Дорога, ведущая к славе

      23.       Знаю, Улисс всё время только и твердит, что ЗНАЕТ МЕНЯ, что я не смогу удержаться перед очередной доставкой и что он разберёт ЭД-Э на запчасти. Знаю, это не должно быть смешным.       Но это смешно.       Знаю, я обдолбалась винтом и только что завалила гигантского когтя смерти, и мои суждения, скорее всего, не правдивы, но это. Так. Смешно.       Он думает, что у меня был выбор.       Думает, что у НЕГО был выбор.       Он всё ещё не знает того, что знаю я.       Подожди, пока узнаешь, что было дальше, легионский ублюдочный кусок дерьма.       24.       Немного попустило. Кажется, эффект сочетания винта и энергетика начинает слабеть.       Из-за ЭД-Э взбесилась так, что мама не горюй. То есть, всего десять минут назад я сказала, что не позволю гадким старым генералам добраться до него — не говорю, что Улисс генерал, но всё равно мне стоило уберечь его.       Улисс думает, что у него есть план.       Он считает, что знает, что и к чему.       НИХРЕНА он не знает.       Разве что за исключением кодов запуска. Так что, пожалуй, я продолжу путь и просвещу его по всем тем деталям истории, которые он упускает.       (Да, попустило СОВСЕМ немного).       Пойду-ка быстрее. Очевидно, я знаю о ядерном оружии не так уж и много.       25.       Хотя бы туннельщики и меченые не являются друзьями. Представить не могу, чем бы всё закончилось для остальных, если бы они объединились.       Должна идти всю ночь, но так устала. Химия выветрилась, всё болит. Убила нескольких меченых в комнатушке, где они забаррикадировались от туннельщиков, так что подопру дверь и немного отдохну.       Боже, знаю, я до сих пор работаю над своей верой, но не дай Улиссу взорвать Мохаве прямо сейчас.       Да, я уверена, что он знает о моём приближении и очень уж любит поговорить. Думаю, ему нужно услышать ту историю, что я хочу ему рассказать.       Мама, присмотри тут за мной ещё одну ночь, ладно? Я постараюсь сделать всё правильно.       26.       Моё тело явно непривычно к химии; наверное, поэтому мне снились такие странные сны. А может и не поэтому. Уже не знаю, что и думать. Хочу записать, пока воспоминания свежи.       Мне снилось, что я иду по длинной дороге вдоль каньона. На кряже, выстроившись в рядок, на меня смотрело семейство огненных гекконов, они начали качаться и петь «Lonesome Valley», песню, которую знал Дэниел. Как для ящериц, у них получалось хорошо.       Потом вниз спрыгнул койот и пошёл со мной. Вообще, они мне очень нравятся. Да и против гекконов ничего не имею. Одна их вещей, которым мама меня научила, это то, как уживаться с ними. Койот немного помурлыкал, а потом спросил:       — Ты не переживаешь, что идёшь по этой дороге?       Я спросила, зачем мне переживать.       — Ты многое забыла, — сказал койот. Было непохоже, чтобы он пытался меня предупредить, просто удостоверялся, что я знаю, во что ввязываюсь. Но это сон, так что конечно же не знала. Я продолжала идти. Несколько раз мне казалось, что я что-то вижу — когти смерти, касадоры, яо-гаи, — вдали, но близко они не подходили.       На стенах каньона были рисунки, такие же, как у племён в Зайоне. Человеческие фигуры с совиными лицами. Идущая женщина с длинными косами. Флаг Старого Мира. Огонь и трещина в небе. Чёрные фигуры тянутся к небесам, их руки похожи на молнии.       Койот сказал:       — Эта дорога трудная, но всегда есть путь, по которому нужно пройти. — Он сказал это голосом Джошуа Грэхема. (Вспомнила кое-что. Когда я впервые встретила Джошуа, он сказал, что я не тот курьер, которого он ожидал. Значит, он думал, что придёт Улисс? Сеть, что связывает нас, тянется далеко в прошлое. Дальше, чем он знает).       Каньон закончился. Впереди показался город. Он выглядел мирно. Подумала, что направлялась сюда. Койот сказал:       — Ты иди вперёд. Я буду тут, если понадоблюсь. — Он ушёл и превратился в рисунок на скале.       В городе было много людей. Наверное, поселенцы. Некоторые были дикарями с татуировками как у Мёртвых Лошадей. Больше гекконов, но они носили маленькие шляпки и разговаривали с людьми так, будто сами живут тут же. Один стоял за небольшим прилавком, где продавал лапшу. Над шахматной доской, полностью сосредоточившись на игре, склонились мужчина и женщина. На женщине была форма НКР, мужчина был фрументарием, на нём был шлем в виде волчьей головы. Кажется, все здесь знали меня. Все меня приветствовали.       Купила у геккона лапши. А затем налетел ветер — немилосердный, торнадо или буря, или вообще все ветры мира сразу. Он сдувал всё. Стёр рисунки со скал, пронёсся над шахматной доской; все кричали, их уносило всё дальше и дальше в каньон. Но не меня.       Койот снова был тут как тут. Сказал:       — Я пытался предупредить тебя. Идём.       Я прошла за ним в домик, который не разрушило полностью. Внутри была моя мама. Перед ней стояли снадобья, она пестиком что-то вымешивала в ступке. Она делала лекарство для раненого мужчины, лежавшего на полу, завёрнутого во флаг. Я не смогла разобрать, что это был за флаг, или он всё время менялся, не помню.       Его начало корчить, будто он мучился от боли. Койот сел ему на ноги. Мама села на пол у его головы и начала вливать лекарство ему в глотку. Она сказала, что это Горечь.       Койот рассмеялся.       — Ты пытаешься отравить его?       — Не отравить, — ответила она. — Очистить.       Койот встал и начал рвать флаг на кусочки. Он увидел, как я смотрю, и сказал помочь, и я послушалась. Когда он был порван на полосы, койот принялся заматывать ими тело, бинтуя, как Горелого. И он был похож на Горелого — в Грэхема не превратился, но тот ветер местами содрал с него кожу. Выглядело болезненно.       Всё это время мама пела что-то себе под нос. Она начала заплетать волосы мужчины. Хотя косы у него уже были. Она взяла ту, что означала месть, и ту, что значила смерть, но она была такой спутанной, что нельзя было сказать, чья смерть или сколько их было. Она переплела их в одну, означавшую траур. Эту я знаю хорошо. А рядом, ближе к затылку, была такая же коса, как и у меня — курьер.       Мы с койотом закончили перебинтовывать его флагом.       — Только ты сможешь снять их все, — сказал койот.       Ветер становился всё громче, и я решила, что пора уходить. Звук ветра гармонировал с маминой песней.       — Когда?       — Не сейчас, — ответил он. А затем добавил: — Ты поймёшь, когда.       Мама посмотрела мне в глаза.       — Скорее улетай, — произнесла она, — и как можно дальше!       На нас обрушилась вода, как тот потоп, что пережил Ной, и я проснулась.       27.       Пора поставить точку.       Всё, чего я когда-то хотела — спокойная жизнь. Пара крышек на выпивку и чтоб было с кем делить постель. Битвы и политику я оставила другим.       Если то, что я принесла в Разлом пакет, который заставил боеголовки сдетонировать и привёл к таким разрушениям, правда, тогда я не только прокляла меченых и выпустила туннельщиков; тогда я являюсь причиной, по которой Легион до сих пор не пал. Потеряв Разлом, НКР не смогла нанести при дамбе Гувера ещё большее поражение.       Случайность или нет, за это стоит ответить.       Всё это водило нас и водило, пока не привело к тому, где мы сейчас. Я не единственная, у кого девять жизней, не единственная, кого берегли для лучших вещей. Всё возвращается на круги своя. Те, кто служат Легиону ненароком или не по своей воле, выживут, чтобы воспеть его падение.       Благодаря флагу Старого Мира, Улисса спасли роботы-медики. Он выжил и повёл нас к самому началу.       Джошуа Грэхем был крещён в огне, выжил и повёл Мёртвых Лошадей, разбил Белоногих. Знание, что он жив, по-прежнему гложет остатки души Цезаря.       Мне стреляли в голову. Я вернулась к жизни, и я изменю мир.       Я Энни из Скорбящих, из Косоплётов и из Народа Заката. Я освободила Зайон, присвоила сокровища Сьерра-Мадре, ходила по Большой Дыре и Разлому. Я несла разрушение, и я понесу мир.       Я спасу своё племя. Я заглажу вину. Я не позволю миру умереть снова.       Время пришло.