Оттенки

10.11.1987       Хлопок двери и снова тишина. Холодный ветер врывается в помещение, взъерошивает волосы, шуршит по углам не прогретого помещения. Ноябрь давно вступил в свои права, оставив и без того небогатую на растительность местность без единого желтого листа, но дождей так и не было. Было только хмурое небо, не пропускавшее ни один луч, да редкие ветра, которые обдували их жалкий дом с четырех сторон.       Эдди сидел на полу, перебирая бумаги. В комнате, которая пугала своей пустотой и даже некоторой аккуратностью, ему точно никто не мог помешать. Даже этот ветер. Он подносил к глазам старые, давно пожелтевшие от времени документы, пытаясь понять по корявому почерку, что же там написано. Но при слабом сумеречном свете это было тяжело. Стоило бы конечно включить электричество, но этого холодного белого света парень боялся, страшился того, что может проявиться вместе с ним. Уши его улавливали малейший шорох, случайный скрип половиц или внезапный крик поздней птицы, который мог донестись из полуоткрытого окна, но смысл этих звуков не доходил до мозга, пропадая где-то на полпути.       Снова хлопок двери. На сей раз сильнее предыдущего. