Их назовут богами. Книга 1. Седьмая Башня

      Полуденное солнце сияло ярко, и небо от того казалось еще выше и бездоннее. Одной рукой ухватившись за поручни гульбища, а другой потянувшись к единственному размазанному по голубому полотну невесомым пёрышком облаку, Зоря, счастливо прищурившись, подалась далеко вперед, утратив осторожность. Крепкие руки перехватили её за талию и утянули обратно под навес.       — О, — в Зориных голубых как небо, к которому она тянулась, глазах вспыхнули восторженные смешинки. Девушка ласково коснулась нахмуренных бровей мужа. С тех пор, как Друже и Най-Лим покинули Ирий Лиалин будто бы стал молчаливее обычного. Зоря заводила разговоры о всяком, самом обыденном, уводила его гулять с собой за городские стены, бывало целые дни они проводили только вдвоем, но тень в зекрых очах не рассеивалась. Или может ей это только казалось?       — О? — Лин подхватил её на руки и внес обратно в дом.       — У меня такой красивый муж, — оплетая его шею руками, как вьюнок молодое деревце, чуть слышно шепнула ему на ухо Зоря. — Такой добрый. Такой сильный. Я такая умная и зоркая раз разглядела его первым.       — Ты очень прозорлива, — с серьезным видом согласился с ней Лиалин, опуская на устланную периной лавку. В глубокой бирюзе его глаз яркие смешинки разгорались опасными искорками. Зоря это ощутила по тому, как неловко и жадно скользнула по её плечу его рука. И ей это нравилось. Очень нравилось. Она и сама этого жаждала безмерно. Когда Лин находился рядом, она видела только его и слышала только его. Она растворялась в нем, но и становилась многократно сильнее в то же время. — В награду я принес тебе сладости.       Получив вместо жарких объятий лишь легкий поцелуй в нос, Зоря обиженно надула губы, но тут же сменила гнев на милость, едва на столе одно за другим стали появляться мазюня, смоква, вяленые ягоды и запеченные в меду дикие яблочки.       Потеплее одевшись, они вернулись на гульбище. Лавка лениво и упрямо скрипела, пока Лин тащил ее наружу. Зато каким восторгом сияло лицо Зори, пока она, ныряя птичкой снова и снова в теплую горницу, выносила сладости и расставляла их тесным кружком на лавке.       Согретые весенним солнцем, пестрые стайки птиц расселись по веткам яркими диковинными яблочками. От их счастливого гомона не было слышно ни людского говора, ни шума городских улиц. Даже строевой клич, обычно доносившийся с Завеличья перекрывался свистом, щебетом и трелями. Откинувшись на грудь мужа, так, чтоб ему было удобнее ее обнимать, Зоря прикрыла глаза, вслушиваясь в птичьи голоса. Так звучал Мировяз. Весенней капелью, птичьей трелью, шорохом ветвей. Так тихо. Так мирно. Безмятежно. Вздохнув полной грудью, она накрыла ладони мужа, сложенные у нее на животе, своими ладонями. Потянулась, взяла из берестяного туесочка пару вяленых ягод — одну себе, одну Лину. Теплые губы коснулись ее пальцев, забирая сладость. Не то, чтобы Лиалин любил ягоды, но… Вяленая голубика, клюква, снеженика — всё было вкусно, пока их подавала ему она.              Разгулявшийся погожий день звенел капелью, пах смолой, талым снегом и первыми цветами. Уткнувшись щекой в макушку Зори, Лиалин смотрел как солнечные блики пляшут по темному льду реки Великой. Вдруг огромное ледяное поле вздыбилось, с особым грохотом, треском и скрежетом раскололось и обрушилось. Крепко прижав к себе Зорю, Лин соскочил с лавки, сжал кулак, закурившийся тёмным, готовый к нападению. Лёд наискось рвало стремительно расползающимися трещинами.       — Ледоход! — полетели в небо радостные и предупреждающие крики. — Великая проснулась!       — Голова! Глядите! Голова!       — Две головы!       Мощным течением ледяные обломки выдавливало на берега, сваливало в громадные кучи, ломавшие кусты и деревья.       — Мировяз защищает Ирий, как может, — Зоря мягко высвободилась и, взяв лицо мужа в свои ладони, успокоила его долгим поцелуем.       Вопреки привычному течению времен река, что опоясывала Сияющий град, вскрылась намного раньше положенного, превратившись в непреодолимую преграду для Ниевого войска.       — Ты никогда не видел ледохода? — вдруг поняла причину ошарашенности Лиалина и потянула за собой в дальний конец гульбища, откуда открывался широкий вид на реку. — Великая просыпается. Смотри.       Огромные белоснежные глыбы медленно двигались, сталкивались, раскалывались. И казалось, что река и впрямь дышит. Лин в волнении сжал Зорину ладонь.       — Речки в Предгорье просыпаются иначе, — обнимая Зорю со спины и укутывая от сквозняков в свой плащ, негромко пояснил он. — Искристая не ломает льды, а бьется в них нетерпеливо, моет, моет, пока с урчанием не прорывается наружу, разливаясь. В весеннее половодье матушка никогда не пускала меня в лес одного, но отец…       Возникшее молчание вынудило Зорю задрать голову и с ожидающим продолжения любопытством посмотреть на мужа. На это Лин ответил ей вопросительным взглядом.       — Что «отец»? — наполнила Зоря.       — Отец тайком от неё не раз брал меня с собой.       — Так ты был непослушным ребенком? — в широко распахнувшихся голубых глазах расцвело нарочито сильное изумление.       — Вовсе нет, — хмыкнул Лин. — Просто иногда я слушался матушку, а иногда отца.       На что получил в ответ торжественно-понимающий многозначительный кивок и повелительное «продолжай».       — В такие дни отец заговорщически подмигивал мне, и я всё понимал. Так волновался, даже уснуть не мог, — усмехнулся, склонился ниже, обнимая ее плечи и прижимаясь щекой виску. Холодное серебряное очелье согрелось быстро. — У отца в лесу был схрон с лодкой. Помню, как впервые я удивился, когда он вытащил ее из бывшей медвежьей берлоги, а уж потом понял, что отец давно всё просчитал и знал, докуда доходят обычно вешние воды. Искристая всегда разливалась широко и буйно, затапливала поймы, загоняла грызней, лис и скоромчей глубже в лес. Я ведь тогда искренне не понимал, отчего зверье лезло на деревья, тонуло в ледяной воде, но только не спасалось в чащах, — запнулся подбирая слово, — Хладного леса. Помню, как легко отец управлялся веслом. Такой спокойный, могучий. Лодка неспешно скользила паводковым водам, резала её волнами, а в них отжались деревья и небо. Я сидел на носу и высматривал сбившихся на корягах и пнях зверьков. То отца была затея, — бедолаг мохнатых спасать по весне. Зверьки боялись нас, но сгинуть в половодье боялись еще больше. Как-то я одного ушкана за пазуху засунул. Он поначалу сильно трясся, но вскоре отогрелся, гладить себя дал. И так его разморило, что и уходить не хотел, когда к сухой земле пристали. Отец тогда всё посмеивался в бороду, но ничего не сказал.       Рассматривая шумную детвору, с высоты гульбища больше похожую шустрых вевериц, Лиалин умолк, стараясь подавить ожившую в сердце тоску. Облокотившись одной рукой на поручень, Зоря тоже молча ждала продолжения, снова и снова изучая лицо своего мужа. Весеннее солнце сияло ярко, и в его лучах Лиалин тоже будто сиял, подобный своему имени. Так красиво.       — Пойдем гулять, — пальцы Зори скользнули в его ладонь, переплелись с его пальцами. — Солнце какое, гляди!       