Memento mori

Все знают, что смерть неизбежна, но так как она не близка, то никто о ней не думает. Аристотель

      Деревенские дети просыпались вместе со взрослыми на заре, очень рано, когда не открывали глаз даже дворовые собаки, умаявшиеся лаять прошлым вечером. Старшие в семье запрыгивали на скрипучие повозки и ехали в город вместе с родителями, помогать зарабатывать и обучаться тому или иному делу, младшие оставались в деревне, помогали местным. Солнце только-только начинало подниматься, первые очнувшиеся ото сна птицы слетали с ветвей в поисках пищи своим птенцам и себе, некоторые уже затягивали звонкие трели, ласковый ветер со свистом проносился меж колосистых полей и стучал незакрытыми ставнями окон, а потом весело ускользал дальше, обгоняя повозки, везшие людей в город.       Гвенделин устало свешивала руку с кровати, касаясь тонкими пальцами старого дощатого пола, ей совсем не хотелось просыпаться. Вчера был насыщенный и тяжелый день, так что тело все еще неприятно ныло после трудной работы. Сквозняк игриво щекочет ступни Фенцель, весело ныряя под одеяло, и мурашками проходится по бледным лопаткам. К сожалению, солнце еще не успело перекинуть свои лучи через крыши домиков, а потому в комнате все еще было относительно темно, это баюкало, не давая полностью проснуться. Веки казались девушке поразительно тяжелыми. Поэтому она, не желая так быстро начинать новый день, переворачивается на бок, лицом к стене, накрывая голову подушкой и стараясь поместиться под коротким ветхим шерстяным платком.       Слышится неприятный писк петель открывающейся скрипучей двери, а потом уверенный жесткий топот, кто-то проходит внутрь комнаты и с силой распахивает окно и впуская больше холодного утреннего воздуха в помещение. До Гвенделин доносятся первые звуки утра, а ворвавшийся ветерок настойчиво зарывается ей в волосы невидимой рукой, своей прохладой напоминая Гвен о том, что сны закончились и настал новый день, беспощадно вытаскивавший ее в скучную и недружелюбную реальность. Фенцель сонно потянулась.       — Где ты была вчера вечером? — рассерженный строгий голос бабушки режет по ушам, он кажется Гвен слишком громким даже по сравнению с хлопком ставен и скрипом двери. Девушка осторожно выглядывает из-под подушки, натыкаясь мутным взглядом на расплывшуюся по подставке свечу, стоявшую на столике около окна, и начинает рассматривать большие капли воска, в попытке осознать смысл своего пробуждения, а также старательно вникая в суть вопроса.       — Работала… — это все, на что ее пока хватает. Голос хрипит спросонья.       — И где ж ты работала?! — бабушка повышает голос, заставляя Гвен зажмуриться от громкости. — Скотину ты загнала перед закатом, а вернулась уже после него! Думаешь, я не слышу, как ты шастаешь по ночам?! Отвечай сию секунду, где ты была, Гвенделин!       — Ох Боже… — зажимая уши подушкой, Фенцель поначалу даже хочет просто проигнорировать тираду фрау Айземанн, но потом решает не провоцировать бабку. — Помогала мельнику загружать мешки в телегу. Ему и жене нужны были лишние руки, пока сын поправляется.       Амелинда Айземанн тяжело и длинно вздыхает, хватая табуретку и громко опуская ее рядом с койкой Гвен. Выглядывать из-под подушки теперь было еще опаснее, Фенцель буквально чувствовала на себе этот жгучий недовольный бабушкин взгляд, которым она одаривала внучку каждый раз, когда та ей не угождала, только теперь причина злости женщины так просто не поддавалась пониманию Гвен. Вроде бы сделала хорошее дело, однако вернулась позже оговоренного, но при этом ей же уже девятнадцать, так что она имеет право возвращаться после заката. К тому же, ладно бы это был город с его пугающими темными переулками и толпами пьяных мужиков, бродящих как раз в такое время по ночным улицам, но в родной деревушке семью Фенцель знали все, тут некому причинить ей вреда.       — Чем вы недовольны, бабушка?..       — Чем я недовольна? Ты правда не понимаешь? — отняв руки от лица, Амелинда взглянула на выглянувшую внучку. — Гвенделин, сколько раз я тебе говорила, не таскать тяжести, не пачкать платья и не делать прочих подобных вещей? — удивительно спокойным тоном проговорила женщина.       — Я была в деревенском платье. Да и оно почти не испачкалось.       — Гвенделин, таскать мешки — мужская работа!       — Бабушка, в деревне нет понятия «мужская» и «женская» работа, здесь есть только понятие «свободные руки», — Фенцель нахмурилась.       — А еще в деревне люди в глаза не видели рукописей и стихов! — фрау Айземанн вскочила с места, с силой ударяя рукой по подоконнику, девушка вздрогнула от неожиданности, совсем просыпаясь, а после вовсе села на кровати, убирая подушку от лица.       — Да, но у них нет такой возможности…       — Вот именно! У нас дворянские корни, Гвенделин, моя дорогая, — снова сев, бабушка схватила Фенцель за руки. — Ты выйдешь замуж за какого-нибудь сына герцога или барона, ну или на худой конец за сына нашего городского кузнеца, ты должна сохранить в себе хрупкость и красоту, имея с ними в придачу мозги! Это ценнейшее наследство, к сожалению, которое я могу передать тебе.       — Это все слишком… невозможно, бабушка, вы ставите на меня слишком много.       — Ты должна, Гвенделин! У тебя замечательные данные, у меня остались красивые городские платья! Скоро мы переедем в город снова и тогда…       — Мне нравится здесь, — позволила себе оборвать ее девушка. — Да и куда мы денем скот? Его же нельзя перевезти в город.       — Скот пойдет на убой, мясо продадим. Приведем тебя в порядок на эти деньги. Гвенделин, ты не должна повторять ошибки матери! — тон снова стал приказным.       Несколько секунд скептически смотря на Амелинду, Фенцель не стала даже пытаться спорить с женщиной, так как знала, что это было абсолютно бесполезно. Вздохнув, Гвен потерла руками лицо, зачесывая взлохмаченные волосы назад, чтобы не лезли в нос и рот, а после молча принялась подниматься. Ей не нравились эти разговоры о замужестве и переезде, Марбург, безусловно, прекрасный город, однако Гвенделин нравился ее дом. Нравились поля, находившиеся под рукой, буквально за дверью, нравился чистый свежий воздух природы, пенье ранних птиц по утрам, пейзажи и шум пышной листвы. Деревня дышала жизнью и благодатью, а город, в сравнении с ней, был шумным, душным, пыльным и грязным местом, наполненным недовольными жизнью людьми, сплетнями и прочей мерзостью. Гвен приходилось некоторое время жить в городе в квартире бабушки над ее довольно-таки большой таверной, в которую фрау Айземанн каждый день, кроме седьмого, уезжала работать. И Фенцель там не понравилось. И она была уверена, что не понравится и сейчас.       Бабушка не спешит покидать комнаты, внимательно наблюдая за внучкой, осторожно расчесывавшей волосы у окна деревянным гребнем. Гвенделин явно не собирается продолжать этот разговор, просто свыкаясь с тем, что мнение фрау Айземанн не изменить и проще с ним смириться до поры до времени. Молча смотря на алую полосу на горизонте, что виднелся меж домишек, Фенцель дышала легким родным запахом деревни, успокаиваясь и гася в себе недовольство. Розоватые лучи солнца отчаянно тянулись к деревьям, облизывая мощные вековые стволы и скрываясь средь пышной зеленой кроны, минута, и свет поменялся и теперь мягко золотил высокую траву видневшихся полей. Послышался первый лай.       — Собаки проснулись… — прошептала девушка.       — Ладно, Гвенделин. Подумай еще над моими словами, — наказала Амелинда, все-таки направившись к двери.       — Да, бабушка…       Тяжело вздохнув, Фенцель принялась заплетать волосы.       Мать Гвен умерла от горячки, когда Гвен было восемь лет, уже тогда фрау Айземанн начинала претендовать на воспитание внучки, стараясь максимально отделить ту от горевавшего по жене отца. Через год, не выдержав давления Амелинды, Фридрих уехал во Францию, подарив перед отъездом последнюю остававшуюся у него вещь покойной жены — деревянный гребень с инициалами. Гвен было девять. На полгода фрау Айземанн забрала девочку в город, однако поняв, что так с оставленным хозяйством Фридриха справиться нельзя, Амелинда переехала вместе с Гвенделин в дом в пригороде. Поначалу, естественно, женщина хотела просто продать весь скот, однако потом увидела в этом плюсы и возможность снизить расходы в своей таверне, да и к тому же Айземанн подумала, что ребенку будет лучше расти на природе, нежели в пыли города.       Домашние обязанности они разделили поровну. Амелинда занималась домом и готовкой, а Гвенделин ухаживала за овцами и коровой. Какое-то время тут еще жила собака, но не так давно она заснула вечным сном, унося с собой последние воспоминания Гвенделин о мирной жизни семьи Фенцель. Бабушка, стоило девочке оказаться у нее под крылом, хотя, Гвен скорее бы сказала, что в когтистых лапах, начала активно заниматься воспитанием внучки, в первую очередь обучив ту читать и минимально писать, также особое внимание женщина уделяла манерам Гвенделин, желая выкорчевать из нее малейший деревенский акцент и повадки. Фрау Айземанн была правнучкой барона, все женщины, начиная с жены барона — прабабушки Амелинды, придавали большое значение минимальному образованию в семье, так как еще в те времена у семьи не было особых богатств и похвастать они могли разве что умением читать. С тех пор прошло уже много времени, земли того барона уже давно принадлежат другому дворянину, а Амелинда все лелеет надежду на возрождение ее рода, как рода дворянского. Однако дочь для фрау Айземанн стала главным разочарованием: Мари, вопреки запретам матери, вышла за простолюдина, единственным богатством которого была маленькая ферма в пригороде. Так что за Гвенделин женщина следила строже, чем за дочерью.       Гвен так или иначе любила бабушку. Все же, эта женщина ее вырастила, дала ей еду и одежду, научила читать. С фрау Айземанн невозможно было спорить, она была строга и упряма, не скупилась иногда дать подзатыльник непослушному ребенку, ругала за каждый промах, однако она не была плохой в глобальном смысле этого слова. Она верила, что даст Гвенделин счастье таким воспитанием, надеялась исправить ситуацию, в которой находился ее род, на деле Амелинде не нужны были ни деньги барона, ни деньги герцога, ни кого-либо еще, в каком-то смысле, ее цель можно было даже назвать благородной. Жаль только то, что она не умела спрашивать других о том, чего хотят они.       Гвенделин повязала на голову белый платок, поправляя одежду, и в последний раз взглянула в окно, устало выдыхая, солнце уже поднялось над домами, значит, самое время выгонять овец. Она спускается на первый этаж, слушая, как бухтит что-то бабушка под нос, накрывавшая на стол, Гвен старается особо не шуметь, зная, как раздражает Амелинду, когда девушка громко топает при ходьбе.       — Завтрак, — но незамеченной уйти не получается.       — Да я бы… и ягод поклевала… — Фенцель замирает на последней ступени, смотря на фрау Айземанн, уже облаченную в свое рабочее городское платье. — Уже уезжаете?..       — Работа не ждет, милая моя. Я не буду работать — ты не будешь есть. Благо, мне замуж уже не нужно, — отмахнулась та, заворачивая кусок хлеба в платок. — Девушка в твоем возрасте должна лучше питаться, держи. И кувшин возьми. Сама не выпьешь, хоть той озорной троице подашь.       — Спасибо, бабушка.       — Это платье тебе очень идет. Постарайся не запачкать его, — Гвенделин редко когда слышит смягченный тон голоса Амелинды, обычно женщина звучит так, будто готовится вести за собой армию в поход. Сейчас же фрау Айземанн выглядит даже заботливой и непривычно усталой, кажется, ей и самой не хочется ехать сегодня в город. Да и кто пожелает трястись полчаса на скрипучей повозке по пыльной дороге рано утром.       — Спасибо…       — Набери цветов в дом. Поставим букет на кухне.       — Хорошо, бабушка, — Гвенделин ласково улыбается женщине в ответ, поправляя выпавшие из прически непослушные светлые прядки волос.       — И Гвен, я не желаю тебе зла.       — Я понимаю. Не стоит беспокоиться, я помню о ваших словах, просто мне нужно больше о них подумать.       — Я надеюсь на тебя, милая, — и на мгновение приобняв Фенцель за плечи, бабушка подхватила свой кулек с едой, отправляясь к главной двери, когда как Гвен, проводив Амелинду взглядом, прошла к черному входу, выбираясь на свежий воздух.       Солнце стоит высоко. Сегодня жарко, даже овцы не особо двигаются, лишь иногда мерно перетекают стайками из тени в тень, ложатся в траву и там же ее и жуют. Среди длинных зеленых листьев мелькают маленькие желтые цветочки, иногда перемешиваясь с колокольчиками по краям поляны, а в левой части поля, ближе к лесу, растут белые цветки гроздями, они больше других нравились Гвенделин. Чистое небо распростерлось голубым полотном над деревенькой, изредка пригонял ветер одинокие облака, плывущие вдаль, по направлению к Марбургу. И глубина этого неба поражала воображение Фенцель, мечтавшей о чем-то загадочном и странном, сочинявшей сказку с сказкой. Есть ли конец у неба? Есть ли конец у земли, и как выглядит… ее конец жизни? Такие мысли немного пугают, но Гвен так любопытно, что она не отгоняет их, позволяя небесному своду проникать в ее сознание все глубже, маня душу к себе, заставляя волноваться и трепетать в хрупком девичьем теле, неслышно шепча о сказках, хранившихся за облаками.       Внезапный шорох спугивает ягненка. Шелест травы усиливается, стебли непроизвольно гнутся к земле, придавленные чужим телом. Овцы немного всполошились и сбежались в другую тень, бродя теперь недалеко от Гвен и двух высоченных дубов, которые Фенцель однажды окрестила, как врата в лес, в которые пройти могут только духи. Девушка, краем глаза заметив шевеление, напряглась и села, прислоняясь спиной к стволу дерева и щурясь на высокую траву.       — Сестрица Гвен! — но ее отвлекает знакомый детский голос, Гвенделин поднимает голову и видит бегущего через поле невысокого светлого мальчика, машущего ей букетом собранных ромашек. — Сестрица Гвен! — это прозвище когда-то перестало быть прозвищем, Фенцель действительно ощущала себя старшей сестрой этих ребят. Клаус спотыкается обо что-то в траве и падает с негромким визгом, снова спугивая овец, но быстро поднимается, звонко смеясь и потирая ушибленный локоть.       Гвен пусть многим не нравилась, но с многими умела находить общий язык. Нельзя сказать, что девушка была святой: упрямства и желания поспорить в ней было хоть отбавляй, сразу видно, что они с фрау Айземанн родственники, однако в целом ее можно было назвать милой. Милой Гвенделин оказывалась и на внешность: у нее были острые аккуратные черты лица, умеренно темные негустые ровные брови, молочная нежная кожа и тонкие спокойные губы, то и дело расползавшиеся в светлой улыбке. Волосы у Фенцель бледно-пшеничного цвета, такие же, как и у матери: густые и легко завивавшиеся на концах, однако они были ужасно непослушны и быстро росли. Гвен по нескольку раз в год приходилось их стричь, чтобы кончики не оказывались ниже лопаток: девушка не любила слишком длинные космы, это было, как минимум, неудобно. Но, пожалуй, главным достоинством Гвенделин являлись глаза, доставшиеся ей также от покойной матери, от отца ей осталась разве что пара веснушек на щеках, довольно часто просто не замечаемых. Глаза Фенцель были серо-голубого цвета, казавшиеся в ясную погоду и вовсе небесными, а в пасмурную — холодными и металлическими, и таили они за собой какую-то давнюю глубокую мудрость, жившую внутри и тщательно скрываемую мимолетными улыбками в дни сомнений и грусти. Этот взгляд теплой радости и неясной печали, пожалуй, и делал остальные черты лица Гвенделин такими выразительными, самое настоящее сокровище.       