? — равнодушно усмехнулся Финист, склоняясь над женщиной. Огненные крылья, сложенные было за спиной, вновь раскрылись, озарив истинное — перекошенное страхом и алчностью лицо, черты которого потекли как размытые краски. Перерождение уже началось.       Воздух подернуло рябью, и из пустоты вышагнула Мара. Финист выпрямился, развернулся к ней всем телом, опуская меч. Крылья развеялись подобно внезапно погасшему пламени.       — Ты звала меня? — голос Владычицы разнесся тихим шелестом по Мглистому Бору, проникая в каждую травинку, в каждую душу, в каждую тень. По знаку Хозяйки Финист снял с пленницы свои оковы, и рыдающая женщина тут же кинулась к ногам Владычицы. Ледяные пальцы с уже почерневшими и заострившимися ногтями в мольбе потянулись к бархатным сапожкам, расшитым черными и багряными самоцветами. Резким взмахом меча Финист пресек эти попытки. Женщина вздрогнула, непроизвольно отдернув руки, и вскинула было на него взгляд, но вдруг заметила свое отражение в темных гранях. В недоумении она принялась ощупывать свое лицо. А когда пришло осознание — вместо крика булькающий звук вырвался из ее горла.       Легким движением Мара провела ладонью над ее головой, считывая воспоминания, словно из раскрытой книги. В белесом тумане, окутывающем поляну, проступили образы прошлой жизни женщины, видимые только Владычице и Финисту. О, как всё обыденно… Зависть и жадность без причины, ко всем и ко всему. Похоть. Неуемное желание обладать чужим, будь то вещь или сущь. Оно давно проникло в ее кости, заполонило разум. И даже сейчас, ползая на брюхе в слезах, она жаждала Финиста — его самого и его огненных крыльев. Но что еще забавнее — она уже видела сапожки Мары на себе. Её светич то гас, то разгорался заново, но свет его уже был грязным, изгвазданным её ненасытностью.       — Как же тебе нелегко жилось, — Владычица с умиротворением разглядывала полуразмытое лицо. Знакомая маска Пожирателя уже проступала на лике души. Противная до омерзения.       Обрадованная словами сочувствия женщина принялась причитать и каяться еще жалостливее. Но взгляд ее залитых чернью глаз то и дело метался между крыльями Финиста и сапожками Мары.       Темный взгляд Владычицы едва уловимо похолодел. Сколько времени утекло с тех пор, как пришла она править в Навь? Немало… Многое стерлось из памяти, но не та пора, когда она в одиночку зачищала Темный Дол от Пожирателей. Всё, чему когда-то в шуточных поединках учил её Перун, — она применила в бою. И однажды ужас, сковывающий ее сердце при встрече с ними превратился в глубокое отвращение. Тяжко приходилось… А потом в Навь пришел Финист… Он забрал себе это бремя. Он стал ей опорой. Советником. Соратником. И даже утративший память, остался другом. За что Мара была ему безмерно благодарна. Но всё же долг не позволял ей полностью отстраниться: порой она вглядывалась в смятенные души, пытаясь разглядеть в них искру света — понять, можно ли их очистить и подарить возможность на новое начало.       — Ты плела свои сети всю жизнь. Стольких обманула. Столько присвоила. Стольких сгубила. Но всё осталось там. Ничего не удалось забрать в Навь…       — Ничего… Ничего не осталось… Колечко с камушками самоцветными… любимое… У Смилены отнятое… А ещё усерязь с зерном озёрным, горными самоцветами, золотом… — женщина захлёбывалась горькими слезами, как слепая шарила вокруг себя руками, будто и впрямь искала что-то, однако скрытно и жадно при этом облизывала губы. — Всё, что непосильным трудом нажито… Всё заново. Всё заново…       — Есть у меня сокровищница. Для тебя… — едва заметно прищурилась Владычица. — Камни самоцветные там россыпью, наряды из объяри — ворохом… Перо из крыла Финиста пылает на блюде серебряном, — чем слаще звучала её речь, тем шире и алчнее становились глаза перевоплощающейся. — Хочешь, покажу?       — Хочу! Хочу! — вскричала она.       — Так и быть, — смилостивилась Владычица, склонив голову вбок. — Но есть условие, — будешь ты в ней одна-одинешенька. И только тогда сможешь покинуть сокровищницу, когда поймешь важное и вновь позовешь меня.       — Да что может быть важнее твоих сокровищ, Хозяйка?! — напрочь позабыв о страхе, удивленно расхохоталась женщина. — Останусь там навечно! Всё твоё моим станет! Мара лишь усмехнулась слегка на это и перевела свой взор на Финиста. Тот перехватил рукоять меча наоборот и коснулся навершием лба оборотницы — меж бровей появилась огненная отметина. Отныне Финист будет знать обо всех изменениях, что произойдут с душой: к худшему или лучшему. Женщина хотела было отпрянуть, да не не посмела. Пуще неволи жаждала она сокровищ Владычицы. Мара взмахнула рукой, и душа переместилась в бывшую сокровищницу Кастуна. Тяжко ей там будет, но таков её путь. Если не по силам будет ей его пройти… Что ж. Тогда и выбора больше не останется.       — Ну, а ты, молчун? — обратила свой испытующий взор Мара на худощавого мужчину в лохмотьях.       Оборотник затравленным зверем оглядывался по сторонам, видимо, желая удрать. Но куда тут сбежишь?       Финист, не отрывая взгляда от мужчины, легонько качнул мечом, поторапливая его с ответом. Тот, заметив это, сразу же встрепенулся.       — Не вели казнить, о, Владычица, вели слово молвить! Всё сделаю, всё расскажу!       — Не стоит, — равнодушно ответила та и вновь провела ладонью по воздуху. — Я сама посмотрю.       Ветром закрутило, завихрило воздух, тот друг загустел до белого и превратился в молодую уставшую женщину с целым выводком ребятишек. Грязных, болезных, одетых в тряпьё, как и она сама. Сложив руки на груди, Мара молча смотрела разворачивающиеся перед ней и Финистом видения прожитой жизни оборотника. В избе их царила разруха и нищета. А отец семейства за кружечкой крепкой медовухи, радостно прихлёбывая, горланил частушки да песенки в кругу сотоварищей. И так почти вся жизнь пролетела, пока не обрушился на ту деревушку мор и падёж скота. Последние крохи съестного, державшие эту семью и не дававшие им умереть голодной смертью, исчезли.       Мара протяжно выдохнула и взглянула на оборотника.       — Что же ты скажешь мне?       — Это всё из-за падения Вечерней Звезды! Всё проклятый сайрийец, — затараторил мужик. — Из-за него земли начали гнить, скотина дохнуть! И я из-за него же загнулся раньше срока! Если бы времени мне отведено чуток побольше было, всё бы успел. И в порядок себя привести, и пить бросить. Жене бы своей любовь дарил и детям урок… Оборвалось всё, не ждал!..       — Болел ты долго. Загибался медленно. Но лоботрясничать не прекратил. Хоть от того и был твой недуг.       — Как домой не приходил — всё одно! Ты такой, ты — сякой, ты худ да плох, — не внемля словам Владычицы, взахлеб оправдывался оборотник, за малым не с пеной у рта. — Даже возвращаться не хотелось! Хоть бы слово доброе сказала, так я бы и сразу ей всё. И кто ж знал, что после той вспышки в небе всё так худо станет? Никто! Многие не выжили после тех напастей, что она за собой привела.       — Почти все дети твои, кровинушки твои, и жена, добрая да работящая, сгинули не нежданных напастей, а от того, что запасов у вас — сколько сусеки не скреби, и горсти не наскребешь, — ледяным голосом отвечала Владычица. — Если бы не добрый люд, так и старший лёг бы рядом с остальными. От голода сил у него в конце совсем не осталось — одному всё тянуть, вас хоронить. Зима пришла как и положено, вот только не сделал ты ничего для того, чтобы пережить её.       — Не виноват я, не виноват! — потёкшее лицо скривилось в маске искреннего недоумения и обиды от несправедливых слов Владычицы. — Это непогода всё проклятая, дождями посевы залило…       — Довольно, — скучающе протянула Мара. — Слышишь шёпот? — Она чуть повернула голову навстречу потокам ветра. Мужчина же, насторожившись, заводил затравленно глазами. — Это тебя зовут те, чьи души по вине твоей раньше положенного здесь оказались. Может, побыв с ними, ты что-то поймёшь важное для себя?..       Мужчина вдруг сорвался с места и побежал. По Багровым тропам эхо разнесло бессвязные вопли. Яркой вспышкой сверкнул хлыст Финиста, стреножив оборотника. Тот с испуганным криком рухнул на землю и из всех сил вцепился в траву, отчаянно сопротивляясь безжалостной силе, что волоком тащила его обратно к Владычице и ее Стражу.       — Не хочу! Не моя вина! — горько голосил он, пальцы скребли землю, оставляя в ней глубокие борозды. — За что?!       — В Земли без Эха его! — едва прозвучал приказ Владычицы, как Финист с оборотником исчезли. А через мгновение Финист вновь стоил подле Мары, всё такой же спокойный, будто и не исчезал никуда.       Владычица едва удержалась, чтобы не коснуться его плеча для ободрения и поддержки. Земли без Эха — место особое. В Нави, пожалуй, не сыскать обычных мест, но от тех Земель даже у Мары мороз по коже пробегал. Отправляли они туда только те души, что сжирало непонимание собственных ошибок и грехов. Всё случившееся с ними они считали несправедливым, во всем, что не сложилось, как желалось и мечталось, винили других, как при жизни, так и после. Именно это стремление избегать ответственности, перекладывать вину на других — приводило их к перевоплощению в Пожирателей. Блуждая по Землям такие души снова и снова проживали мгновения своих грехов и ошибок, пока не приходили к осознанию и потребности их исправить. Перерождались же они лишь тогда, когда им удавалось все ошибки свои понять и принять, а мгновения сделать правильными. Бывали и такие, к которым осознание так и не приходило. И тогда к ним приходил Финист.       — Кого еще ты поймал, друг мой? — Мара перевела свой безмятежный взор с Финиста на третьего пленника — крупный мужчина, явно воин при жизни, настороженно следил за каждым движением Владычицы. Ни кричал, не стенал, не угрожал. Лишь время от времени едва заметно водил плечами, будто приноравливался к чему-то.       Мара было привычно вскинула руку, вдруг оборотник натужно зарычал, напрягая некогда крепкие руки и плечи в попытке разорвать огненные оковы. Могучее тело принялось втягивать в себя и поглощать сковывающее его пламя, и оно то гасло, то вспыхивало вновь. Каждый новый сполох становился слабее предыдущего. Замерцали подобно горящим углям Багровые Тропы, потянулись кровавыми венами по Мглистому Бору. Веками стелящийся по земле вековой туман рваными хлопьями устремился к оборотнику, сила которого стремительно возрастала. Нахмурившись, Мара знаком приказала Финисту отступить. Таких ярых она уже видала не раз — порычат, побеснуются, как звери дикие и уймутся, как псы дворовые. Надо только объяснить, кто здесь хозяин. В бледной девичьей ладони проявилась резная рукоять длинного изогнутого клинка, похожего на косу. Синим вспыхнула на коже руническая вязь, потекла с руки на лезвие, разжигая его холодным светом. Взорвавшись снопом искр, лопнули огненные путы. Победно взревев, душа метнулась к Владычице, занося для удара формирующийся из силы Мглистого Бора меч.       — Как посмел! — Финист размашистым ударом меча плашмя в грудь отбросил воина далеко назад, к краю поляны. — Перед тобой Темная Владычица!       — Что с того?! — рыкнул оборотник, поднимаясь с земли. — Я видел, как она судит! Я — Фатар! — ударил себя в грудь кулаком — воздух всколыхнуло будто волну. — Я — кешик Стана из отряда ясула Вормира! И я не позволю запирать себя ни в сокровищницах, ни к в подземельях! Мне не нужно такое спасение! — его лицо то размывалось, то вновь становилось четким, когда он обернулся к Финисту. — Ты ведь сам воин. Я вижу. Ты должен знать, что есть дела, которые нельзя оставлять даже после смерти! Мне нужно вернуться!       Впервые за века темный клинок дрогнул. Финист опустил взгляд и в нерешительности оглянулся через плечо на Хозяйку.       — Ты вернешься, — вдруг успокоилась и даже улыбнулась Мара. — Я не собираюсь держать тебя в Нави.       — Ну, нет! — мотнул головой Фатар. — Я в твоих владениях Хозяйка погулял, разобрался что к чему. Не хочу рождаться заново. Не хочу забывать! Я обязан вернуть им долг… Такие как он и она не должны топтать землю!       Мара было решила, что воин застал свою любимую за изменой. Отсюда и жажда мести, но если так — где сердечная обида? Даже у юды она была… Владычица вновь плавно, словно не желая спугнуть дикого зверька, подняла руку, желая прочитать прошлое воина, но тот отпрянул и вскинул меч перед собой. Пространство закурилось темным.       — Не нужно меня читать! Сам расскажу, что пожелаю нужным! Я шел ему помочь! А он убил меня! Я думал смерть — это конец… Но нет! Даже здесь можно стать сильнее! И я стану!.. Я вернусь и отомщу.       — Ты прожил славную жизнь, — выдохнула Мара и её дыхание пуховой периной окутало Мглистый Бор, умиротворяя. — Никто из них не стоит и отблеска твоего светича. Всё завершится и начнется заново, — мягко, как дитя, уговаривала она. Протягивая к нему свою бледную ладонь. — Ну, же, воин. Не глупи… Ты получишь покой и лёгкость. А они однажды тоже придут сюда, и я им воздам по их заслугам, будь уверен…       — Владычица! Я погиб не в бою! Не за Великую Степь и не за Большой Шатер! Меня убил тот, кому я спешил на помощь! И не просто убил! Они глумились над моим телом! — полный душевной боли и гнева крик сотряс Глубинный Чертог, разгорелись ярко Багровые тропы.       «Брам…брам… брам…» — послышалось со всех сторон. Будто сам Мглистый Бор гудел, перерождаясь. Финист вскинул голову, вслушиваясь — не мерещится ли… Такое знакомое… Эхо забытых воспоминаний! Навь всё помнит — и отголоски тех далеких дней взбудоражили сейчас всё вокруг.       — Нет, — едва слышно шевельнулись алые губы. Сердце Владычицы, что давно забыло тревогу, яростно забилось в груди. Пальцы крепко, до хруста стиснули холодную рукоять. Навершие вспыхнуло синим.       Пространство вокруг воина дрожало, вихрилось, взлетало ввысь рваными всполохами черного пламени.       — Ты думаешь, Владычица, я хочу это отпустить и переродиться?! — кричал Фатар, поглощая силу Мглистого Бора. — Я сгнию, а они останутся без кары?! Уповать на твою справедливость? Ты думаешь, я могу?! Нет! Я порву его в клочья. Сам!       Перекошенное яростью лицо уже застыло маской Пожирателя, но тело еще стремительно неслось вперед, обращаясь на ходу огромным клубящимся черным сгустком, пожирающим всё вокруг себя. И Мара поняла — одержимость. Не было ничего сильнее этого недуга. Пораженные им светичи шипели и гасли, будто залитые грязной водой угли, все мысли таких оборотников были направлены лишь в одно побуждение — убить. Отомстить, покарать, причинить боль и страдания, такие же, какие испытывают они сами. Воздух затрещал, наполняясь запахом гнева и тлена. Мара даже не дрогнула — лишь слегка прищурила взгляд, но Финист рванулся вперед, раскрывая свои огненные крылья. Перья вспыхнули жгучим пламенем, закрывая собой Владычицу от перевоплощающегося чудовища. С пронзительным звоном темный клинок встретил удар дымного щупальца, обратившегося внезапно в степной ярган. Темные искры разлетелись во все стороны. В багрово-черных гранях отразился то ли человек, то ли Пожиратель. Удар! Еще удар! Лезвие рассекало тьму, отрубая извивающиеся серо-сизые щупальца. Те шипели, искрились багровыми всполохами, осыпались пеплом, — но тут же из сгустка вырывались новые, хлещущие, жалящие. Всё тонуло в ядовитых, черных клубах, озарявшихся яркими огненными вспышками.       Внезапно все щупальца втянулись обратно в сгусток. Тот растёкся по земле словно жидкая тьма, а затем с глухим рокотом взметнулся плотной клубящейся дымной завесой до самых верхушек деревьев, закрывая небо. Финист отшатнулся, глубоко и рвано дыша. Непроизвольно коснулся рассеченного плеча и только тогда осознал, что ранен. Рана сочилась темным огнем. Не больно, но через неё, он чувствовал, его покидали силы. Свистящий шум — резкий, нарастающий — привлек его внимание. Финист запрокинул голову, прислушался. Звук был странно знакомым. Не здесь, не в Нави, а будто…       — Мара! — Финист метнулся к Владычице, огненные крылья полыхнули и покрылись золотой броней, укрывая и её, и Финиста от гудящего роя дымных стрел.       — Тебе меня не удержать! — рыком хрипела тьма.       В коконе из крыльев руническая вязь на бледной коже Владычицы сияла особенно ярко, отражаясь многократно в золотых перьях. Крылья едва выдерживали натиск свистящих ударов, обрушившихся на них.       — Его предал друг. Он в ярости. Его можно понять, — шепотом вступился за степняка Финист. Необъяснимое чувство давило в груди, такое похожее на тоску, но с чего бы. Неужели от того, что перевоплощающийся впервые обратился к нему за пониманием. Нет. Просто было в нём что-то особенное, всё ещё живое, цельное. — Он достойный человек. Ты ведь это тоже чувствуешь. Сейчас он выплеснет свой гнев…       — Довольно, — Мара коснулась его раненого плеча, и рана мгновенно затянулась. Даже на броне следов не осталось. Бледная рука слегка оттолкнула умолкнувшего Финиста в сторону. Крылья разомкнулись и развеялись, освобождая их обоих. Вся поляна вокруг них была утыкана стрелами, курящимися темным дымком.       — И не буду! — звонко ответила уже оборотнику. — Покажись, каков ты есть! Раз воин — сражайся открыто!       Однако стоило сгустку принять человеческий облик, как полыхающий синим клинок пронзил его насквозь. Мара, резко выдернув его обратно, вышла из-за спины оборотника, на ходу встряхнула клинок — лезвию побежали блики, очищая его от едкой и густой скверны. Фатар рухнул на колени, сфомировавшийся в руке ярган уперся в землю, не давая воину упасть. От раны по все стороны по забившемуся в конвульсиях телу побежали мерцающие искорки.       — Ты такая же как они, — горько усмешка исказила на миг очеловечившееся лицо. — Бьешь из-под тишка.       — Ты не понимаешь главного, — Мара склонилась над обращающейся пеплом душой и положила руку ему на плечо. — Покинуть Навь можно только переродившись. Как бы ты не был силен, как бы не был праведен твой гнев, здесь — ты только зло.       — Ты хотела меня спасти… — натужно дышал Фатар, отчаянно цепляясь за разрушающийся светич. — Почему передумала?       — В тебе больше нечего спасать, — сочувствующая улыбка тронула алые губы.       — Ты обещала воздать им по заслугам… Владычица!.. — рухнув на землю, Фатар протянул ей руку. Та неспешно поправила платье и, присев рядом с умирающим, подала ему ладонь. Фатар приложил её к своей голове. — Посмотри на них… Владычица… Запомни их… Исполни, что сказала.       Перед мысленным взором Мары развернулись бескрайние степные просторы, залитые жарким полуденным солнцем… Воздух пьяный и пряный от трав со вздохом проник в грудь.              — Ты отстал, и я решил вернуться за тобой. Нынче степь не для одиночек, - зазвучал отчетливо осторожный голос Фатара. Негромкий, глубокий и удивительно приятный. Мара невольно оглянулась, желая рассмотреть оборотника при жизни, но это были его воспоминания. Зато она отчетливо рассмотрела молодого степняка в одеянии кмета напротив — статен, высок, смуглокож, руками крепок. Глаза раскосые, к вискам уголками тянутся, но довольно большие. И ресницы длинные — не всякая девица такими похвастаться могла. По своему хорош собой. Только вот с ним неладное творилось. Молодой степняк вдруг странно дернул головой:       — Что ты видел? …       Фатар прищурился, закрывая ладонью свет от заходящего солнца, и, не спуская взгляда с окровавленного креста на груди приятеля, нахмурился.       Мара тоже всмотрелась в раны, нахмурилась, догадываясь, что они могут значить.       — Расскажи мне, что с тобой случилось, Кои-Ван, и, быть может, я смогу тебе помочь, — вновь заговорил Фатар.       — Ничего не случилось, — кмет медленно двинулся на Фатара. — И помощь твоя мне незачем. Я спрашиваю лишь об одном: что ты видел?       — Я видел достаточно, чтобы не пустить тебя в Стан! — в негромком голосе зазвучала уже знакомая Маре сила и угроза.       Кривой меч сверкнул на солнце.       Тот, кого Фатар назвал Кои-Ваном, дёрнулся словно от пощёчины. Еле заметным движением покачал головой и стиснул зубы, превозмогая нервный колотун.       — Неужели будешь драться со мной? — охнул, резко изменившись в лице. — Мы ведь не враги друг другу. Мало ли бед на свете белом сейчас? Скажи мне, брат!       Рука Фатара дрогнула. Он смотрел и не мог понять, что изменилось в соратнике. Что-то неуловимо тёмное, жуткое проступало сквозь знакомые черты.       С пониманием и даже сожалением Мара смотрела, как Кои-Ван мягко ступал по жухлой траве, не отрывая глаз от товарища. Всё ближе и ближе. Теперь она знала, кто и почему убил Фатара.       — Ты сказал, что поможешь мне. И я прошу твоей помощи. Я не знаю, что со мной. Всё словно в огне, я уже не могу это терпеть!       Фатар сжал губы и лихорадочно соображал, как поступить. Тем временем Кои-Ван был уже в двух шагах от него. Лезвие меча неуверенно направилось на грудь кмета.       — Прошу, друг… — жалобно взмолился Кои-Ван. — Держи мою руку. Она горит. Я безоружен пред тобой.       Но стоило только Фатару, доверившись, коснуться пальцами ладони Кои-Вана, как тот молниеносным движением зашёл за его спину и с размаху резанул лезвием меча по горлу кешика его же собственной рукой, что держала оружие. Кровь хлынула рекой…       Прислонившись губами к зияющей ране на шее Фатара, Кои-Ван глухо застонал, вбирая в рот горячую алую влагу…       Зажав ладонью рот с подбородком, Финист хмуро взирал на угасающие воспоминания степняка, запоминал внешность степняка, убившего Фатара и его имя. Глубокое чувство омерзения всколыхнулось в обычно безмятежном сердце. Гнев от предательства и жажда возмездия степняка стали ему понятны. Да, такой не заслуживал топтать землю. Но еще больше его заинтересовал кровавый крест, высеченный на груди предателя.       Однако видения не закончились убийством, будто что-то насильно держало сознание степняка в Прави. Но теперь это было уже не открытое поле, а око́лок. Перед взорами Мары и Финиста вновь возник убийца Фатара — Кои-Ван. Теперь он ошалелыми глазами смотрел куда-то вверх.       — Думал, всё сойдёт тебе с рук, степной брат? Думал, сдохну и забуду про тебя? — почти женское хихиканье разнеслось над тихой поляной. — Никогда я тебя не оставлю. Ты, — захрипел Фатар перерезанным горлом, — измазал мой светич своей поганью, навечно привязал меня к этому миру, вынудил смотреть на мерзости, что ты творишь с моим телом. Кои-Ван замотал головой, роняя крупные слёзы на поджатые к груди колени.       — Или, может, ты думаешь, что ты вовсе не виноват, а? — От нарастающей ярости видение затряслось, будто Фатара било в конвульсиях. — Нет, ты во всём виноват, во всём виноват! Не это ли ты желал сделать со всеми, кто даже просто косился на наследника? Со всеми, кто не давал тебе возвыситься, чтобы приблизиться к нему? Особенно его младший брат — грязь безродная. Сколько раз ты убил в своей голове? А это только твои мысли. Твои грязные мысли. О, ты и поужаснее себе вещи представлял, не правда ли? Кои-Ван с выражением безмерной тоски и жалости к себе, продолжал мотать головой, отказываясь признавать то, что говорил убитый им кешик.       — Знаешь ли ты, зачем я твоими руками привязала его к дереву? — женским голосом, переходящим в шипение, говорил Фатар. — Когда я закончу этот чёрный ритуал, что древнее самого Мировяза, вы оба навеки станете моими. — Руки у Кои-Вана затряслись, а со лба уже градом лил пот. — Три девы, что не испытали жара мужской страсти, один невинно убиенный и… — женский голос, смакуя каждое слово, закончил: — один отступник, что попрал своим существованием все законы благочестия. А когда я расскажу ей, что делала, то она одарит меня и поставит рядом с собой!       Внезапно голоса умолкли, видение развеялось, только пепел остался витать в воздухе, не спеша оседая на землю. Мара неловко дернула плечом как-то потеряно взглянула на Финиста. Зачем-то выставила перед собой ладонь, с застывшим выражением лица наблюдая за ложащимися на пальцы черными хлопьями.       — Зачем ты его убила? — желваки заходили на обычно спокойном лице Финиста. — Из трех душ он был наиболее достоин спасения!       Мара развернулась к нему всем телом, чтобы заглянуть в серые, полные недоумения и несогласия глаза, ей пришлось высоко поднять голову.       — Друг мой, ты запамятовал? — сжала пепел в кулак. — Однажды мы уже проявили подобные жалость и понимание. Чем тогда всё закончилось? Напомнить?       Финист не отвел взгляда, но и не ответил. Только грудь его высоко вздымалась при каждом вдохе. О чем говорила Мара, он помнил отчетливо, хоть и случилось это очень давно. Тогда в Мглистый Бор забрела душа. Всё указывало на то, что она перевоплотится, но её слова и прожитая жизнь были такими правильными, а гибель такой горькой, что сердце Мары дрогнуло. Они проговорили долго, и Владычица ее отпустила с миром, сказала, что сама проводит в Круг перерождения, когда придет время. Но время так и не пришло. Поглощенная обидами за жестоко прерванную жизнь душа обратилась Пожирателем и принялась бесчинствовать в Темном Доле, пожирая слабых, обращая сильных. Столько душ было загублено зазря. Мара до сих пор не может себе простить ту слабость — пожалев одну, им пришлось развеять сотни. Когда всё закончилось, Мара заперлась у себя и долго не выходила из покоев. Её горький плач до сих звучал в его сердце. Финист шагнул было к ней в невольном порыве обнять, как тогда, но Мара отряхнула ладони, расправила подол платья и безмятежно улыбнулась.       — Пора возвращаться, — сказала, и они оба исчезли.       Багровые Тропы и поляну вновь затянул белесый туман, повисший над ними недвижимой молочной дымкой. Мглистый Бор вздохнул, погружаясь в забытье до поры.       