Народ гурьбой высыпал на улицы, поглазеть с крепостных стен на ледоход. «Рано-то как нынче…», «Ишь, как мчатся! Точно кони!», «А прошлой весной…», «Лишь бы мост не снесло…» У лавок и в переулках только и было о том разговоров. Людские голоса смешивались с задорными звуками дудочек и заливистым собачьим лаем. От всего этого гомона и суеты вдруг в городе стало весело, глаза у людей посветлели, засияли радостью. То там, то здесь замелькали на деревьях яркие ленты.       Выбрав у пекаря горячий и румяный калач, Зоря потянула Лиалина к воротным башням, но там столпилось столько народу, что, устав ждать, передумала.       — А пойдем на качели? — развернувшись лицом к Лиалину, зашагала задом наперед, весело топая сапожками по лужам.       Окинув наряд жены изучающим взглядом, Лин в сомнениях покосился на скакухи, на которых уже с гиканьем, молодецким свистом и девичьим хохотом подлетали вверх парни, девушки и ребятня. Рядом, на расписном маховике рассевшихся по широкой доске трех девиц раскачивали парни. Высоко. Девушки звонко вскрикивали, держали друг дружке разлетающиеся сарафаны. Их игривые голоса звенели колокольчиками, разгораясь в солнечных лучах. Те же, кто ждал своей очереди, пели песни, приплясывали, торопили качающихся, смеялись. В сторонке, собравшись кучкой, девицы жаловались друг другу, показывая измоченные в луже под качелью платья. «Ох, от матушки достанется…» — разносил ветер.       Подхватив Лина под руку, Зоря огляделась по сторонам — так много народу. Стихийные гуляния и впрямь охватили весь город. В толпе мелькнуло знакомое лицо.       — Среча! — радостно замахала рукой, подзывая к себе.       — Сестрицу мою привел на пробуждение Великой поглазеть? — дружеский хлопок по плечу отвлек Лиалина от Зори и качелей.       — Скорее она меня, — обменялся рукопожатием с Радом, махнул приветственно стоящему позади Сварожича Велиру. — Тоже здесь? А Зирфа?       Велир качнул головой в сторону Зори и Сречи. Собравшись втроем в кружочек, девушки с довольным видом перешептывались.       — А что происходит? — негромко поинтересовался Лин, чувствуя нарастающее вокруг утомление от затянувшегося ожидания.       — Вон того, в синей рубахе, видишь? — ткнул пальцем Рад в лихого молодца в рубахе из синей объяри и распахнутом зелёном о́хабне, длинные рукава которого, завязанные узлом на спине, при каждом махе подлетали вверх хвостами. — Вот же… Ловок! — почти с восхищением ругнулся. — Дело тут такое: качающимся бросают мяч — не поймали — прочь с качелей, а поймали — качайся себе дальше, но недолго, люди то ждут. Но и тут есть хитрость, те, что на качелях, кидают мяч обратно, кто поймал — их сменяет. А коли никто не поймал, значит, можно качаться дальше. Так вот этот…       — Они собрались мяч бросать! — вдруг громко воскликнула Среча, перебивая его, и махнула рукой в сторону качающихся. Вдруг над толпой взлетел сшитый из разноцветных лоскутов мяч.       — Лови! Лови! Лови! — раздались громкие крики.       Парень на качелях, ловко поймавший мяч, бросил его обратно с такой силой, что тот по высокой и длинной дуге стремительно перелетел вскинутые вверх жадные руки.       — Суйгён! — воскликнула, охваченная общим задором, Зирфа, но Велир и сам уже понял.       Мгновения ему хватило, чтоб прикинуть по полету место падения мяча. Разворачиваясь и на бегу расстегивая ворот кафтана, кинулся за ним вместе с Радогостом. Вдруг Рад остановился, подставляя сцепленные подобно стремени пальцы. Не останавливаясь, Велир с подскоком оттолкнулся от них, затем от Радогостова плеча и, подпрыгивая высоко, перехватил мяч. Давно ожидающие своей очереди радостно загудели.       — Всё, — громким свистом скомандовал толпе расступиться. — Покачался — дай другим.       Вытряхивая на ходу набившийся за шиворот талый снег и охлопывая рукава, Велир мягко взял Зирфу за руку и повел к качелям. Радогост же пригоршней снега вымыл руки, с усмешкой потер сырой Велиров след, оставшийся на расшитом серебром кожухе. Без пользы. Придется водопряхам сдавать. Вытер мокрые руки о штаны и поспешил к Лиалину помогать девушкам спуститься с доски так, чтобы не замочить сапожки и подолы. Велир же прямым ходом направился к бросавшему мяч парню.       — Не по совести поступал. Смотри, сколько люду ждет, а ты? В который уже раз так мяч бросал? В третий? Хочешь зазнобу свою потешить? А остальные что, на вас до вечерней зари любоваться должны?       Бросил мяч ближайшему мальчишке и подсадил Зирфу на доску. Поглядел по сторонам и еще парочку ребятишек усадил. Радогост сначала подсоблял, потом и сам забрался позади сестры и Сречи так, чтоб малышню удерживать.       — Вон на тот край вставай, — махнул Лиалину. — Видел, как они делали? Давай так же. Полетели качели в небо. Сначала несмело, но вскоре под детский визг — в весеннюю синеву, как огромная птица, к самому солнцу. И каждый раз, на мгновенье, можно было увидеть, как по Великой, толкаясь, плывут льдины.              Вдоволь накачавшись, детвора слетела с качелей — словно воробьиная стайка сорвалась с ветки — и увлекла девушек в конец улицы. Нарочито тяжко вздохнув, парни поспешили следом. Туда, где под задорную музыку уже играли в «ручеёк». Под общий смех и ободряющие выкрики водящий выбирал себе пару, и вместе они мчались под сводом из сплетенных рук к самому концу цепочки, чтобы встать последними. Оставшийся без пары спешил в начало, становясь новым водящим, и «ручеек» струился снова и снова, распаляя веселье. И вот уже чужая девичья рука потянула Лиалина за запястье. Он даже не сразу осознал, что выбрали именно его, в раздражении выдернул руку. Но девушка вновь нетерпеливо схватила его.       — Иди уже, — с усмешкой, негромко поторопил сзади Рад и демонстративно качнул их сомкнутыми со Сречей ладонями, мол, не задерживай.       Наблюдавшая издалека Зирфа, заметив это, невольно напряглась. Взгляд её метнулся к девушке, уводившей Лиалина, затем — к Зоре.       — Она такая бесстрашная? Или просто глупая? — бросила степнячка Велиру.       — Это всего лишь игра, — отозвался тот, безразлично пожимая плечами.       — Игра? — Зирфа хмыкнула, но в глазах мелькнуло беспокойство. Да как же — игра! А глазки у пустоголовой тоже из-за игры так заблестели? Шейку-то не заклинит, всё время в одну сторону смотреть?       Не то, чтобы ирийка проникла в её сердце, но то, что она приручила такое чудовище, — вызывало в степнячке невольное уважение. Зирфа никогда и никому бы не призналась, что в глубине души она по-прежнему остерегалась Лиалина, что дерзость и надменность — лишь щиты для ее страха. Никогда она не понимала, как брат может считать его своим единственным другом. И не понимала, почему сайрийц так привязан к нему. Даже когда шла просить о помощи для Най-Лима — не верила, что тот поможет. Но Зоря другая. Рядом с ней Лиалин совсем не страшен. И Зирфе очень не хотелось, чтобы кто‑то это равновесие нарушал.       Зоря сжала опустевшие пальцы в кулачок, проводила долгим взглядом спину мужа, и поспешила в начало. Только лишь для того, чтобы как водящая забрать Лиалина с собой и выйти с ним из игры. Совсем.       Она бежала по «руслу» в самый конец. «Выбери меня», «выбери меня» — взлетало смехом.       Когда давно ей мечталось вот так с любимым — и на качелях, и в ручеек. Сияющими искренним любопытством глазами смотрела она на счастливых парней и девушек. Но просватанная за степного каана, даже и не чаяла о таком.        Теперь всё сбылось, но уверенно высвободив ладонь мужа из чужих рук, Зоря больше не ощущала восторга. Девица недовольно вскинула брови, всем видом давая понять, что это всего лишь игра — ни к чему быть такой жадной, и поспешила в начало.       Зоря же потянула Лиалина к Велиру с Зирфой, ожидающим их в стороне. Степнячке такое веселье оказалось чуждо, а Велир и вовсе то и дело косился в сторону площади, откуда доносились молодецкие выкрики кулачных боёв. Да и поучаствовать в них он тоже был бы не прочь. Хоть «стенка на стенку», хоть «один на один». А еще лучше «сцеплялка-свалка»! Зирфа его просящий взгляд оставила без внимания. Вместо этого с улыбкой обернулась к Зоре.       — Может, пойдем отсюда? — предложила степнячка и помахала Срече, подзывая.       — Устала? — заботливо приобнял жену за плечо Лиалин. Та запрокинула голову, чтобы взглянуть на него, сверкнула глазами:       — Разонравилось, — и передвинула его ладонь, чтоб объятия крепче стали. Лиалин опустил голову, скрывая довольную улыбку.       Солнце сияло ярко и расходиться впервые совсем не хотелось. Такое оживление захватывало невероятно и сидеть дома представлялось неимоверно скучным. Коротко посовещавшись, они двинулись на торжок. Разумеется, через площадь, к радости Велира.              Едва завитали в воздухе вечерние сумерки, их, нагулявшихся по торговым рядам и накупивших друг другу подарков, зазвали на вечёрки к Либуше.       — Ну, что же ты, Зоря, соглашайся, — поглядывая то на Лиалина, то на младшего Сварожича, то на Велира уговаривали девушки. — У Либуши двор широкий и изба просторна! Попляшем, попоем, в грелки поиграем! Ты как замуж вышла, совсем о нас забыла! Среча, Среча, уговори Зорю!       Зазывали так, будто и впрямь подругами были. Вот только ни с кем из них ни Зоря, ни Среча не дружкались и о Либуше слышали лишь то, что она — отъявленная сплетница. О чем Среча не преминула шепнуть Зирфе, прежде, чем отказаться.       — А чего думать? — опередила её степнячка и предупреждающе прищурилась, когда одна из девиц вновь взглянула на Велира и зарделась. Открыто и крепко взяла Велира за руку. — Ну, пошли. Попляшем. Попоём.       В неловкой тишине при каждом шаге степнячки отчетливо слышалось мелодичное позвякивание узорчатых серебряных пластин на её поясе. Умолкнув, девушки заторопились вперед. Зоря же, не проронив ни слова, выглядела при этом весьма довольной.              Дом у Либуши и впрямь был простым и просторным. Тесные, полутемные, холодные сени вели в просторную комнату, где уже собралось немало народу, слышались незамысловатая, задорная музыка, смех, гул разговоров и песни.       Однако стоило подойти к крыльцу как все, кто были внутри, со словами «горелки! горелки!» хлынули во двор, выстроились парами в длинный ряд, а одного, самого медлительного, что без подруги остался, со смехом вытолкали вперед и запели хором: — Гори, гори ясно,       Чтобы не погасло.       Стой подоле,       Гляди на поле!       Погляди на небо:       Звёзды горят,       Журавли кричат:       — Гу, гу, убегу.       Раз, два, не воронь…       Остановившись у крыльца, Лиалин намеренно шагнул в тень, без улыбки наблюдая за происходящим. Зоря же напротив широко улыбалась и приплясывала на месте, чуть слышно вторя хору.       — А беги, как огонь! — она вдруг развернулась к нему всем телом и крепко сжала его ладонь. На мгновение Лин перестал видеть и слышать других. Только голубые глаза любимой сияли ярко. Только ее голос жаром проникал в его кости, в его тёмный светич.       А во дворе, залихватски сдвинув шапку на бок, вперед вышел тот, кому выпало «гореть»:       — Горю, горю!       — Чего ты горишь? — зазвенел девичий голос.       — Красной девицы хочу.       — Какой?       — Тебя, молодой!       Как допели — последняя пара распалась и кинулась врассыпную, а который «горел» — бросился ловить себе подругу, пока те сойтись друг с дружкою и схватиться руками не успели.       — Ой! Горелки! Давайте поиграем? — едва не прихлопывая в ладоши, обернулась к Зоре Среча. Но, глядя, как «горящий» со смехом подхватывает на руки убегающую девицу, Лиалин в сомнениях качнул головой и красноречиво посмотрел на Радогоста, мол, иди, развлекай красну девицу. Подмигнув искуснице, Рад недолго думая встал с ней в пару.       Прислонившись к плечу мужа, Зоря похлопывала в ладоши в такт музыке, с увлечением наблюдая за игрой, вскрикивала, сопереживая, смеялась. А потом кто-то предложил играть в жмурки.       На это Велир лишь усмехнулся надменно, но и опомниться не успел, как девушки ему утянули с собой, завязали чьей-то лентой глаза и раскрутили. Прищурившись от разгоревшегося закатного солнца, Лин заметил: игра была варкулоту не в новинку и нравилась.       «Где стоишь? — На мосту. — Что продаешь? — Квас. — Лови мух, а не нас!» — хором кричали и смеялись голоса.       — Иди к ним, — отпустил её Лиалин. — Ты же хочешь.       — А ты? — потянула было его за собой.       — А я на тебя посмотрю отсюда, — коснулся поцелуем ее виска и подтолкнул вперед. — Иди, вон, уже и Зирфа с Велиром там.       Мгновение Зоря колебалась, но, поймав взгляд Лиалина, улыбнулась — почему бы и нет?              Отступив ближе к крыльцу, Лиалин, вскинув брови, с изумлением смотрел, как парни и девушки рассыпались по двору горохом. То там, то тут слышались похлопывания в ладоши и короткие призывные окрики, а Велир с выставленными вперед руками пытался кого-нибудь да поймать. Впрочем суета продолжалась недолго. Как бы ловко и легко ни двигалась Зирфа, звон серебряных поясных пластин выдавал её с головой. Дважды ей удавалось ускользнуть от цепких рук Велира в последнее мгновение, но даже когда она сдернула пояс и бросила его Срече, а та — Зоре, ирийец не обманулся. Развернувшись в его объятиях, гибко, мягко, как разогретая свеча, Зирфа ласково стянула с его глаз ленту.       — Поймал, суйгён, — шепнула на ухо. Велира обдало жаром, пальцы непроизвольно крепче сжали стан любимой.       — Может, с нами? — подбежал к Лиалину разгоряченный игрой Рад, но тот качнул рукой, отказываясь.       Ему нравилось смотреть вот так, со стороны, как лучатся задором Зорины глаза, как звенит ее смех, горят румянцем щеки, как бьются о плечи белые косы. Ему дела не было до всех этих людей, и гоняться за ними… А Зорю…       В это мгновение, словно услышав его мысли, Зоря остановилась, обернулась и со счастливой улыбкой помахала ему. Лиалин улыбнулся ей и помахал в ответ. По сердцу разлилась жидким мёдом теплота.       …А Зорю он найдет в любой тьме.       В сгущающихся сумерках ему вдруг почудилось, что Зоря сияет слишком ярко. Так ярко, что лики людей рядом стали похожими на тени. И только Среча и Рад не утратили своей живости. Всё странно замедлилось — звуки, движения… Нахмурившись, Лин тряхнул головой и вновь взглянул на Зорю. Свет ее стал подобен солнцу в хмурый день, а весь двор заволокло серым туманом, пронизанным сияющими нитями.       — Зоря! — громко позвал Лин и торопливо направился к ней. Сердце тревожно ухало, в предчувствии опасности в жилах всколыхнулась скверна. Вскинув руку, он попытался дотянуться до Зори, но всё исчезло и мерцающие нити растворились в безликой, клубящейся дымке, а вместо людского смеха пустоту заполнил шелест. Лиалин отвел взгляд от стремительно тускнеющего Зориного отблеска и прислушался. Нет, не шелест. Далекое эхо. Эхо голоса…