Ветер колыхнул подол темно-синего длинного платья, которое нравилось Амелинде, но не нравилось Гвен, хотя бы потому что само по себе было тяжелым, и еще потому что Фенцель не любила темные цвета. Гвенделин нахмурилась от жары, подставляя лицо ветру, и поправила длинные охровые рукава, борясь с желанием их закатать. Бабушка считала, что девушка не должна закатывать рукава платьев. Однако в этой одежде было до жути душно: длинная юбка, рукава до запястий, а под платьем еще и короткорукая белая рубаха, закрывавшая грудь до уголков ключиц, на талии у девушки располагался кожаный коричневый ремешок, и даже от него будто бы становилось теплее, пряжка так и вовсе была раскаленной.       — Бу-у-у!!! — внезапно из травы выпрыгивает Ханс, заставивший Фенцель вскрикнуть от неожиданности.       — Боже мой, зачем же так пугать!       — Прости! Он глупый! — подскакивает таки добежавший и вроде бы невредимый Клаус, протягивая Гвен букет ромашек. — Это тебе!       — Сам глупый! — темноволосый круглолицый мальчишка накинулся на друга, увалив его на траву и покатившись с ним вместе.       — Нас задержал старый мельник, прости, сегодня мы поздно, — самый вежливый и интеллигентный из них троих — Генрих. Мальчик, тщательно пытавшийся подражать брату, работавшему в городе и редко приезжавшему домой, однако, как рассказывал сам младший, брату его приходится общаться со многими достопочтенными гражданами, а потому он стал красиво говорить. Генрих хотел бы разговаривать также как старший брат и как сестрица Гвен.       Светловолосый голубоглазый лучик-Клаус снова выскочил из травы, плюхаясь Гвенделин на колени и звонко смеясь колокольчиком, чем заразил Фенцель, захихикавшую с ним в унисон.       — Ну и жарень! — выдохнул Ханс, сев по другую сторону от друзей рядом с Гвен. — Я запыхался, пока бежал сюда.       — Да ты червей по дороге собирал, какое там запыхался! Вот я запыхался! А ты дурак!       — Не обзывайтесь! Это не вежливо! — Генрих тряхнул рыжей кудрявой головой, сцепляя руки за спиной и выпрямляя спину, аки истинный герцог.       — И ты дурак! — смеется лишь громче Ханс.       — Хотите пить? — прервав зарождавшийся в игре спор, Гвен отняла от земли кувшин, благо совсем не нагревшийся в тени, и протянула его детям. — Первый пьет Ханс, потом Клаус, затем Генрих.       — Э-эй! Я хочу быть первым! Я ромашки принес.       — А Ханс первый прибежал, — рассудительно кивнула Фенцель.       — Справедливо.       — О чем сегодня будет сказка? — отдав кувшин Клаусу, Ханс более спокойно улегся в траву, беря в рот травинку, как делали взрослые в рабочие часы.       — Что, так сразу? — хихикнула Гвен.       — Мы такие уста-а-авшие, Сестрица Гвенделин! Мы хотим сказку про небесных ангелов! — хором затянула вся святая троица.       — Не стройте глазки, я и без этого расскажу! Про ангелов так про ангелов. На чем мы остановились в прошлый раз?       — Ангелы заключили сделку с духами земли, чтобы те не ели людей, — процитировал Генрих.       — О… Хм, — лицо Гвенделин приобрело задумчивый вид, а рука сама собой потянулась к губам: Фенцель закусила большой палец, размышляя. — Что ж… Земные духи согласились на сделку, запечатав свой мир от людских глаз среди деревьев, но иногда выходили из своего мира, чтобы посмотреть, как жили люди теперь, а порой вслушивались, ведь случалось и такое, что человек сам отчаянно зовет лесного духа. Люди боялись не таких, как они, но в то же время им было очень любопытно узнать, как живут те самые «другие». И духи приходили на зов, нарушая ангельский запрет, игрались с людьми, заманивали их в лесную чащу, в свой мир, откуда ангелы неба не могли просто так достать людей.       — Лесные духи плохие, — хмурится Ханс.       — Совсем нет. Они были любопытные и не могли ничего другого есть, кроме как людские души — все остальное было для них тошнотворно грязное. Поэтому они старались выживать с помощью хитрости, надеясь, что несмотря на запрет, небо смилуется над ними. Ангелы же переживали за детей земли, волновались, что духи истребят их всех, но пока не спускались, чтобы не выдать своего волнения. Однако потом, самый мудрый из них пришел на землю, чтобы вернуть баланс на место. Но в то время уже люди обозлились на всех, видя в каждом угрозу, искали признаки духов даже среди своих и много-много ошибались. Небо было в растерянности…