***

      Грозовом тереме вновь при горели лучины и густела тревога. Хлопала, то открываясь, то закрываясь, дверь. Входившие внутрь терема были смурны и задумчивы. Молча рассаживались по свободным местам у широкого дубового стола. Никаких приветствий не звучало, не было дружественных хлопков по плечу. Усевшись поодаль ото всех, Велир отрешенно наблюдал за Сварожичами. Не то чтобы ему чужды были их опасения, но признание сайрийца ничуть не удивило. Где-то глубоко ему даже казалось забавным, как искренне изумились этому они. А всё от того, что тварей тех никто здесь в глаза то и не видывал. Слухи слухами, и пока яссы не начнут рвать люд на улицах — всё оно страшным не кажется, всё какое-то далекое. А что до давраха Друже, так в Ирии он зубы не скалил. Велир же хорошо помнил оскаленные пасти сайрийских чудищ.       — Так это твоя сестра помогала Варкуле, когда тот напал на Ирий? — голос Радогоста прозвучал тяжело и глухо. — Это ведь она обращала ирийцев в нежить и приказывала им убивать своих же? Да? Твоя сестра, — Рад на мгновение умолк, будто не до конца веря в собой же произносимое, — юда?       На это Лин неопределенно повел плечом, чем вызвал вспышку гнева у Перуна.       — Нет, это немыслимо! — громыхнул Сварожич. — Ты пришел в наши земли, вошел в наш дом и взял за себя нашу сестру, но всё это время столь важное умалчивал?!       Лиалин выдержал его горящий взгляд, но ответил, будто выдавил:       — Догадывался.       Его необъяснимо раздражало присутствие Слышащего. Прове же не сводил цепкого взгляда с сайрийца, словно нетопырь улавливая малейшие колебания эмоций в его голосе. Старец пребывал в невероятном возбуждении, чувствуя, что, наконец-то, близок к чему-то важному и что братья-кайсары его, наконец-то, вновь будут слушать.       — Когда мы допытывались у вас после вашего побега из степей о том, что там произошло, когда на вече вспоминали про нападение Варкулы и гадали о его пособнице, ты уже всё понимал?! — гремел Перун. — Объяснись! У нас было бы больше времени подготовиться к напасти, если бы мы узнали такое раньше! Видимо мало вас тогда пытали по приезде!       — Брат, уймись! — сурово вмешался Дажь.       — Ты всё напутал, кайсар, — подал голос молчавший до этого Велир. — Вы пытали только меня. Потому что не доверяли мне. Это было разумно. Верить на слово всякому, да еще и соратнику врага — непозволительная правителям беспечность.       Он изначально не верил, что кайсары вот так запросто приняли его, варкулота, в семью. В том была у них своя, вполне понятная, корысть, но теперь всё поменялось. И истинное отношение своё кайсары уже не прячут. Тогда он смолчал, потому как и сам желал жениться на Зирфе. И сейчас на рожон лезть не станет, но и в обиду себя и её не даст.       — Мне казалось, этот вопрос улажен, — зазвенел скрытой угрозой гнев Зирфы. Она многое могла понять, смириться, сделать вид, что отпустила обиду, если того требовало общее дело. Но это не значило, что она забыла, как плеть жгла и рвала тело её хойэр тал. Шрамы на теле Велира она знала наизусть и могла на ощупь отличить, какие из них оставили мечи и стрелы, а какие — плеть родовичей. Если отцовы побратимы вознамерились вновь взяться за её мужа, терпеть больше она не станет.       — Улажен? — колючий взгляд льдисто-голубых глаз скользнул по степняке и вновь вернулся в Лиалину. Воздух вокруг Перуна заклубился сизым. — Юный каан ведь тоже всё знал? — не вопрос, а скорее утверждение. В памяти Перуна живо вспомнился один из последних разговоров с Тряновым первенцем. Вспомнилась рука сайрийца на плече степняка. Перун усмехнулся, всё, наконец, осознавая. — Коне-е-ечно. Вы так с ним близки, как же он мог не знать, что у его итгемжэан хуна есть сестра. Он поэтому так торопился уйти. А ты, драгоценная неве́стка, тоже знала об этом?       По тому как гнев в раскосых глазах сменился недоумением, Перун понял, что ничего про юду девица не знала. Но это лишь больше распалило кайсара. Выходит так, что втеревшись в его доверие, эти мальчишки задумали какую-то свою игру и даже заставили его плясать под их дудку! Что если, Най-Лим совсем не за подмогой отправился?! Что если…       — Перун! — впервые поднял голос Лиалин, и сам поднимаясь с лавки. — Не ищи врага там, где его нет! Чтобы вы захлебнулись собственной кровью, мне не нужно так стараться! Усилий требует совершенное иное! И не надо сомневаться в Най-Лиме. Уж он точно не предаст вас, ведь здесь он оставил свою семью. А про сестру… — Лиалин задумался, глядя в сторону. Грудь его высоко вздымалась при каждом вдохе. — Хорошо. Я умолчал о ней. Но что я должен был рассказать вам? Что у меня есть сестра, о которой до поры я не знал ничего. Да и сейчас не знаю. Ни имени, ни как выживала она все эти годы на Мировязе. Вы бы в это поверили? Нет. Вы бы стали подозрительными и скрытными. Всё, что предлагал бы я — подвергали сомнениям и почти наверняка отвергали. Что бы еще вы сделали? — Лин намеренно изобразил задумчивость. — Вы бы устроили на неё охоту, как до этого на меня! Но она не я! Вспомните нападение на Ирий и всё поймете. Так попробуйте догадаться, что случилось бы тогда? Не знаете? Ну, так спросите у вашего Слышащего. Он мастер вещать о напастях.       При этих словах Прове неловко дернул челюстью. Этот мальчишка… это Погибельное дитя… так изменился. Тот, кого надо было уничтожить еще в мальстве, вырос и окреп словом и ста́тью, становясь всё сильнее и опаснее. Слышащий бросил косой взгляд на Велимудра, теряясь догадках, отчего тот всё ещё не вступился за своего любимца. Но знахарь и впрямь держался скромно. А вот Прове молчать не собирался.       — Я вещаю о том, что слышу и вижу. И о тебе я задолго предупреждал! Да никто меня не услышал! — зыркнул яростно на Зорю. — Вот только сестры твоей никогда и тени в видениях моих не мелькало. Да и не может у такого как ты быть сестры!       Громкий удар посоха об пол оборвал его речь.       — А ты мне тут не стучи! — взвился на знахаря Прове, оскорбленный до глубины таким обращением. — Я дело говорю! Не может у него быть ни сестры, ни брата. Вон, Сайрийя даже снести такого не смогла, так откуда двум таким быть? Его и одного с избытком!       Только сказал и умолк ошарашенно — было в его снах такое! Было! Совсем недавно видел, как блуждала Зоря во ночном лесу, а голос женский насмешливый звал её, хохотал вороньими криками, шумел еловыми лапами. Да как же такое может быть?! Старец суматошно перебирал в голове всё увиденное и услышанное ранее, даже пальцы загибал. Нет-нет. Как бы он сумел такое просмотреть?! Нет! Наверняка, это Погибельное дитя во всем виновато. Это он изменил его, Прове, видения!       — Слышащий! — в звонком Зорином окрике больше не было почтения, только предупреждение и призыв одуматься. Девушка встала так близко, что их с Лиалином руки оказались спрятаны в складках ее сарафана, и тогда она незаметно сжала его ладонь своей.       — Подожди, — взмахнул рукой Перун, призывая всех к тишине, и шагнул к Лиалину. Гнев его немного поулёгся, но вновь проснувшееся недоверие крепло. — Слышащий ведь прав! Юда — нежить с Мировяза. Она часть Мировяза, как лаумы, лесовики, ветряники и домовики. Ты же дитя Вечерней звезды. Как вы можете быть братом и сестрой?! Вы принадлежите разным мирам!       На это Лиалин лишь качнул головой и объяснился, как мог: она сказала, что сестра ему, и Лин знал, что она не лгала. Он чувствовал это своим нутром, свои светичем. Были ли они одинаковыми? Нет… Но без сомнений, обоих их создал отец.       — Я не знаю, как это вышло, — Лиалин почувствовал, как Зоря непроизвольно сильно вцепилась ему в руку, словно желая остановить. — Но… мы оба — дети Хёлля. В ней горит тот же огонь, что и во мне. Моя скверна признала её. Мои звери признали её. Даврахи остались со мной, яссы — подчинились ей. Халы и остальные… не знаю. Пока не знаю. Как именно и почему всё произошло так — я сам не понимаю.       — У нас говорят: плох пастух, что к волчьему вою глух, — не удержалась Зирфа и тут же прикусила себе язык. Но! Как же можно было быть таким беспечным, чтобы позволить кому бы то ни было другому, пусть даже сестре, увести своё зверьё?!       Лин усмехнулся, понимая недосказанное сестрой Най-Лима, но не ответил.       — В ней такой мощи сила? — Дажь вдруг почувствовал растерянность, бессознательный страх шевельнулся глубоко в сердце. Одно дело Ний и Варкула, но второе Погибельное Дитя — это совершенно иное. — Она способна одолеть тебя?       По лицам Сварожичей читались замешательство и смятение, будто они пытались всё осмыслить, начать действовать здесь и сейчас. Новый враг — новый трудъ. Но Лина тревожила совсем не сестра и не то, что он услышал. Много важнее было то, чего он услышать не сумел.       — Могу вас заверить: Ний и Варкула, яссы и сирин — не главная наша беда, — отвечать на вопросы Сварожичей Лин не собирался. Пустая трата времени и слов. — Те, с кем моя сестра пытается заключить союз, намного сильнее.       Воспоминания удушья глубоко отпечатались в памяти. Мог ли Хёлль сотворить с ним такое, Лин не знал, но чувствовал, что это не он. Все мысли и желания отца были полны зависти, жадности и гнева, но хмарь дышала лишь холодом и равнодушной безжалостностью. Одно ли это существо или их целый народ? Только ли оно так сильно или они все? Могло ли оно искать свою выгоду в союзе или просто прониклось пылкими речами сестры? И, наконец, — это была первая попытка сестры привлечь союзников или их уже много? Чем больше Лиалин размышлял, намеренно проговаривая всё вслух, тем больше вопросов оставалось без ответов. В мельчайших деталях он вспоминал схватку скверны и хмари, впервые осознавая, что этот враг может оказаться ему не зубам. Но что тревожило еще сильнее: не было в нем уверенности, что схестнувшись в битве, они не разрушат Мировяз. Лин взглянул на Зорю, доверчиво сжимающую его ладонь и отчаянно пытающуюся уловить ход его мыслей. Нет, разрушение Мировяза не было целью сестры. Но если не разрушение, значит… покорение? Так вот как ты решила создать свой прекрасный новым мир, сестренка… Лин усмехнулся. Новое будоражащее чувство шевельнулось в сердце, заставляя быстрее кровь бежать по жилам. Он бы хотел жить безмятежной жизнью лесного озера, чья нетронутая гладь отражает небосвод, становясь с ним единым целым. Да видно не судьба.       — Если всё так, то дела наши невеселы, — нахмурился воевода. — Степняки и бунтовщики — еще ладно. Да и с тварями разными авось управимся. Но когда врага в глаза не видел и ничего о нем не ведомо — как с таким воевать?!       — Наши отцы хаданцев одолели, — начал было Стриба, но Перун на это лишь цокнул языком.       — Чтоб хаданцев одолеть множество миров объединились тогда. Ты же сам березанин, твой народ нам тогда братским стал. И сваргалы тоже. Но множество выступило против, одурманенные ворогом. Вся Правь гремела тогда. А сейчас мы заперты на Мировязе, как грызни в клетках! Позвать — некого, бежать — некуда, а оставаться — верная смерть.       — Значит, мы примем бой! — сверкнул глазами Руевит, непроизвольно касаясь рукояти меча. — И это будет славная битва и славная смерть!       — Славная смерть? — в сомнениях покачал головой Дашуба. — Ладно мы, вои, падём в бою. А дети малые и старики, матери, жены, сестры и любимые? Им тоже рассказать про славную смерть? Пусть порадуются? Нет. В Навь уйти всегда успеется, нечего туда спешить.       — Если Лин всё верно мыслит, то славы в том не будет, — Радогост пробороздил пятерней светлые кудри. — Будет бойня. Вот только… Знаючи, что будет, легче дело сладить. Пусть врага не знаем, но знаем, что он есть, знаем, что придет и знаем, что будет силен. Так давайте подумаем не только о мече, но и щите.       Всё Радогост говорил верно, но сердца Лиалина коснулось его свойское «Лин». Никто, кроме Зори и Най-Лима его так не называл.       — Как вы тогда победили? — Лин вскинул зекрые очи на воеводу Ирия, и Руевита от этого взгляда до костей проняло. — Как защитили Ирий от умертвий?       — Тогда… — замешкался было воевода, но тут же гордо вскинул подбородок — негоже ему перед безусым мальчишкой дрожать, и не таких за свою жизнь одолеть сумел. — Ирийская дружина храбро сражалась, насмерть и победила. Отважность наших воев оказалась сильнее умертвий и великанов!       От этих слов уголок губ сайрийца едва заметно насмешливо дрогнул, что не ускользнуло от воеводы. Грубые ладони сжались в могучие кулаки до хруста. Светлые глаза потемнели от гнева. Этот вымесок! Из-за него сгинул в чужих лесах Поревит!       — Огнем! — вдруг сообразил Дашуба, разом остужая общий накал.       — Точно! — подхватил Велир. — Тогда, в Загорье, Ниян тоже использовал огонь, чтобы защититься от твоих тварей. — Развернулся всем телом к сайрийцу. — Я давно хотел спросить тебя, за что ты тогда так, с заставой?       Лин перевел ставший колючим взгляд на варкулота — как же не во время тот решил вспомнить прошлое, неужто наедине забывал? Или, может, боялся? К тому же его вопрос уводил разговор от главного, но, поразмыслив, все же ответил.       — Я тогда ими не управлял, я просто жил, и они просто жили, дикими. И как любой дикий зверь защищает свое логово и свою стаю, так и они нападали, если чуяли угрозу им или мне.       — Хочешь сказать, загорцы сами виноваты? — вспылил было Велир, но Зирфа предупреждающе толкнула локтем ему в бок.       — Я хочу сказать, что не знаю причины. Однако вы ведь пришли в мой лес и убивали моих зверей. Возможно, вы искали меня, чтобы тоже убить. Ведь так? — не сводил Лин нечитаемого взгляда с варкулота. Полная праведного гнева речь застряла у Велира в горле, так и не обратившись в слова. Понимая, что услышан, Лиалин обратился к Зоре.       — Давай покажем твоим братьям, Зоренька, как можно с моей сестрой управиться и защитить Родовы земли, — мягко попросил он, заглядывая в обеспокоенные голубые глаза, а пальцы уже курились темной дымкой и по лавке уже поползла гниль.       Радогост кинулся было к сестре, но та вдруг засветилась. Свет ее, сначала ослепительно яркий, так, что все в избе прикрыли глаза рукавами, смягчился, поутих. Но там, где он коснулся скверны, та с шипением выгорала, ничего не оставляя после себя. Когда же всё угасло, перед глазами остались плясать только малиновые пятна. На лицах наблюдавших отражалось всё: надежда о победе, страх неизвестного и даже толика восхищения перед этим чудом двух противоположностей.       — Так вот почему Прове так в тебя вцепился, — ахнул Радогост и в недоумении уставился на сестру. — Но тогда почему ты не сделала тоже самое тогда со мной? Почему он, — мотнул головой в сторону Лиалина, — меня спасал?       — Она бы убила тебя, — ответил вместо Зори Лиалин, пока та утирала ему рукавом проступившую на висках испарину. — Это больно для меня, а для тебя было бы смертельно. Но я о другом. Ясный Свет и Огонь — вот что может одолеть меня, мою сестру и всё нами созданное. Но Зоря одна не справится и простой огонь вам не поможет, когда сюда хлынут полчища, что сестра создала для Варкулы.       Пока они препирались меж собой, Перун хлопком по плечу позвал Дажя с собой в глубину палат, где рывком снял завесу в огромной, за зиму искусно сделанной умельцами деревянной карты земель Мировяза. Все потянулись к ним.       — Вот отсюда наши земли, — Перун провел ребром ладони вдоль Зеретарских гор, — вот здесь могут пройти большие войска, — ткнул пальцем поочередно в перевалы Кара-Кем и Ширень. — Как уж сумели степняки за такой короткий срок восстановить Кара-Кем — гадать тольку нет. Как-то сумели. На пути у них будет Хорсунь и девять крепостей. Как бы не был могуч Ниян, он увязнет в Каракольском Крае, а обойти его и ударить по нам с Севера у него не выйдет, — очертил взмахом Седую Пустошь. — Зная дружбу Хорса и Зимерзлы, она не пропустит Нияново войско через свои земли. А даже если так, то за Ветряным поясом его и Варкулу встретят зимеголы, — скользнул рукой к югу, к Анзаловому морю. — Давно нет вестей от ксана Пасаргада, что в диковинку. затаился, будто выжидает чего.       — Так, может, и впрямь выжидает? — хмыкнул Руевит. — Ксан тихий, да и за все года приморцы вели себя скромно. В спорных вопросах принимали нашу сторону. Но если вспомнить, хаданцы ведь полютовали у них нешуточно, Гамарант-то свой они сгубили, сами себя за малым не вырезали. Так не от того ли они затихли теперича, что корысть свою в мутной воде полощут.       — Да какая тут корысть быть может, коли всем достанется? — усомнился Рад.       — Э-э-э, не скажи, — усмехнулся Руевит, поправил рукава, погладил кольчугу. — Он быть может так далеко не смотрит, а может уже в союзе со степняками. Земли-то у них хоть и жирные, да маленькие. Наверняка, побольше кусок хочется.       — Эк, ты на выдумки горазд, воевода, — цокнул языком Перун, но тревога в сердце завозилась серой грызней — а что если Руевит прав, и ксан против них и впрямь замыслил недоброе? — Давайте-ка к тому, о чем Радогост говорил, вернемся. От живых во всех городах уже оборона возводится, от мертвых же и неведомых…       — В Ирие есть мы, — облизал пересохшие губы Дашуба, стремительно перебирая в памяти крупные города Родовых земель.       — В Загросе — Семаргл, — впервые подал голос знахарь. — Если молва людская не врет, в одиночку он унял пожар, что верхами по крышам разнесся и три двора успел пожечь.       — А остальные города? — вопрос Перуна повис в тишине. — И главное, Каракольский край. Хорс… Кто ему поможет? На них первых обрушится удар «живой» силы войск Варкулы и Ния.       — Тогда куда ударит «неживая»? — Руевит подошел ближе к карте.       — Да почем я знаю?! — вспылил Перун. — Не о том говоришь! Надо искать тех, кто огнем владеет, как Дашуба, Рад и Семаргл.       — Животворящая сила тоже хороша, — негромко подсказала Зоря.       В тереме стало тихо. Громко треснула искрами лучина. Перун медленно опустил руки и обернулся на сестру. Именно эта «животворящая сила» и была первопричиной всех бед.       — Таких как ты больше нет, сестренка, — мягко улыбнулся Радогост.       — Но ведь есть Жива, — подалась вперед Зоря. — Пусть и ушли они все давно, и мы не знаем — куда. Но ведь мы даже не искали! И если без них не справится, значит, пора их найти и позвать обратно!       Перун смотрел в горящие жизнью, голубые глаза сестры, а видел совсем другие. Сердце больно кольнуло от нахлынувших воспоминаний. Нет, той ночью отец сказал не искать их и не ждать. Велел сберечь Мировяз и мировязцев любой ценой… любой…       — Пустое! — излишне грубо отмахнулся Перун. — С Мировяза нам не выбраться, врата разрушены, мосты отрезаны. Всё.       Могучая грудь его вздымалась высоко при каждом слове. И невысказанного было много больше сказанного. Обе их беды сейчас стояли рядом, искренне желая помочь. Но Перун просто не понимал, что делать. Его будто несло лихое течение. Он отчаянно хватался за сучья и траву, но это не приносило спасения. Мировяз сотворил себе дитя. Прекрасно. Но Хёлль не стерпел такого. Из его зависти и ненависти родилось кошмарное чудовище. Поняв, что не справляется, он сбросил своё творение на Сайрийю, что привело почти к мгновенной гибели целый прекрасный мир. Великое горе, безусловно. Умирающая Вечерняя Звезда избавилась от погибельного дитя, подбросив того на Мировяз. Всё вернулось к истоку бед. Но не закончилось! И вот Мировязова погибель и Мировязова дочь любят друг друга и ладят меж собой. Так почему все так?! Степь поднялась войной на Родовы земли. Варкула взбунтовался. Чудища лишь множатся. Теперь еще сестра его нарисовалась! С союзниками! Ксан Пасаргад затих. Одно на другое. Одно на другое! Как лепешки! Чем больше ждешь — тем стопка выше. Не подавиться бы потом. У кого спросить совета, как быть? Где искать помощи?       В памяти всплыли прощальные слова отца:       «А теперь послушайте про Мир-между-Мирами. Словно веточки дерева, он связывает меж собой все миры с Мировязом. Много этих веточек, и миров много. Те врата, что в Коловрат открываются — как мосты широкие меж ними перекидываются. Вот и приходят к нам отовсюду. Много кто в гости заглядывает, сами знаете. Но есть и тайные ходы, опасные. По ним куда угодно попасть можно, только плату Междумирье возьмёт немалую, силу возьмёт жизненную. Пути эти — как старые подвесные мостки. Опасные и ненадежные. Не ходите по ним без острой нужды, но про них помните. Мало ли кто задумает по ним на Мировяз заглянуть… Такого быть не до́лжно! Помните, какая лежит на вас ответственность. Великая! Родовы Земли защищать, Мировяз хранить, а через него и все остальные миры. Сестру свою младшую берегите особливо, в обиду никому не давайте.»       Вот только отец никак не предвидел такого поворота! Он мыслил, что враг их великий — один. С ним сражаться придется. А вышло вон как!       Перун искоса глянул на зятя. Велемудр утверждает, что мальчишка провалился в междумирье, однако никого с собой не прихватил. Рад и Дажь тайно всё проверили. Живы все, хоть и не все здоровы, но то с ним никак не связано, они сами, по глупости или по немощи. Так как он смог? Может, в этом их спасение? Подумал и тут же отмахнулся — невозможно. Междумирье должно быть запечатано и тихо.       На Тихом совете порешили Большой совет не созывать, а направить управам крупных и малых городов тайные письма с указом сыскать в своих землях тех, в ком проснулись Мировязовы силы, а особенно тех, кто огнем управляет и исцелять умеет. Людей таких надобно обучить ратному делу и держать к себе близко.       Уже и заря вечерняя погасла. Пустые улицы дышали мирной тишиной. Окна домов светились огнями лучин. Небо затянуло серой дымкой облаков, сквозь которые не пробивался звездный свет. В свете разгорающихся столбовых сторожей плясали тени от повязанных на деревьях лент, будто те всё никак не могли уняться, но город устало затихал после двухдневных гуляний.       Деревянные ступени тихонько поскрипывали, Лиалин с Зорей поднимались на крепостную стену. Вои с воротных башен поприветствовали кайсарову сестру и зятя, один даже спустился, чтобы открыть проход на широкий боевой ход. Усевшись меж зубцов, Лиалин притянул к себе Зорю, так, чтобы обоим стало удобно смотреть за неспешным течением льдин по реке Великой. Лунный свет серебрил воды, разливаясь до самого горизонта по темным лесам и искрящемуся белёсому руслу, заливал дворы, плясал в клубах печного дыма. Так тихо. Так мирно.       — Красиво, — выдохнул Лиалин. Прохладный ночной воздух вырвался паром. — Твой мир очень красивый.       Зоря отвела взгляд от реки на мужа и едва заметно улыбнулась.       — Он красив, потому что ты его таким видишь.       — Я вижу только тебя, — Лин бережно убрал с Зориного лица растрепанные ветром волосы. — Но этот мир — как отражение тебя. Я смотрю в полуденной ясное небо и вижу твои глаза, журчание рек и ручьев напоминает твой смех, белизна берез — твои косы… Даже сейчас, Великая напоминает мне тебя. Такая же прекрасная, сияющая и спокойная.       Девичьи пальцы ласково, едва ощутимо очертили черные вразлет брови, скользнули по линии носа, коснулись губ.       — Твои глаза сияют так ярко, будто в Анзаловом море звездное небо отражается, — легким поцелуем Зоря тронула черные ресницы.       Отклонившись меж зубцов так, чтоб с воротных башен их стало не разглядеть, Лиалин уперся одной рукой в каменную кладку прясла, полностью закрывая собой Зорю от случайных любопытных глаз. Ему столь многое хотелось сказать ей, но это были всего лишь слова. Когда-то Най-Лим ему сказал, что улыбка возлюбленной сияет ярче звездного неба, а в её глазах — весь мир, теперь Лиалин осознавал это в полной мере. Он смотрел на неё и не мог насмотреться. Он был полностью в её власти — жизнь ли, смерть — всё равно…       — Я не дам твоему миру погибнуть. Даже если сам…       Не давая договорить, Зоря порывисто поцеловала Лиалина. Отстранилась, глядя на него в волнении.       — Не хочу это слышать! — вновь поцеловала. Черные волосы скользили меж белых, жарких пальцев. — Не смей! — снова поцеловала. И снова. И снова. Её горячее дыхание обжигало его губы. Невыносимо приятно. Лин прижал ее к стене, подставив руку так, чтобы Зоря касалась ее, а не холодного камня, и сам поцеловал. *       Загостившиеся допоздна молодухи не спеша брели по мосту из Завеличья в Ирий.       — Экая красота, — восхищенно вздохнула одна, разглядывая отражение лун в речной воде.       — Ага, — поддакнула ей с усмешкой подруга, не отрывая глаз от бесстыдной пары на крепостной стене. Кто это — стоило ли гадать? У нее косы белые, у него — кудри черные. Кайсарову сестру она часто видела, а вот мужа её лишь раз. Но такого не забудешь. До того красив! И хоть с моста лиц не видать, а представлялось всё весьма живо. Дернула подругу за рукав: — Да ну твою речку! Ты лучше туда глянь!       Молодуха перевела взгляд, куда ей указывали, и завистливо ахнула. Подруга красноречиво прищелкнула языком, мол, то-то же.       — Завтра мужа тоже поведу на стену, луной любоваться.       — Ага. И я, — согласилась подруга. — Я тоже так хочу.       Постояли, поглазели ещё жадно и пошли своей дорогой.       А к исходу брезня воевода Ирия установил запрет всякому без разбору, кроме воев, после вечерней зари подниматься на прясло. Срамно! Воям глаза девать уже некуда!