***

      Пропасть под ногами разверзлась. Она поглотила и горы, и ручей, и весь лес с подлеском. Теряя ощущения себя и реальности, женщина камнем летела вниз. Юда? Мирослава?.. Мара? Воспоминания, чувства, боль пережитого — чьи они?.. Тёмный провал снаружи… и в душе… Такая пустота, что крикни — и эхо трижды отзовётся.       Рухнув, наконец, на что-то твёрдое, она открыла глаза. Боли не было, но и чтобы и сил подняться — тоже. Каждый вздох давался так тяжело. Послышался шелест полов платья, донесся лёгкий, сладкий аромат. Тихое постукивание каблучков приблизилось. Собрав остатки воли, юда с трудом встала на колени и подняла голову. Перед ней вновь стояла Мара — такая же холодная и невозмутимая, совершенная. Казалось, ничто не могло нарушить ее спокойствия.       — Зачем ты пришла сюда, Мирослава?       — Я уже не знаю, — удивилась собственным словам юда. Сколько времени минуло? Как долго она уже тут? И зачем вообще приходила? Сознание заволокло густым туманом, реальность растворилась в нём без следа. Лишь в памяти, вспышками забытого кошмара, мелькали образы: мать, сжимающая рушник, — в недобром взгляде её укоры; искаженные страхом и ненавистью лица односельчан; красные камешки, рассыпающиеся из её руки на изумрудную траву… И его золотые кудри, обагренные кровью, что струилась по лицу, застилая глаза.       — Бояз… нет, не так. Боян… Да, Боян, — пробормотала юда сама себе.       Мара удивлённо вскинула бровь и спросила:       — Вот как его звали?       — Да. Так. Не вспоминать бы это всё. Предательство, ложь… Смерть тех, кого искренне любила, и кто любил меня. Но как сладко было отмщение… — юда подняла на Мару улыбающийся взгляд. В нём замерцал огненный блеск. — Не могу передать, какая радость переполняла меня, когда раздавался хруст его костей. Он заслужил это.       — Разве кто-то заслуживает такую смерть? — не то равнодушно, не то в сомнениях качнула головой Владычица.       — Ещё как заслуживает! — огрызнулась юда, поднимаясь на ноги. — Ты сама всё видела! Но этого мало. Это нужно прочувствовать! Прожить, как я! — злость придала сил и смелости. — Что за жизнь у тебя была? Быть может ты дальше двора не выглядывала и видела только самоцветы батюшкины да объярь, а быть может ты и горюшка хлебнула, так и оказалась здесь! Как ты себя назвала? Стражем? Да только не было с тобой и толики того, что пришлось пережить мне! Теперь я понимаю, почему это забылось. Такая память подобна камням на ногах, что тянут за собой под толщу воды. Возможно ли, храня такие воспоминания обрести хоть какую-то силу? Вознестись ввысь?       Юда ожидала от Мары гневного крика, острого упрёка, недовольного взора, но та, едва шевеля губами, ответила:       — Возможно, дитя.       Такой тихий ответ охладил вскипающий в юде гнев. Женщина успокоилась и только тогда увидела место, где они оказались. Огромная каменная площадь раскинулась перед ней. Тут и там высились полуразрушенные гранитные скалы, наслоенные друг на друга, подобно сваленными в кучу соломенникам, и огромные висячие камни, а стены заброшенных домов покрывала плесень. Каменная кладка под ногами, сложенная на века, лишь местами была испорчена крупными пятнами въевшейся чёрной жижи. Юда вспомнила, что уже видела нечто подобное в Запредельной Чаще. Значит, и здесь были эти Пожиратели… Ветер, свободно гуляющий по разрушенному городу, гнал вперёд сухую траву. Это место было… покинутым, пустым. И отчего-то внутри разгоралась тоска.       — Куда исчез твой смияр? — неожиданно спросила Мара.       Юда подумала, что не понимает ход её мыслей, и предугадать следующий вопрос Хозяйки — совсем не лёгкое дело.       — Он меня и спас. Это я узнала много позже, — женщина обняла себя руками. — Он поддерживал во мне жизнь… или её подобие. Трудно объяснить. Но те его слова, что мы связаны, оказалась правдива. Он нашёл меня ни живой, ни мёртвой в камышах запруды и смог разжечь мой почти погасший светич. А потом — пустота.       Мара вопросительно выгнула бровь.       — Пустота мыслей, чувств, бесцельные блуждания по миру, — пояснила юда. — Я помню это отрывками. До того, как пришла сюда, в Навь, это моё самое раннее воспоминание о жизни. Помню песчаные барханы, выцветшие от палящего солнца степи, ледяные вершины. А потом… Что-то произошло, и я вздохнула полной грудью, осознала, где нахожусь, кто я и куда мне нужно направляться. Тогда появился Архан. Мой верный друг, который был со мной после гибели Змея. В тот день он пытался меня защитить… — женщина оборвалась на полуслове.       — Что это был за день? — спросила Мара, слегка подавшись вперед, будто нащупав нечто важное. Впервые в её голосе зазвучал неподдельный интерес.       Юда на мгновение задумалась: сто́ит ли сейчас отвечать? Не станет ли такая откровенность излишней? Уловив её колебания, Владычица нахмурила брови — нежелание говорить не бывает беспричинным.       — Это был день падения Вечерней Звезды, — нехотя вымолвила юда.       Воцарилась тишина. Лишь ветер трепал полы платья, и где-то вдалеке слышался гул шёпотов.       — Ты должна рассказать подробнее, что тогда произошло!       Женщина сузила в негодовании глаза. Как же надоела эта её безграничная властность! Да сколько можно?! Злость, усталость, отчаяние, гнев снова взяли верх над разумом. От гнева кружилась голова и мутился рассудок. Её вывернули наизнанку и выполоскали! Ничего не оставили! Будто грязными когтями содрали с незаживших ран коросты! Вспомнить заставили! Юда прижала ладонь ко лбу — как же больно. Забытое вновь вставало перед глазами: луга, могучий дуб, сестры, братья. Столько света, счастья!       Почему?! Почему для кого-то семья — это опора? А она одна! Всегда одна! Что Мирославой была, что юдой стала! Черные глаза наполнились злыми слезами. Она устала! Обессилена! А вдруг прийти сюда — было ошибкой? На что она надеялась? Впервые она так остро ощущала необходимость поддержки, помощи…       Память швырнула её в лес, в добротный бревенчатый дом, где тепло и пахнет свежими пирогами, где алые цветы обращаются не в кровавые самоцветы, а в узоры на на скатерти, где не смотрят с укором и ненавистью, а шепчут восторженно — «Ты такая мастерица!», где на плечо ложатся не золотые кудри предателя, а черные — брата!       Лиалин! Юда и сама не ожидала, что так легко вспомнит имя брата. Её брат такой могущественный и такой спокойный. Почти как Мара. Как же ей сейчас нужна была его сила, его поддержка. И тогда она бы показала Владычице, что она — не безымянная нечисть! Что с ней тоже надо считаться! Где же ты брат?! Где ты, когда так нужен? Я совсем одна… Я…       Женщина вздохнула, будто всхлипнула, окончательно путаясь в видениях.       