***

      Ветер разнес пламя по лучинам, будто огромное огненное птичье перо взметнулось и погасло. Множество светцов озарили темные палаты. Служка, сопровождавший своего управу, хотел пройти внутрь, но тот не позволил, а взглядом отправил прочь. Недавно доставили письмо из Ирия с особым грифом. Читать такое Семаргл собирался в одиночестве. Когда у глубине переходов шаги стихли, он запер дверь и тихонько свистнул — с гульбища в распахнутые двери, складывая на ходу огромные крылья, вошел волк. По шерсти его будто стелились огненные всполохи. Семаргл нетерпеливо протянул к нему руку, мол отдавай. Но зверь не торопился, припадал на передние лапы, зовя поиграть.       — Ну же, Симуран! Отдай.       Огненные всполохи погасли, обратившись бусой шерстью. Крылья исчезли. Волк, наконец, понял, что дело нешуточное, шагнул к хозяину и разомкнул пасть. Узкий березовый туесок, больше похожий на короткую палку, выкатился на хозяйскую ладонь. Обтерев слюни с ладони о штаны, Семаргл вскрыл туесок и торопливо забегал глазами по строчкам.       Помимо указа кайсары прислали письмо, в котором коротко сказали о новом вороге и как его одолеть можно, призывали опасаться лазутчиков и предателей и быть уверенным в своем воеводе, а нет — сменить его не жалеючи. А еще Дажь написал, отчего сила его, Семаргла, так возросла за последнее время, и еще расти может. Потому призывал не терять времени праздно, а учиться управлять ею.       Дочитав до конца, Семарг задумчиво качнул головой и перечитал еще раз.       — Вот оно как…       От взмаха ладони бумага вспыхнула и обратилась пеплом. Учиться — это, конечно, хорошо. Вот только для этого было бы неплохо встретиться с кайсаровым зятем. Потер подбородок, принимая решение, и тихонько свистнул волку, зовя за собой.

***

      Гладкое на ощупь перо холодило ладонь. Смоляно-чёрное, длинное, явно вороново. Юда так и стояла посреди площади, не зная, как такое могло произойти. Слёзы, — непрошенные, непонятные, — щипали глаза, так и норовя хлынуть. Как же так? У меня была одна единственная возможность уговорить её, рассказать о своей цели… А теперь всё потеряно? Всё нутро мне наружу вывернула и вот так просто ушла, не сказав ни слова?! Пальцы с силой сжали перо, ногти впились в ладонь. Горькая обида сдавила сердце. И что теперь? Куда идти? Юда осмотрелась пустым, невидящим взглядом. Зачем она вообще сюда пришла? На что надеялась? Можно ли без её помощи вернуться назад? Вернуться… Ни с чем?.. Ноги сами побрели незнамо куда. Тихое шарканье босых стоп о пыльный мощёный камень создавало эхо, расходившееся на много лиг. Порой женщина замечала едва видимые силуэты томящихся здесь душ. Наконец, казавшаяся бесконечной площадь с её разрушенными домами уступила место жухлой траве, в которой мелькала заброшенная тропа, убегавшая в хвойный лес. Именно его тогда во время разговора, задумавшись, рассматривала Владычица. Не задумываясь, юда шагнула на нее. Если идти всё равно куда, то почему бы и не в этот лес. Тропа петляла меж высоких деревьев. Так тихо: ни ветерка, ни крика птиц, ни шороха. Даже звука собственных шагов не слышно. Вскоре за прямыми стволами замелькали просветы, и тропа неожиданно вывела её на высокий утёс. Внизу мыльной пеной разбивались о скалы волны. Яростными порывами ветер трепал волосы и подол длинного платья, задирая его почти до колен. Юда замерла, узнавая место из своего недавнего сна. Сердце пропустило удар. Как много чудес в этом месте. Никогда не знаешь, что увидишь за следующим поворотом. Порой даже смысл явлений Нави она не до конца понимала. Как и сейчас. Ноги сами принесли ее к краю. Соленые брызги холодили ступни. Что от неё хотят? Спиной она почуяла присутствие. Резко обернулась, всей душой желая, чтобы то была Мара, но встретилась с пронзительными чёрными глазами. От удивления перехватило дыхание.       — Ты?.. Но как?       Чакоса хитро прищурился и, качнув головой, протянул руку вперёд, к ней. Тёмная шелковая рубаха парусом раздувалась на ветру. Юда едва подавила порыв кинуться к нему, утонуть в объятиях, прижаться к сильной груди. Но лишь медленно подошла, — сердце стучало так, что отзывалось в ушах, — протянула руку в ответ. Как же она соскучилась по нему! Как давно она уже ни по кому не скучала, целую вечность. Как давно она не чувствовала в этом потребности. Чакоса молча смотрел на неё со своей загадочной, мягкой улыбкой, но, коснувшись его, вместо желанного тепла чужой ладони женщина сжала лишь пустоту. «Он не здесь… Не со мной. Но почему я его вижу?» – тоска с привкусом горечи разлилась по сердцу. Юда попыталась вглядеться в его лицо — обласканная солнцем кожа, высокий лоб, прямой нос… глаза бездонно черные, полные звезд… губы такие чувственные, немного бледные… Этот морок не отличался от настоящего.       — Знал бы ты, через что мне пришлось пройти здесь… Может ты был прав тогда? Мы могли бы просто сбежать. Могли бы найти счастье?.. — впервые голос юды дрогнул. Даже понимая, что не получит ответа, она не смогла промолчать.       Сквозь грохот бури и раскатов грома в небе пробился звук ломающихся веток в лесу. На прощание улыбнувшись, морок любимого рассеялся на ветру молочным туманом. Рвано вздохнув, юда осмотрелась. Какое-то странное чувство шевельнулось внутри, потянуло под своды этой странной молчаливой чащи. *       Вдоль высоких стен в такт размеренным шагам вспыхивали факелы, постепенно рассеивая сумрак длинных коридоров замка, что достался Маре в наследие от Кастуна. Сюда она возвращалась каждый раз после столкновения с Пожирателями или такими как Фатар — оборачивающимися. В такие моменты её мысли и сердце заполняло особое чувство удовлетворения и самоутверждения. В каждом шаге новой хозяйки слышалась едкая усмешка над прежним хозяином. Она переделала Навь, установила новый порядок, вычистила Пределы от Пожирателей. Только замок перестраивать не стала, хотя немало рукастых мастеров за годы повстречала в Нави — вон, даже меч ей особый справили. Почему не стала? А зачем? Кастун любил роскошь и удобство — во всем: от покоев до подземелий. Мара оценила его старания должным образом. К тому же она надеялась, что полная непохожесть замка на терема Ирия быстрее успокоит ее сердце. Однако ошиблась, и вместо желанного забвения в нем поселилась непроходящая тоска по дому. А еще обида на братьев, особенно на Перуна, бурно всколыхнувшаяся от встречи с Мирославой. Отчего юда сумела найти к ней дорожку, а он — нет?       Резные двери плавно распахнулись от легкого касания, впуская Хозяйку и ее Правую Руку в просторный Престольный зал. Подобрав длинную юбку Мара уселась на свой трон, облокотилась на широкий отполированный до блеска подлокотник и, подперев кулачком голову, отвернулась к высокому и узкому стрельчетому окну. Так тихо. В Темный Дол души почти не забредали — путь им сюда был заказан. А коли чья нога непрошенная ступит, — тот тут же обратится в пыль. Впрочем, такое случилось лишь раз, и то от безмерного любопытства и невнимательности самой души. Увы.       Когда тишина стала угнетать, Мара, наконец, перевела взор на Финиста, уже принявшего привычный вид птице-мужа. Маре вдруг подумалось, отчего тот всегда выбирает такую форму? Не оттого ли, что при жизни Леля часто звала его «сокол мой ясный»? Вряд ли. Югка сказала, что он полностью утратил воспоминания о Прави. Но так ли это?       — Тебе есть что мне сказать? — скорее утверждение, чем вопрос тихим эхом полетело по залу.       Чуть прищурив серые глаза, Финист вновь стал человеком. Значит, сердится — невесело усмехнулась в мыслях Мара. У неё и самой на сердце тошно было, но даже мыслям о сожалениях и сочувствии разъедать свой разум она позволить не могла.       — На Сварге развернулась война. Много безвременно погибших прибывает оттуда, но почти все сразу отправляются в Круг. На Березани напротив — всё мирно. Только глубокие старики прибывают оттуда и то изредка.       Легкая улыбка тронула алые губы.       — Березань всегда была мирным миром, — темный взор Владычицы затуманило воспоминаниями. — Лишь однажды они все разом взялись за мечи, когда наш отец их о помощи попросил.       Мара со вздохом откинулась на спинку трона. На самом деле в Навь, единую для всех, прибывали души со всех миров Прави. Как ручьи и реки стекаются в моря. Кто-то приходил, сгорбившись под гнётом горестей своих, кто-то смеялся во весь голос, излучая радость и свет, — много было душ, что искали дорогу свою в этом месте. Отследить какой-то один мир было почти невозможно, если только в нем не происходила большая беда, накрывавшая его губительной волной. Как сейчас Сваргу. Но два мира они с Финистом «держали на ладони» — Березань и Мировяз. Многого узнать не получалось, но понимать — всё ли в них ладно — вполне.       — А что с Мировязом?       — Там творится неладное, — испытующий взгляд серых глаз неотрывно следил за Владычицей. — Ты и сама это знаешь.       Та удовлетворенно качнула головой.       — Девчонка и впрямь навела у братьев шороху, — довольно постучала пальцев по подлокотнику.       — Она не шороху навела, а несет с собой беду, — уже не скрывал своего недовольства и недоверия к юде Финист. — Ты ведь тоже заметила резаный крест на груди степняка!       — И что? — изогнулась черная бровь.       — И слышала, как полуденица говорила о служении некой «ей»       — И что? — недовольно повела Мара плечом.       — Уверен, она говорила о юде, — не стал больше ходить вокруг да около Финист.       — Я хорошо помню ее слова! — перебила его Мара. — В воспоминаниях Фатара есть только полуденница и степняк, что его убил. А эта самая «она» может быть кем угодно.       — Не кем угодно. И ты это понимаешь! Заставить полуденницу служить себе — еще надо суметь. И умельцев таких на Мировязе — по пальцам пересчитать! — как неопровержимое доказательство Финист сначала продемонстрировал Маре раскрытую пятерню, затем сжал все пальцы в кулак, оставив только указательный, — мол, нет вариантов, она такая одна.       — Ого, как высоко ты ее оценил, — искренне расхохоталась Мара. — На целом-целом Мировязе она такая одна-единственная? Ты и впрямь думаешь, что она настолько могущественна? Будь это так, она бы не пришла ко мне!       — Ей чужды привязанности. Она расчетлива и коварна. Никому кроме себя она не способна верить и хранить верность, — Финист шагнул к трону. На сердце скреблась тревога — слишком беспечно и дружественно Мара относится к незваной гостье. — А потому она использует тебя и, если сможет, то убьет.       — Меня?! — в деланном изумлении Мара прижала к груди ладонь, окончательно развеселившись. — Она просто одержимая местью нежить.       — Да, а еще она — целеустремленна и бессердечна!       Трон внезапно опустел, и Владычица в то же мгновенье возникла перед Финистом.       — Друг мой, ты так близко принял скорую погибель Фатара, — она пыталась разглядеть в красивом лице бывшего зятя истинные чувства. — Неужели тебя совсем не тронула судьба Мирославы? Она много горше судьбы степняка. Сгинуть в столь юном возрасте из-за лживых наветов и предательства любимого, потерять дитя и мать, но возродиться и желать не просто мести, но перемен не только для себя, но и для подобных себе — не достойнейшая ли из всех причин, чтобы просить моей помощи?       Ладони Финиста мягко легли на плечи Владычицы — так когда-то делал Перун, желая ее утешить. От этого касания Мара невольно вздрогнула и отшатнулась, но Финист не отпустил, сжал крепче. Это был первый раз за сотни лет, когда он перешел прочерченную им же невидимую черту.       — Это не я безразличен к ней. Это ты излишне прониклась ее горестями. Они кажутся тебе близкими. Но это не так. Юда давно не Мирослава.       — Я знаю, — снисходительно улыбнулась Мара.       — Всё это время она отчаянно пыталась врать…       — Я знаю, — вновь согласилась Владычица.       — Такой помогать — себе яму копать, а мы и так уже глубже некуда. Её истинных намерений до конца не знает даже она сама…       — Я не ей хочу помочь, а нам с тобой, — вновь перебила Мара. — Ты прав, мы так глубоко, что к нам не добраться и нам не выбраться. Но она смогла, понимаешь? Смогла! Это чего-то стоит. Ведь способных на это — по пальцам пересчитать. — Со смешком вернула Финисту его же слова. И тут же стала серьезной. — Я так тоскую по дому, по родному Ирию. Хоть одним бы глазком взглянуть. Неужели тебе совсем не хочется вернуться на Мировяз? Неужели совсем не тянет?       — Ты же знаешь, я ничего не помню. Даже имя моё ты мне сказала, — Финист, наконец, отпустил Мару, и та со вздохом полным разочарования отступила.       — Ты не помнишь, зато я помню. Помню всё… И эта память так тяжела. И не столько от тягот и невзгод, как от тогдашних дней счастья, мира и покоя. Я даже не знаю, что горше — помнить всё или мучаться тем, что было, да вспомнить нельзя. — Мара взметнула в своего друга взгляд, успев заметить, как взор того потемнел и нахмурились брови. — Я могу придумать так много историй о том, каким ты был до Нави. Что из того будет правдой, что кривдой — поди разбери. Пока ты в Нави, память не вернется к тебе и тому есть весомая причина. Но там, среди живых…       Владычица намеренно умолкла, давая понять, что всё может измениться. Однако Финист остался непреклонен.       — Ты и сама знаешь, как сильно я бы хотел вспомнить себя… Но, если тому цена — освобождение юды и принятие её стороны в войне, — а она будет, это ясно, — я готов остаться запертым здесь с тобой навечно. Быть твоей Правой Рукой и… другом.       Мара улыбнулась. Редкая нежность разлилась по темным глазам и, коснувшись сердца, сделала обычно холодный взор тёплым. Настолько редкая, что Владычица вдруг поймала себя на мысли, что порой забывает, что людям должно испытывать такие чувства.       — Я уже решила. Я ей помогу, дам, что она попросит. Но взамен пусть вернет меня в Правь.       — Зачем?       — Хочу напомнить братьям, что у них есть еще одна сестра! — сверкнула Мара глазами. — Хочу помочь девчонке свернуть им кровь! Хочу заглянуть в их бесстыжие глаза! Хочу узнать, почему они бросили меня здесь, почему забыли обо мне так легко!       Глубоких вздох стал ей ответом.       — И еще, — вспомнила она, — перед тем, как оборотница меня позвала, в Навь проникла чужеродная сила. Ужасающей мощи. Было в ней нечто сродное с силой Кастуна, — Мара призадумалась, подбирая слова. — Злоба, зависть, жадность, ярость — всё это сплелось в ней воедино. Помнишь, давно, еще в самом начале мы сталкивались с Пожирателями, что провели в Нави не одно столетие и, потакаемые Кастуном, разжирели, поглощая души без числа. Помнишь, как туго нам приходилось в схватке с ними? Места наших сражений по сей день даже для Нави безжизненны. Если в Нави вообще есть жизнь, — усмехнулась своим словам. — До сих пор эти места пронизаны их губительным мороком и давящей беспричинной тоской. Так вот они — сопливые молокососы в сравнении с тем, что проникло в Навь. Она была будто живая. Жалила змеёй, опутывала паутиной. Ядовитым туманом оседала на моей коже, пытаясь проникнуть в мои жилы и убить. Финист, положа руку на сердце, в то мгновенье я была почти в ужасе. Никогда! Никогда я не сталкивалась с таким. И думается мне, что не я одолела эту силу, а она сама отступила. Вот только почему? И зачем вообще пришла и напала на меня…       Финист непроизвольно снова шагнул к ней, придирчиво осмотрел с ног до головы.       — Когда это случилось? Почему меня не призвала?! А если бы не справилась?       Мара закатила глаза, как капризный ребенок, и легонько оттолкнула его от себя.       — Говорю же, ровно перед тем, как я прибыла в Мглистый Бор. А не позвала… да попросту не успела. Некогда думать было. Ну, и уступать неведомому… перед девчонкой… — надменно вздернула подбородок, — не желала. И я не могла не справиться! Но что еще более важно: если Пожиратели обитали только в Нави и брали свою силу от других душ и их светичей, но эта гостья из Прави. Чем она таким там питается и как вообще смогла там возникнуть? И вот еще что, хоть она явно проникла с Мировяза, но и там она тоже не родная. Пришлая. Так что да, на Мировязе творится неладное. И я хочу знать, что именно и почему братья не могут с этим справиться. Может, юда права — они действительно бесполезны, и пора всё менять.       Пребывая в своих мыслях, Мара прошлась до окна — изумрудная трава колыхалась от едва уловимого ветерка, принося с собой чей-то шёпот, смех, отдалённые крики и мольбы. Владычица знала — за окном пусто и серо, но сейчас ей хотелось видеть луга — и они раскинулись перед ней.       — Как Мирослава пришла сюда — мне так и не удалось узнать. Но это и неважно, — Мара обернулась к Финисту, каждое ее движение сопровождалось шорохом платья. В темных глазах мелькнула колкая усмешка. — Важно, как она вернется в Правь. Пусть девочка верит, что переиграла меня. Она ведь так старалась. А еще одарю ее своей силой, совсем капелькой. Капля — такая малость, но это укрепит ее веру в наш союз, — замерла, будто вслушиваясь во что-то далекое. — Совсем скоро она заберет мой подарок. Не удержится, ведь у всех есть свои маленькие слабости, — легкий, слегка грустный смешок тихим эхом разлетелся по залу. — В этот момент откроется проход, и я хочу, чтобы ты хвостом проскользнул за ней в Правь. Только так ты сможешь выбраться отсюда.       — Зачем? — в недоумении нахмурился Финист. В отличие от Мары его совсем не тянуло на предполагаемую родину. Всё его существование с самого первого воспоминания связано с Навью и Марой.       — Ах, — слегка раздраженно вздохнула Владычица. Мелькнула искоркой и вновь возникла перед Финистом. — Зачем, зачем, зачем. Затем. Тебе одному, друг мой, я могу доверять. Присмотришь за девочкой. Если потребуется — поможешь. Если потребуется — предостережешь от необдуманного предательства. А возможно и… остановишь от глупости какой. Я должна вернуться в Правь, — пусть не забывает о нашем уговоре, напоминай почаще, а то забалует там опять. Пока не исполнит его — не бывать ничему, о чем ей мечтается. Да и обещание степняку — не пустой звук. Как говорил мой отец: не давши слова — крепись, а давши — держись. У тебя будет время — разузнай, что и как там случилось на самом деле. Мне расскажешь, как выберусь.       Привстав на цыпочки, Мара взяла лицо Финиста в ладони, вынуждая друга склониться к себе, и соприкоснуться с ней лбами. От внезапного головокружения Финисту сделалось дурно. Пошатнувшись, он за малым не рухнул на Владычицу. Та ловко поддержала его, обняв за крепкие плечи.       — Всё хорошо, друг мой, — принялась тихонько уговаривать его Мара, ласково поглаживая по затылку, по спине — Всё хорошо. Я лишь немного ослабила нашу связь. Это не навредит тебе, но перестанет тянуть в Навь, ко мне, когда окажешься в Прави, — вновь прислушалась к чему-то. — Тебе пора!       Глядя, как Финист превращается в птицу и синей искрой исчезает, Мара невольно прижал сжатую в кулак ладонь к груди — сердце вдруг сдавила необъяснимая тоска. Неужели она вновь останется здесь одна? В невольном порыве удержать она вскинула руки, но тут же резко опустила их. Финист — не братья! Он ее тут не бросит! Или заберет, или вернется. *       Мягкий влажный мох холодил ступни. Воздух ощущался иначе чем раньше: в нём будто что-то назревало, крепло, лишь выжидая момента, чтобы появиться. Юда прибавила шагу. Позади оставался обрыв с разбивающимися о него волнами, Мара со всеми её опасениями и допросами, морок любимого, который не в состоянии помочь. Женщина, раздвигая ветки, хлещущие по лицу, стремилась к чему-то знакомому так давно, что уже позабыла, что это. Перепрыгнув маленький лесной ручеек, она приземлилась точно во влажный перегной листьев, поскользнулась. Стараясь поймать равновесие, юда не заметила, как вышла за пределы чащи. Перед ней раскинулась невероятной красоты поляна с небольшим озером. Стройные ели отражались в его недвижимой, будто застывшей глади. В самом центре озерца высился островок с одним единственным деревом — огромной, в десять саженей, рябиной. Её зрелые, темно-красные гроздья клонились к озеру под своей тяжестью. И было их так много, что со стороны казалось, будто дерево стоит в крови., сливаясь с разгорающимся закатом.       Юда вышла к берегу озера — никакой лодки или мостика, чтоб добраться к островку, не было. Не мешкая, она приподняла полы платья и ступила в воду, ожидая укуса холода. Вот только не водой то оказалось. Женщина удивленно опустила взгляд. Лёд? Но твёрдая гладкая поверхность не была холодной. Это было огромное зеркало. Хмыкнув, юда осторожно ступая, направилась к острову. Небольшому, на глазок с полверсты.       Наконец, юда добралась до цели и шагнула под тень древней рябина. Ноги по колено утонули в разнотравье и папоротнике, источающими пряный и свежий аромат. Женщина приблизилась к стволу вплотную и приложила ладонь к коре, прислушалась. Тихий гул и тепло нарастали внутри него, но понять что-либо всё же не удавалось. Что привело её сюда? А главное — зачем?       — Карр-к!       Громкий крик сверху едва не оглушил её. От неожиданности женщина отскочила в сторону. В смятении глянула наверх.       — Ах ты!.. — хотела было выругаться, но слова встали поперёк горла.       Громадный, блестящий ворон сидел на самой толстой ветке и внимательно её разглядывал. Юда замерла, приглядываясь. Что-то знакомое мелькнуло в памяти. И тут всё поняла.       Глаз у ворона не было. Пустые глазницы кровоточили, но это, казалось, не доставляло ему боли.       — Ты ли это, друг мой?..       Крохотная слезинка сорвалась с ресниц женщины. Она всё-таки нашла его. Своего верного Архана.       Ворон довольно каркнул и вдруг сорвался с ветки. Взмах его больших крыльев поднял порыв ветра, и юда чуть пошатнулась. В этот самый момент Архан клювом выдернул из рук хозяйки перо, отданное Марой, и, чёрным ураганом перелетев остров, нырнул в зеркальную гладь. Юда лишь улыбнулась. Он всегда был смышлёным.       Она встала на краю берега и вгляделась в отражение. Оттуда на неё смотрело лишь эхо, полупрозрачное, сотканное из тумана подобие тела с всклокоченными тёмными волосами. Не желая больше оставаться в этом месте, юда шагнула вперёд, проваливаясь сквозь что-то невесомое, как облако, вниз.

***

      Огромная гора, зияя черным рваным зевом, высилась перед ним, царапая вершиной бесцветное небо. Обломками скал усеяны подступы к ней, будто кто намеренно разорвал эту каменную заграду. Уголки губ мужчины довольно дрогнули, когда он учуял сохранившийся в воздухе слабый аромат своей женщины. К      аменная крошка гулко хрустела под ногами, и звук этот был приятнее птичьих трелей. Чакоса, недолго думая, шагнул в распахнутую пасть разлома.       Беззвучие — вот что поразило Чакосу. Ни шагов, ни шорохов, ни даже собственного дыхания не было слышно в этом каменном гроте, таком глубоком, казавшемся безмерным. Когда погасли последние отблески света под чернеющими сводами и стало неясно куда идти, Чакоса встряхнул поднятой перед собой ладонью, и от пальцев вверх потянулось серое пламя, внезапно озарившее высокие своды пещеры яркими многоцветными бликами. Не прохода, а пещеры! В самом сердце которой низко над землей парила глыба льда. Именно от ее многочисленных граней, похожих на резкие изломы, разгорелись в этой безмолвной печальной тьме радостные огни. Внутри же льдины виднелось нечто темное, отдаленно напоминавшее лежащего человека. Дурное предчувствие сдавило сердце, отчего руки и ноги налились невыносимой тяжестью. Отпущенное на волю пламя осветило пещеру еще ярче и наряднее. С трудом уняв разгулявшееся биение сердца, Чакоса приблизился к ледяной глыбе, совсем гладкой и прозрачной, если смотреть сверху. Там, внутри, под сверкающей толщей он увидел любимую. Её сомкнутые ресницы не дрожали на раскрасневшихся щеках, как случалось, когда уставшая от жаркой ночи, она засыпала в его объятиях. И не было больше хмурой складки меж черных бровей, что появлялась на ее лице чаще страстного румянца. Такой умиротворенной, как сейчас, юда не бывала даже во сне. Вот только в этом умиротворении совсем не было жизни. Чакоса недоверчиво коснулся льда ладонью. Но пальцам не стало холодно, а от легкого удара перстнем по безмолвной ранее пещере прокатился изумительно тонкий звон. Это лёд, да не тот!       — Нет, нет, нет, — в ужасе зашептал Чакоса, судорожно шаря по глыбе руками. — Не может быть. Не может быть… Как же тебя отворить!       Сорвавшись на крик, Чакоса в отчаянии ударил кулаком со всей силы по сверкающей поверхности, превращая ее в искрящуюся россыпь осколков. Но даже ресницы не дрогнули на бледном лице, юда так и осталась недвижимой.       И без того темная пещера погрузилась в кромешную тьму. Холодную, липкую, бездушную. Только тело его любимой будто светилось радужными бликами.       — Что же я наделал… что же я наделал… Зачем отпустил тебя одну! — Чакоса подхватил безвольное тело на руки, прижал к груди. Нетающие льдинки посыпались с темных волос и платья и, ударяясь о каменный пол, тонко зазвенели. — Давай же, очнись! Не уходи! Не уходи! Глупая! Гордая! Подумай о нашем дитя! Ты не можешь вот так меня оставить! Просто открой глаза и скажи, чего ты хочешь, я всё сделаю! Всё сделаю! Хочешь перевернуть этот мир? Я согласен! Я помогу! Только вернись ко мне!       Его сердце кровоточило, рвалось на части от боли и страха, впервые. Он звал, просил, обещал, угрожал… Он сходил с ума, но так и не был услышан. То, что Мара забирала, она уже не возвращала. И не было такой силы, чтобы отнять это обратно. Всё безвозвратно. И только он тому виной. Не сберег, не удержал, не защитил. Она слишком верила в себя, а он слишком верил в неё. И теперь у него не осталось даже её имени.       Словно безумный, Чакоса бережно уложил юду обратно в сияющую льдину, расправил платье, поправил волосы. Он не хотел, чтобы её сожрали черви или огонь. Здесь ей будет гораздо лучше. Здесь она останется прекрасной навечно. Склонившись над телом, мужчина коснулся прощальным поцелуем губ юды. Сначала совсем легко, но не в силах расстаться, целовал всё сильнее, всё отчаяннее… Пока женская рука не поднялась и не вцепилась ему в волосы, больно потянув в сторону, вынуждая разорвать поцелуй. Громкий, надрывный вдох эхом разнесся под темными сводами. А после, — чуть заметное движение едва вернувшейся к жизни руки, и мощный порыв ветра выбил дыхание из Чакосы, отшвырнув его тело прочь от льдины. Маленькая мертвенно-бледная рука, торчащая из сияющего ледяного гроба, в миг отдалилась. Удар. Что-то в спине больно хрустнуло. Чакоса с грохотом покатился по камням. Полностью ошарашенный, он уперся ладонями в пол, с трудом перевернулся и сел, неловким движением размазал по щеке и подбородку кровь от разбитой губы и брови. Голова шумела, перед глазами растекались и перемигивались черные раздавленные мошки, и за этим гулом и «пляской» он не заметил движения у льдины. Пальцы, что мгновение назад грубо схватили волосы Чакосы, теперь ласково заскользили по его шее, мягко, но настойчиво обняли и потянули вниз. Неясное зрение различило знакомый силуэт. В нос проник аромат кожи, лица коснулись жёсткие вьющиеся локоны. Губы, что были холодными и неживыми, стали горячими, вернули себе ту самую сладость. Поцелуй юды, властный, поглощающий, заменил ему весь мир. Все миры.

***

      От яркого солнца Финист невольно прищурился, затенил глаза ладонью, осмотрелся — куда ж его выбросило. Вокруг, насколько хватало глаз, — луга в проталинах. Первоцветы в них самоцветами яркими на теплом ветру качаются. Всё вокруг казалось необъяснимо знакомым. Но откуда? — Память молчала. Финист присел на корточки, пальцем качнул белую головку цветка, — хрупкая, холодная, живая. Прижал ладонь к земле — сырая, солнцем прогретая. Прислушался — в небе птицы рассвистелись, под талым снегом ручей журчит. Сердце непривычно дрогнуло в груди, забилось чаще. Захотелось остаться здесь насовсем, но были дела, притом неотложные. Отыскать юду не велика задача — сила Владычицы в ней ярче любой звезды в ночи сияет, а вот где сыскать убийцу Фатара — дело так уж дело… Начать, пожалуй, со степи придется и с Великого Стана. Помнится степняк бахвалился тем, что он «кешик из отряда самого Вормира». Финист поднялся, отряхнул руки о штаны и только теперь заметил, что босой. Ноги подмерзать стали.       — Вот те на, — удивленно усмехнулся. — Надо бы где-то сапоги раздобыть… что ли… после…       Вздохнул полной грудью, обернулся соколом и пущеной стрелой взмыл ввысь.