Вдруг её светич странно «шевельнулся», так бывало кошки ластятся к доброй ладони. Юда вдавила кулак в грудь, чувствуя изменения и прилив сил, как травы поднимаются после дождя.       «Сестра?» — будто донеслось издалека. Так тихо, что юда показалось, что померещилось.       Дом посреди леса сменили крики, битое стекло. Безысходность.…Кастун. Перун… Свадебный пир… Навь?!.. — юда медленно опустила руку, выпрямилась. Это были не её воспоминания! Может, она многое и не помнила, но свое с чужим не путала. Вот как… Она никогда прежде не видела Сварожичей так близко как в этих видениях. Но самое забавное, теперь она знала — кто такой Финист. Юда мысленно усмехнулась: наслаждаясь зрелищем чужих судеб, Владычица и сама потеряла бдительность.       — Должна?! — воспоминания, хоть и обрывочные, наконец, дали женщине понимание — кто Мара на самом деле. И что за боль есть в её сердце. — Ты только и делаешь, что допрашиваешь меня! А там, за пределами этого мёртвого царства, многим нужна помощь! — выпалила она как на духу. Хоть и до «многих» ей не то что бы было дело. Зато, она нутром чуяла, было дело Хозяйке. — На пути к тебе я потеряла многое! Мой верный смияр защитил меня ценой своей жизни, пока я блуждала в поисках силы, и у меня нет времени рассказывать тебе, что произошло на поверхности с тех пор как ты сюда «самоназначилась»! Я чувствую, что время течёт в Нави иначе. Чувствую, будто я уже тут так долго, что на несколько жизней хватит. Ты поможешь мне?       Мара неторопливо пошла в сторону одного из полуразрушенных домов у самой площади. Сваленные балки с обгоревшей крыши разворошили дырявые от постоянных ветров стены. Хозяйка провела по ним ладонью.       — Ты пришла ко мне, рискуя своей жизнью, полная обид и страданий, не зная, что тебя ждёт впереди. Такая бесстрашная и отчаянная. — Юде на мгновенье показалось, что слышит издевку в голосе Владычицы. Но нет, та была удивительно спокойна. — Но мне, на чьих плечах лежит долг перед мёртвыми, не так просто дать тебе ответ на этот вопрос. Я знаю, что ты пришла за помощью. Зачем ещё приходят к кому-то более могущественному? Я могла бы заставить тебя плутать веками в той пустыне безвременья, но… Впервые по ней шёл «живой» человек. Твои настойчивость, упорство и сила воли заинтересовали меня. Не спорю. И всё же, мне не понятно какой именно помощи ты желаешь и для чего.       Взгляд её был тяжёл и непреклонен. Она ждала разъяснений. С огромным усилием юда сдержалась, чтобы вновь не сорваться, потому что понимала — Владычица не любит бурных всплесков и порывов. Да и бессмысленны они. Сейчас ей давали возможность высказать то, ради чего она на самом деле пришла сюда. Казалось, с тех пор прошла целая вечность… И действительно ли это так необходимо? Юда помнила, что все её мысли были заполнены этим желанием. Дни и ночи она только и делала, что продумывала каждый шаг, искала источники силы, союзников… Без сомнений, Мара выводила её на чистую воду.       — Ты Хозяйка этих пустошей, Повелительница Смерти, только в твоих руках право вершить справедливый суд, карать и миловать любую душу, будь то тварь лесная, или купец зажиточный. Мне нужна твоя помощь в мире живых. Нужна твоя сила на моей стороне.       — И что за войну ты мне предлагаешь? Против всего плохого во имя всего хорошего? — усмехнулась Мара.       Юду не сбила эта насмешка, и она пошла навстречу.       — Где и когда проведена эта грань? Плохое, хорошее… Я не знаю, как их различить. Хорошо или плохо, что тот невинный светич, который ты увидела здесь первым, погиб не за что, скоропостижно? Быть может в той деревне не было такого целителя, какой была я в прошлой жизни, моя мать? Быть может их боялись настолько, что готовы были умирать и терять любимых, лишь бы не подпускать близко? Быть может, встреть она такую как я, то продолжила бы жить счастливо и долго, растила бы своих детей, они с мужем любили бы друг друга. А оказалась бы здесь, только когда была бы готова уйти, не была бы беспомощной! Ведь скоропостижность не даёт осознания завершенности пути. У неё не было времени подготовиться к этому миру и расстаться с тем. Будь она сильнее, её не сожрали бы Пожиратели. Это было бы хорошо?       — Против Пожирателей не было спасения, как бы ты не умер, — холодно отрезала Мара. Взгляд её потемнел, а черты лица заострились.       Вместе с её настроением нахмурились тучи, закрыв собой неясно откуда льющийся свет. Юда осознавала, насколько осторожно следует ступать дальше.       — Ты́ это помнишь. Меня тогда и в помине не было. Но я могу догадываться. Эта страшная сила даже после стольких лет твоего правления всё ещё напоминает о себе… Как случилось, что на неё не было управы? Ведь это ты одолела их? Почему ты так меняешься в лице, когда речь заходит о них?       Мара подняла подбородок выше. Руническая вязь, проступившая на коже шеи, поднялась к скулам, разгораясь синим. Глаза полыхнули огнём, а тень позади неё стала стремительно разрастаться. — Ты понятия не имеешь, о чём меня спрашиваешь. Даже находиться рядом с теми существами было пыткой. Их деяния в прожитых жизнях были настолько черны, что перевоплощались они в вечно голодных до света тварей. От таких нельзя было ни сбежать, ни спрятаться. Они настигали, поглощали и двигались дальше, за следующей жертвой. Твои любимые, друзья, родные могли никогда больше не увидеть белого света, даже выйти из Круга смерти и перерождения не смогли бы, просто потому, что Пожиратели были ненасытны.       — Мара вдруг умолкла. Легкая понимающая улыбка коснулась алых губ. — Ты хочешь сказать, что Род не позаботился об этом, пропустил этот кошмар и ничего не сделал? Но, дитя, мир устроен не так. Род не властен над Навью. Испокон веков, с тех пор, как развернулось Мировое Полотно, она никому не была подвластна.       — Да? И Правь тоже?! — выплюнула в ответ юда. - То, что произошло со мной — тоже было изменить было не в его власти? Установить справедливость, равное ко всем отношение — опять не к нему?       — Но миров подобных этому сотни, тысячи… — опешила от напора Мара.       — Вот чем ты себя успокаиваешь? — ядовито и широко улыбнулась юда. — И как давно? Сотни, тысячи? Из каждой подворотни только и слышно, мол, «Род и Сварог с детьми своими Сварожичами — охраняют миры!» Но когда они когда творится такое беззаконие и они нужны — где они?! Навь им не подвластна. Правь им тоже не подвластна? Так зачем тогда они нужны?! Или Ирий для них — все миры и вся ответственность? Ты здесь так долго!.. — вдруг изменилась в голосе юда. Речь её стала спокойнее, проникновеннее. — Хоть раз братья пришли увиделись с тобой? Даже я смогла! А они?       Юда готова была зажмуриться, и никогда больше не открывать глаза, оторвать себе язык, но сказанного не воротишь. Эта мысль, как вспышка молнии, появилась сама и сама же сорвалась с уст. Понятная и чистая, не иначе как из увиденных вне воли Мары воспоминаний. И всё же, на грани смертельной опасности она поняла, что, наконец, нашла нужные слова, нащупала слабое место в сердце Хозяйки.       Мара едва заметно вздрогнула. Руны полыхали уже по всему её телу — пульсировали и мерцали в сгустившихся над руинами города сумерках. Воздух заметно похолодел, ветер гнал по небу тяжёлые тучи. Но юде не было холодно. Напряжение не давало ей возможности расслабиться.       — Разве в каком бы то ни было мире, кто-то должен жить без любви? — воспоминания Мирославы и Мары сплетались в сознании юды, всё явственнее показывая бреши в броне Владычицы. — Хорошо или плохо, что ты и подобные тебе больше никогда не увидят солнечного света? Не познают счастье материнства?       — Я сама выбрала такую судьбу, — возразила Мара.       — Как и я когда-то. Различие лишь в том, что я расплатилась за свой выбор смертью, а ты — одиночеством. Но только ли это ты хотела? — юда широким взмахом очертила всё вокруг них. — Рано или поздно страдания должны иметь свой конец. Задуманное должно свершаться. Я жду этого не одну сотню лет, топчу Мировяз, перехожу из мира в мир в поисках места лучше, но как долго можно его искать? Ещё тысячу лет? Нет… Его нужно создать.       Мара глубоко вздохнула и обернулась к видимой неподалёку Запредельной Чаще.       — Дед мой тоже ушёл создавать, — лениво протянула она. — Давно от него известий нет. Едва ли создавать проще, чем найти.       — Не проще. Но лучше, чем надеяться на случай. Это дитя — случайность, которая не могла произойти, — юда коснулась бестелесной ладонью области живота. Во взгляде Мары проскользнула тень участия. — Это было невозможно, но случилось. И я никогда не позволю ему пройти через то, что сама пережила в прошлом. Не позволю, чтобы Сварожичей за их силу уважали, а его — убили.       Мара наконец обернулась. В её взгляде читалось сомнение и осторожность.       — Ты не ответила на мой вопрос. Что произошло с тобой в день падения Вечерней Звезды? Вместе с мёртвыми в моё царство приходят слухи. Так я однажды узнала про Падение Сайрийи. Простое ли это совпадение, что в тот самый день, когда границы между Мировязом и Сайрийей на мгновение размылись — ты переродилась из бесцельно бродячей нечисти в юду? На моей памяти такого не случалось. Если в тебе часть его силы, быть может поэтому ты смогла пробраться сюда живой? Что ты об этом знаешь? Не успела юда моргнуть, как Мара оказалась прямо перед ней. Кожа её подёрнулась голубоватой рябью, подобную жилам множества рек.       — Сестра!       Вдруг вокруг юды завихрилась скверна. От неожиданности, она попыталась отойти, закрыться руками, но её силы остались там, за пределом этого мира. Скверна плотно укутала её… Защищая! Едва заметная, будто дыхание сумерек. Но юда безошибочно узнала её.       — Братец? — не задумываясь, мысленно отозвалась юда.       Странное смешанное чувство удовлетворения и раздражения охватило женщину. Так не вовремя! Она бросила настороженный косой взгляд на Владычицу — та обязательно почует его присутствие. И обязательно всё истолкует неверно. Тогда всё напрасно. От этой мысли у юды зашевелились волосы на голове.       — Нет! — испуганно вскрикнула юда, взмахнув руками в отчаянной попытке развеять скверну Лиалина.       Мара выжидающе наблюдала за юдой, оценивая. Но ужас на бледном лице подделать было невозможно. Владычица вскинула руку перед собой и в её ладонь со всех сторон потянулся черный дымок, отпуская, наконец, юду. Мара была обескуражена: так внаглую пробраться на её территорию, прям перед самым носом? С силой сжала ладонь, чувствуя, как бьется и кусается в кулаке неведомая сила. Жгучая. Ядовитая. Она ощущала, как дарованная Навью сила едва на трескается от потока чужеродной мощи.       — Как интересно, — выдохнула она. Многократное эхо повторило ее вздох, разнесло его по Нави белесым туманом. — Кто это тут у нас?..

***

«Ещё как заслуживает!» — огрызнулся кому-то голос. «Это был день падения Вечерней Звезды.»… «Должна?! Ты только и делаешь, что допрашиваешь меня!» «Где и когда проведена эта грань? Плохое, хорошее…»       Вновь тряхнув головой в попытке скинуть наваждение, Лин вдруг понял, что узнает этот голос. Вкрадчивый и надменный одновременно, проникающий в сердце, в кости. Голос, который он ни разу не слышал наяву, но не единожды со снах. Сестра… Она с кем-то спорила. Так отчаянно, будто её сильно обидели, в самое сердце ранили. Её чувства заливали его светич, взывая о помощи. И он откликнулся.       — Сестра? — неуверенно позвал он, силясь рассмотреть её в тумане. Без толку. Скверна закипала внутри, проступала ядовитой испариной по коже. Меж тем голос сестры креп, набирал силу и дерзость. Речи ее становились смелее, громче. Она побуждала к действию, убеждала, и судя по неразборчивому тону противоположной стороны — ей отвечали то ли сомнением, то ли согласием. Это точно не было простым наваждением, но с кем говорила сестра, услышать никак не получалось. Как только наступал черед отвечать неведомому собеседнику, его голос перекрывал гул как от пчелиного роя.       — Сестра! — Закрыв глаза и глубоко вздохнув, Лиалин отпустил клокочущую скверну. Речь зазвучала отчетливей, сквозь туман проступили неясные образы.       — Братец? — удивленное узнавание осторожно коснулось светича. Но в этом касании не было радости встречи. Только настороженность с едва осязаемым раздражением. Ты позвала меня, — несказанное застыло на устах. Внезапно туман пришел в движение, заклубился как живой вокруг Лиалина, проникая своими щупальцами в рот, нос, вызывая щекочущее, удушливое чувство. Непроизвольно расстегивая по одной верхние петлицы, Лин глубоко задышал и не мог надышаться. Огромная сила сдавила грудь, замалым не ломая кости. Устремившись к хозяину скверна сплелась в броню и дышать стало легче.       — НЕТ! — громко, почти криком отозвалась сестра. И Лин не понимал: она за него вступилась или защищала только себя.       — Лиалин! — бездушную хмарь наполнил тонкий многоголосый звон колокольчиков. Закурившаяся вокруг хозяина черная дымка скверны ядовитой змеей жалила «туман», оставляя в нем незатягивающиеся прорехи. Лиалина мутило, кружило голову. Цепляясь за ускользающее сознание, он пробивался сквозь туман, силясь рассмотреть, услышать — с кем говорит сестра.       — Лиалин! — истошный крик, нарастающим до громоподобного, эхом вырвал его из белёсого морока.       Тягучая скверна красила черным белоснежные сугробы. Лиалина рвало до удушья, до слёз, выворачивая нутро.       — Любый! Любый! — шептала Зоря, тающими снежными горстями обтирала ему лицо, гладила черные кудри. Пыталась заставить смотреть на себя, но мутный взгляд бесцельно и слепо блуждал по ее лицу.       — Надо уходить, — загородил сайрийца собой от множащихся любопытных глаз Радогост, перекинул его руку себе плечо, подхватил под пояс, помогая держаться на ногах. Коротко свистнул Велиру. Хорошо, что народ гуляет — не до них. А если кто и глянет пристальней, можно будет на бражку ядреную свалить, поверят. — Держись, зятек. Сейчас к Велемудру…       — Я слышал… слышал сестру, — вцепившись одной рукой в Радово плечо, второй в распахнутый отворот кожуха на его груди, Лиалин заглянул в его глаза, отчего Радогост на мгновение оторопел. Не так, как тогда ночью, у знахаря. А от того, что увидел в них искреннюю растерянность и… страх.       «Кого?» — хотел было спросить Рад, но не успел. Лиалин, потеряв сознание, обмяк в его руках.       — Посторонись, Сварожич, — Велир подхватил сайрийца, взвалил его себе на спину.             Понять, что с тем творилось неладное, семи пядей во лбу не требовалось, а потому, ни с кем не советуясь, торопливо покинул двор и переулками, едва ли не бегом, свернул к речке Талой.              В избушке знахаря горел свет. Старый Велемудр принял их без лишних разговоров, пока Зоря с Велиром стягивали с сайрийца суконную однорядку и его укладывали на широкую лавку, запарил укрепляющие травы для обтирания, приготовил успокаивающий и укрепляющий отвары. Опустившись рядом на пол, Зоря поглаживала черные кудри Лиалина, с тревогой прислушиваясь к его тяжелому дыханию. Перекинувшись парой слов с Радогостом, Велир оставаться у знахаря сам не стал и Зирфе не позволил, доложил о случившемся Перуну и больше в знахарскую избушку не вернулся. Что бы не случилось, там в нём не нуждались, а быть бесполезным ротозеем — не по нему.       Промаявшись до первой зари, Лиалин, устало открыл глаза и долго смотрел на занимающийся над рекой рассвет. По стенам ползли, тянулись сумрачные тени. Непривычное бессилие распластало тело по лавке, даже дышать и то тяжко было.       — Да и чем лечить такое — кто бы подсказал, — донесся до него задумчивый вздох старца-знахаря.       — Да как такое вообще возможно? — громыхнуло в ответ. — Междумирье не поле перехожее. Даже если не по мостам, а по норам — всё равно места отправные знать надо и открывать их уметь еще. К тому ж… — голос стал ниже и глуше — тебе ли, старец, не знать, что берет Мир-между-Мирами за такие переходы. Кто сгинул в тот день? Сколько их было?       — Перун! — предупреждающе одернул брата Дашуба, заметив, что сайрийец зашевелился.       Радостно вздохнув, Зоря помогла Лину сесть. Умолкнув, Перун хмуро смотрел, как руки сестры ласково поглаживают плечи сайрийца, как беспокойство в ее ясных голубых глазах сменяется облегчением.       Уперевшись обеими руками в край лавки и сжав её до белизны в костяшках, Лиалин поднял нечитаемый взгляд на старшего из Сварожичей.       — Любый, — ласково коснулась его лица Зоря. Лиалин накрыл ее ладонь своей рукой, легонько сжал, успокаивая, и обернулся к знахарю.       — Что такое Междумирье?       — Спящим притворялся? — большая тень пролегла от окна до лавки, загораживая зарю.       Дашуба с силой сжал плечо брата, но того не проняло. Скинув руку брата, Перун шагнул едва ли не вплотную к сайрийцу, нависнув над ним грозной горой.       — Что такое Междумирье? — спокойно глядя на старшего Сварожича, повторил свой вопрос Лиалин.       — Это особое место, — ответил вместо Перуна Дажь. — Пустота, заполняющая пространство между мирами, безвременье. Мы проложили мосты, соединившие Мировяз со Сваргой, Березанью, Суаном и другими мирами. Мосты имеют врата и переход занимает мгновенье. Но. Если войти в Междумирье не через врата и двигаться по нему «норами», то необходимо что-то отдать взамен. А Междумирье всегда забирает жизненную силу. Именно поэтому брат так встревожен. Перемещаться норами запрещено и карается смертью. Помимо жертвы, на то требуются чудовищные силы и их затраты. И всё же. Даже для нор есть исходное место, ты же… просто провалился… и вернулся.       — А если вы ошибаетесь? — откинулся на бревенчатую стену Лин. Усталость и бессилие уже отступили, но сидеть вот так было намного удобнее.       — Такое не перепутать. Побывавшие в Междумирье на некоторое время теряют собственный запах.       — А если вы ошибаетесь, — повторил Лин, — в том, что для попадания в Мир-между-Мирами нужды мосты или исходные места… — и вдруг осекся, окинул Сварожичей изумленным взглядом. — Вы меня обнюхивали?       В избушке повисла оторопелая тишина. Перун в замешательстве переступил с ноги на ногу, оглянулся на Дажя в поисках подмоги, но тот и сам онемел от неловкости. И только прыснувший в кулак Радогост не испытывал стеснения.       — А то! — даже присел рядом и шумно обнюхал сайрийца еще раз. — Вот сейчас всё в порядке. Хотя… тебе бы мовьницу.       Лин с усмешкой оттолкнул его. И сразу в избушке стало будто легче дышать.       — Ну, а если всерьез — что произошло? — Рад взглянул на сестру, взвешивая, стоит ли продолжать разговор сейчас, при сестре. Впрочем, она понимала и наверняка знала больше их всех.       Тихо скрипнула дверь, и в избушку, поклоном приветствуя сразу всех, вошли Велир с Зирфой.       — Всерьез? — задумчиво пробороздил пятерней черные вихры Лиалин, а зекрые очи заволокло воспоминаниями ощущений. — Мне тогда показалось, что двор заволокла бездушная белесая хмарь. Никуда я не проваливался, просто двор стал другим, а после и исчез вовсе, вместе с людьми. Ни голосов, ни звуков, ни запахов, ни отсветов. А потом я услышал голос… — Лиалин осекся, подбирая и взвешивая свои слова. Но как ни крути, она, как и он сам, создание Хёлля, так кто она ему, если не…       — Сестры… ты назвал её сестрой, — чуть слышно закончил за него Радогост, понимая, что всё же не ослышался тогда, во дворе у Либуши. Мысли, догадки, тревоги беспокойными мухами заметались в голове, осиным роем загудели в мыслях. Пару раз он собирался заговорить, но каждый раз закрывал рот, передумав. Прове никогда, ни в одном видении, не упоминал что погибельное дитя не одно. Но если подумать… Рад взглянул на сайрийца, затем на братьев и понял, что их терзает то же осознание.       Перун сжал кулаки до хруста. Тень, им отбрасываемая, разрастаясь, стала ползти вверх по стене. За окном полыхнуло зарницами небо. Громовые раскаты прокатились по двору, тряхнув избушку лекаря. Зоря, ахнув, призвала старшего брата к благоразумию.       — Вы, — окинул Перун собравшихся тяжелым взглядом и вновь уставился на Лиалина. — До полудня всем быть в Грозовом Тереме. Рад, кликни Стрибу, а ты, Велир, Руевита позови. Потреба есть в разговоре крепком.       Сказал и вышел прочь, громко хлопнув низенькой дверью. Вздохнув невесело, Радогост взглянул на сестру и хлопнул Дашубу по плечу, зовя с собой на выход. Велир и Зирфа тоже не задержались. И вот уже в избушке знахаря остались только ее хозяин да Зоря с Лиалином.       — Что ж, — развел руками старец. — Каша давно готова, пожалуйте к столу, детушки.       Но Лиалин не шевельнулся, даже когда Зоря взяла его за руку. Впервые он был взволнован и искал себе оправдание, как провинившееся дитя. Сколько Лин себя помнил, никогда отец с матушкой не ротили его всерьёз, да и он от них никогда ничего не утаивал. В том глухом лесу они жили просто, открыто, в доверии. Но ведь и сейчас ничего он не утаивал, просто напрямую его никто не спрашивал, а он не считал нужным говорить о том, чего и сам понимал не в полной мере. Он не видел в сестре полновесной угрозы. Да что там… он вообще не воспринимал её как врага. Но узнав о ее выходках в Ирии и Стане, как он мог так легко рассказать об этом?       — Не тужи об этом, — сухой от прожитых лет рукой Велимудр жалеючи коснулся черных кудрей погибельного дитя, впервые приласкав его будто внука родного. И тот не качнулся в сторону, избегая этого прикосновения, а лишь склонил покорно голову и закрыл на мгновенье глаза. — Что сделано, то сделано. Что не сказано, то не сказано. Большого вреда в том нету.

***

      Ветер рвал стяги с арахами. Варкула натянул поводья, останавливаясь. Переглянулся с Нияном и вскинул руку, приказывая войску остановиться. Далеким эхом разных голосов понесся его приказ вдоль живой вереницы. Переход через Зератарские горы неожиданно затянулся, порядком измотав войско. Как и Ширень, Кара-Кем, это не просто перевал, это весь путь. Коварный и смертоносный. Крутые тропы, живые осыпи, висячие ледники и узкие ущелья. Воистину, если бы не борусканы-ветряники, что кружили над ними неустанно, высматривая тропы понадежнее, не добраться бы им и до этих мест. Лишь раз Варкула бывал в Каракольском крае. Тогда его поразила халатная беспечность воев заставы «Дозорный камень», теперь она ему была понятна. Зачем напрягаться, если горы сделают всё сами? И всё же… Варкула усмехнулся. Такое опрометчивое легкомыслие тамошнему воеводе отольется кровавыми слезами. Если он и по сей день всё также глуп и самонадеян, придется его научить родные земли защищать.       — Ты чем так доволен? — в недоумении уточнил Ний. Согласно донесениям ветряников и изведков, впереди их ждали еще одно ущелье, еще один переход и еще один перевал. Последний.       — Эта седловина, — взмахом руки Варкула очертил дугу между двумя перевальными взлетами, — как и нашептали ветряники, и впрямь лучшее место для перехода. Смотри, там наши вои смогут отдохнуть и набраться сил перед последним броском.       Ниян подъехал ближе к Варкуле. Каменная крошка под копытами хрустела и двигалась, конь тревожился, но Ний хотел видеть то, что видел сейчас ирийец. И когда перед ним открылся проход к вытянутой, похожей на корыто долине с небольшим озерцом и криволесьем, довольно хохотнул.       — Хорошо! Здесь и остановимся! — резко потянул узду в бок, заставляя коня развернуться, и первым двинулся в долину.       Вновь понеслась по живой веренице команда. Люди, кони, телеги, скот устало потянулись по склону вниз. И только копыта огромных якат всё также неспешно и уверенно ступали по каменной крошке. Витые, загнутые кверху рога мерно покачивались в такт их шагам. Почти в два человеческих роста в холке, навьюченные уркутами, тяжелой броней, припасами они шагали всё также легко, что и в начале пути. Лишь густая инеевая длинная шерсть их от брюха до земли свалялась грязными колтунами в косматую юбку.       Что ж, Ниян был прав — как вьючное животное, в горах якаты незаменимы. А молоко у них едва ли не вкуснее коровьего. И запас мяса приличный. Впрочем, пока они обходились сырыками.       Толкнув коня в сизые бока, Варкула поравнялся с Нияном. Тот хоть и устал, но виду не показывал. Только под глазами пролегли тени, однако в самих раскосых глазах вновь зажегся огонь. Вскоре долина ожила. Загорелась кострами, запахла мясными похлебками, зазвучала людскими голосами, обросла вежами и уркутами, рядом с которыми ставились деревянные перекладины для просушки доспехов. Юдовых тварей Варкула отпустил на вольную охоту, чтоб кметов и аратов не пугали. *       Пропитавшаяся потом рубаха упала возле чана с нагретой водой на устланный шкурами пол. Запах укрепляющих и расслабляющих трав витал в воздухе. Закрыв глаза, Варкула думал о многом и ни о чем. Мысли метались между ожидающим помощи Сагалом и давно ушедшей Кардой. Он прокладывал пути своих войск, просчитывал время и силу первого удара по заставе. Вспоминал Траяна и Вормира, братьев Сварожичей. Временами серые глаза затягивала усталая тоска, временами губы невольно кривились в улыбке. Как же сейчас не хватало ему Исы и её томного «суйгён». Она бы размяла его плечи, разгладила суровую складку меж бровей. Когда горел Стан, вырезали Большой Шатёр, он был уверен — Иса не простит ему этого. Но она простила. Нет, он не сожалел о своем выборе и не сомневался в нем, и гнев степнячки не стал бы ему препятствием. Но всё же… Её верность щекотала его сердце. Варкула погрузился в горячую целебную воду по плечи. Может, не стоило оставлять её в Стане одну? Но кто бы тогда охранял Сагала?       За завесой послышалось движение.       — Кто посмел? — зычно окрикнул Варкула, поднимаясь из чана в полный рост и берясь за меч. Но это были не люди. Покружив под куполом, Ветряник спустился вниз, принимая подобие человека, только сотканного будто из вечно движущегося облака. — Зачем пришел?       — Борускан велел передать, что мы не можем пробиться дальше Широкого перевала, — зашелестело существо. — Ты же велел нам доносить, если заметим движение со стороны Родовых земель. Но мы больше не видим и не слышим ничего.       — Это значит, что местные ветряники покорились Стрибе? — отдернув полог шатра, внутрь вошел Ниян, ничуть не страшась быть уличенным в подслушивании. Размашистым жестом швырнул тяжелый от впитавшейся сырости плащ на перекладину для сушки белья у разожженного очага. Покосился настороженно на ветряника. Ни ранее, ни теперь они не внушали ему доверия. А то, что существо прибыло с докладом к Варкуле, а не к нему, — неимоверно злило.       — Нет, — усмехнулся этому Варкула, окончательно выбираясь из чана, и направился за чистой рубахой, забытой на лежанке, оставляя на шкурах мокрые следы. — Это значит, что Сварожичи что-то замыслили и уже сделали свой ход.       Тонкое исподнее прилипло к телу, от сырых волос ткань на спине стремительно намокла. Но Варкула словно и не заметил. Утер чистой тряпкой лицо и шею и подошел к карте на столе.       — Так где, говоришь, вы ослепли и оглохли? — жестом подозвал ветряника к карте. Того будто покоробило от этих слов, но шевельнувшись подобно порыву ветра, он оказался рядом. Ниян подошел сам, не дожидаясь приглашения.       Ветряник раскрыл ладонь над картой и всю местность от Широкого до Хладного леса затянуло густым туманом.       — Что бы Сварожичи ни замыслили, на сам перевал они не сунутся, — в сомнениях скривил губы Ниян. — Но за ним есть немало троп, годных для небольших отрядов изведков. Но зачем?       — А давай гадать не будем и проверим. Кто бы не пробрался в степь — взять живыми или мертвыми.       — Живыми, — рыкнул Ниян, разворачиваясь к ветрянику. — Хочу знать, кто они и зачем пришли! Хотя бы одного взять живым. Любой ценой!       Выслушав приказ, ветряник встрепенулся, развеивая человеческий образ, и понесся прочь, над горными гребнями, зубьями и ледниками, в сторону Загорья.