***

      Языки пламени тянулись по мёрзлым веткам и сучьям, заставляя их тихонько потрескивать. Из костра то и дело вырывались снопы искр, мерцающие, как светлячки. Рядом на раскалённых в огне плоских речных камнях запекались потрошенные рыбешки. Чуть поодаль, целиком насаженный на очищенные ветки, над углями жарился более крупный улов. Най-Лим отщипнул кусочек, попробовал готовность:       — Вкусно, — палкой и руками, стараясь не обжечься, перевернул тушки на другой бок. — Но сыровато.       Неопределенно поддакнув, Немиза потянулся было помочь, но замер, отвлеченный далеким шорохом. Прислушался. Пожалуй, показалось. Ветряники вон тоже безмятежны — не видно, не слышно.       — Ты чего? — поднял на лучника взгляд Най-Лим. Тот в ответ отмахнулся, мол, пустое.       Откинувшись на локти, Най-Лим запрокинул голову. По сумеречному небу вдаль лениво тянулись облака. С реки тянуло прохладой. Огромные скалы причудливой формы возвышались над долиной, создавая ощущение распахнутой звериной пасти. Бо́льшую часть долины занимало болото Высокое — скованное льдами, обманчиво-спокойное, похожее на озеро. Всё, как предостерегал Лиалин: «Не обманывайся ледяной корой сверху. Даже если наст крепкий, под ним — незамерзшая каша из воды и мха. Провалитесь — не спасётесь.» А потому дорогу протыкивали перед собой палками, двигались плавно, размеренно. Пока не добрались до Черной Выи. Речку они тоже узнали без труда. Да и как не узнать? Беря свое начало подо льдами, она стремительно несла свои черные воды по каменистому руслу, загроможденному скальными обломками, прочь из долины. Такого ни Най-Лим, ни Немиза, да никто из отряда прежде не видел. Тяжелыми искрящимися гроздьями и зеленоватой льдистой россыпью склонились ветви редких деревьев над рекой. Один из воев не удержался, отломал сосульку, сунул в рот и тут же с руганью выплюнул. Обломок зашвырнул далеко. А потом еще долго плевался, пытаясь избавиться от поганого привкуса во рту.       — Как дитя малое, — шикнул на него Немиза. — Чего без разбора всё в рот тащишь?       С того случая больше никто ничего не трогал. Как и наказывал Лиалин, не останавливаясь и не покидая кромки берега, они целыми и невредимыми добрались до края долины. Только когда оказались на твердой земле, решились на привал. Най-Лим бесцельно поворошил палкой угли в костре.       — Осталось добраться до места впадения Выи в Искристую…       Немиза шевельнул пальцами, призывая замолчать. Прислушался. Потянулся к луку. Мгновенно собравшись, Най-Лим взялся за рукоять яргана.       Воздух вдруг стал гуще, словно сама долина затаила дыхание. Где‑то под ногами послышался глухой рокот — будто кто‑то ворочался в глубине. Снег на краю болота едва заметно дрогнул, проседая.       — Болотницы! — истошный крик кого-то из воев смешался с треском льда.       Там, где они думали, что это земля, с хрустом вздыбливались ледяные обломки, белоснежные сугробы проваливались в черную жижу. Из трясины, цепляясь скрюченными пальцами за края пролома, выползали не то девушки, не то старухи. Длиннорукие, покрытые водорослями, мхом и грязью, они с хриплым воем кинулись на воев — в стремлении разодрать на части или утащить в ледяную топь. Снега окрасились алым.       — Сюда! — заскочив на скальный останец, закричал Немиза, но поднявшийся ветер развеял его слова, сильным порывом поднял с земли снежную пыль, ослепляя людей, и тут же швырнул её вниз, делая воздух прозрачным. Лучник в недоумении вскинул голову. Воздух вихрился, словно два ветра люто боролись меж собой. Взвивались и оседали снега. Сбивались с ног вои, шедшие с ними. Взлетали и швырялись оземь болотницы.       Немиза натянул тетиву. Внизу, в сгущающихся сумерках, дрался не на жизнь, а на смерть его маленький отряд. Ухватив за руку воя, едва не сорвавшегося в болотную топь, Най-Лим дернул его на себя и взмахом яргана снес оскалившуюся голову болотной сущи.       Сверкнув таралом, стрела пробила кинувшуюся в прыжке на каана болотницу насквозь и ушла кроваво-черным следом в сугроб. Та мучительно закричала, выгорая изнутри. Её крик отозвался многоголосьем. А в темноту желтой искрой уже летела вторая стрела. И третья. Жаля. Обращая в пепел. Отблески вечерней зари мерцали в гранях клинков.       — Они уходят! — не веря своим глазам воскликнул вой, едва не сорвавшийся в топь. Но вдруг странно дернулся, со стекленеющим взглядом опустился на колени, а потом и вовсе завалился лицом вниз, к ногам Най-Лима. Из спины его торчала стрела. Каан узнал её черное оперенье — загорцы. Эти еще откуда?! Он обернулся — вдалеке, за скалами мелькнули тени. Донесся скрип снега под торопливыми шагами.       — За камни! — крикнул громко Най-Лим, но в небо уже взвились чернопёрые стрелы, нагоняя и сражая воев, как недавно Немиза болотниц.              Укрывшись между скал, лучник в ужасе смотрел, как загорцы, будто стая даврахов, окружила каана, загоняя его всё дальше на каменный уступ. Они явно не узнавали старшего сына своего Ар-Вана. По доносившимся выкрикам стало понятно — Най-Лима хотят взять живым. Нельзя. Плен будет хуже смерти. Немиза поставил тул со стрелами на камне перед собой, чуть сбоку. Для удобства и скорости. Вскинул лук. Ветер взъерошил волосы. Сверкнул тарал. Донесся вскрик. Рухнуло тело. Рядом с кааном началась суета. Загорцы заозирались. Най-Лим же даже не взглянул в его сторону, чтобы не выдать ненароком. Лишь перехватил удобнее рукоять яргана и снова кинулся в бой в попытке вырваться из окружения. Впервые лучник видел каана таким. Движения легкие, быстрые, но совсем не танцующие, как когда-то в шутку тот показывал на заставе. Каждый взмах, каждый удар — смертоносны. Немиза натянул тетиву. Свистнула стрела. Мгновенно перехватив новую, он пустил её в цель. Снова. И снова. Один из загорцев закричал, указывая на скалы, где прятался лучник. Стрела оборвала его крик. Немиза отвел руку, коснулся тула и понял… Осталась последняя, а загорцев — ещё не меньше дюжины. Най-Лим же по-прежнему оставался на обрыве. Лучник облизал пересохшие губы. Даже если они с кааном перебьют этих, еще остались лучники. Им точно не дадут сбежать. Немиза коснулся оперенья, принимая решение. Теплый порыв ветра скользнул по руке, подхватил стрелу, сделав полет стремительней, а удар точнее.              Жгучая боль пробила плечо, сковав на мгновенье движения. Будто ударили раскаленным прутом. В недоумении Най-Лим опустил взгляд на торчащую из него стрелу. Хотел коснуться её, но руки не слушались. Ярган выскользнул из ослабевших пальцев и глухо стукнулся о камни. Пошатнувшись, Най-Лим непроизвольно сделал к обрыву шаг. Другой. Каменная крошка под ногами заскребла по ледяной корке, полетела вниз, унося с собой каана. Поняв, что упустили добычу, загорцы кинулись к останцам. Сжав кулаки до хруста, Немиза бережно положил лук перед собой и выхватил засапожный нож, намереваясь вскрыть себе яремъ. Закрыл глаза, вздохнул…       Сильный удар по голове свалил его с ног, погружая в темноту.       Зло сплюнув, загорец мыском сапога перевернул бессознательное тело и потребовал принести огня.       — Ба! — удивленно склонились ниже, разглядывая залитое кровью лицо. — Да это Немиза — любимец бывшего субаша! К врагу переметнулся вымесок!       — Связать и на заставу для допроса! — скомандовал ар-бан, широким, размашистым шагом направляясь к обрыву. — Да смотрите, чтоб не помер, пока всё не скажет. Остальных проверьте. Живых забирайте. С мертвых берите всё ценное. Им это уже без надобности. Да проверьте, есть при ком бумаги какие.       Хмуро и цепко глянул вниз — отвесная скала без уступов и бездонная пропасть. Даже отправлять на поиски некуда. Качнул головой — подумать только… Когда ветряники принесли новому субашу приказ Сур-Вана, вот шуму было. За последние годы на заставе всякого насмотрелись, но чтоб эти сущи людям служить стали, да еще и были на посылках — такого не случалось. Ну, субаш, понятно, сразу не поверил. Да и кто бы поверил? Однако что-то ему сказал ветряник наедине, может слова секретные, и субаш с лица сменился, поднял отряд по тревоге.       Про долину эту на заставе никто слыхам не слыхивал. А уж как добраться до нее — и подавно. Места эти испокон веков считались непроходимыми. А вот ветряник их сюда привел. И изведком был, и проводником. Иногда ар-бану казалось, будто ветряник не один, но разве за ветром уследишь?       Вот только после боя провожатого их не стало, как развеялся. Видать обратно самим добираться придется. Одно радовало — не через болото. Долину пересекать нужды не было — как пришли, так и вернутся, проверенным путём. Пока в засаде сидели, хоть и не долго, а жути насмотрелись. Положа руку на сердце, мальчишка — отличным был воином. Такие стремительные движения. А взгляд — и подавно. В пылу сражения ар-бана даже кольнуло невольное восхищение. К тому же тот был явно не ирийец. В отличие от остальных. А потому, когда мальчишка рухнул с обрыва, ар-бан и сам оторопел. А потом поднялась такая злость, что не будь лучник единственным выжившим, — на месте свернул бы ему шею. Да кто вообще такой этот мальчишка, что его свои убили, лишь бы в чужие руки не попал? Вот его бы допросить… Цокнув с досадой, вернулся к лучнику. Того уже связали и обыскали.       — Ничего нет при нем, — доложил один из аратов. — Только вот лук, нож и это… — замялся, думая, стоит ли оно упоминания, но умалчивать не решился. — Перо.       — Перо? — удивился ар-бан. — Какое перо?       — Да вроде обычное. Соколиное, — протянул тот находку в подтверждение своих слов.       С недоумением ар-бан покрутил перо в руках, посмотрел, пощупал. И впрямь, обычное перо. Это ж как нужно было умом тронуться, чтоб вместо серебра при себе птичье перо таскать? Жестом приказал унести лучника.       — На моего коня! — распорядился. Немизу он знал лично. С такого, даже будь тот при смерти, глаз спускать нельзя. — Да перевяжите ему голову чем-нибудь, чтоб в пути не сдох! Раздражение рвалось паром изо рта. Ар-бан вскочил в седло. Перекинутый поперек лошади впереди седла лучник был по-прежнему тих. Связанные руки безвольно касались гнедого бока. Выслушав доклад, что живых больше нет, ар-бан выкинул, наконец, перо и дал сигнал выдвигаться.              Перо закрутилось в воздухе, но не упало на землю, а подхваченное ветром взметнулось вверх.

***

      Восходящее светило озаряло горные вершины Зеретарских гор, и те торжественно сверкали в его лучах. Река Белая, вырываясь из узкого крутого ущелья, заваленного обломками скал, мятой лентой несла свои стремительные воды вниз по склону, мимо заставы с селениями в сторону града Хорсунь. Не глубокая, но опасная, она уже бодро перекатывалась по каменистому руслу, плескалась и вихрилась на порогах, зияя полностью оттаявшим правым берегом и клочками пока еще лысого кустарника с набухшими тугими почками, тогда как левый берег её всё ещё спал под снежной шапкой. Но Белой ее люди назвали не за снег, а за воду, что и в пригоршнях ладоней осталась белесой и, как густой туман, мутной.       У тех, кто родился в этих местах, глаз замылен, красоты этой величественной не видят с привычки. И дочка старосты не видела, пока чужие на заставу не пришли. Кто через перевал Кара-Кем из Великой Степи, а кто из самого Ирия. Могучий Лед, вихрастый Стриба, молчаливый лучник Немиза, сероглазый горделивый вой Велир с невестой-степнячкой, братья-степняки, белокосая Зоря — сестра кайсаров и чернокудрый парень с глазами диковинного цвета и огромным страшным зверем. Чудны́е. Красивые. Статные. Таких не забудешь. Не то, что парни с заставы. Что с тех взять? Дальше Хорсуни и не бывали нигде. И она не бывала. Жила и жила, пряжу пряла, хлеб пекла, коренья собирала. Как все. Но Зоря сказала, что красиво у них, в предгорье, и что такой красоты не видала она даже в Сияющем граде Ирии. И так эти слова запали девушке в сердце, что края родные по-другому видеться начали. Красивее, любимее. Всё теперь подмечалось: и пики, склоны, мерзлые ягоды снежника, и цветущий мох на камнях…       С тех дней уже зима минула. И хоть вершины еще снежные, но весна уже пробивается меж камней, сквозь старую траву юной зеленью. Красиво. Выбравшись через тайный лаз с заставы, девушка только ей ведомыми тропками сбежала в горы. Если успеть вернуться до третьей зари, отец не заметит и ругаться не станет. Даже похвалит, когда пироги со снежником есть будет.       Где-то совсем недалеко будто голоса послышались. То ли далеко, то ли приглушенно. Дочка старосты замерла, в кусты попятилась. Речь-то чужая была, похожая на то, как братья-степняки меж собой бывало переговаривались. Сердце испуганно колотилось в груди. Вспомнился отцовский наказ не ходить за ворота, а если что — в подполе прятаться. Сам Хорс на заставу приезжал, воинов дал, людей дал стены и башни восстановить да укрепить, оружия дал, сказал, что из Ирия вести тревожные пришли. Только ведь все знали и проверяли не единожды — разрушен Кара-Кем, непроходимым стал. Жаль только леса повалили столько для засеки тогда по велению ирийцев. Никто с той стороны так и не пришел. А что чужаки через перевал перешли, так их всего двое. И то диво, что уцелели. Все здешние только и посмеивались, что кайсаровы изведки — пустобрёхи и мимозыри. Но выходит, что нет! Закусив костяшку большого пальца, девушка подхватила подол сарафана и бросилась по петляющей тропе вниз по склону. Огромные тени закрыли рассветное солнце. Дочка старосты на мгновение вскинула голову — невиданных размеров птицы наполнили небо кошмарной стаей. А головы-то! Головы — человеческие!       Батюшка! Батюшка!       Припустилась бежать пуще прежнего. Ужас сил придавал.       Глухо вжухнула стрела, сбивая дочку старосты с ног. Острая боль пронзила спину. Девушка вскрикнула и рухнула на камни. В меркнущем взгляде отражались бесчисленные лошадиные, звериные и человеческие ноги, черной тучей несущиеся мимо, к заставе.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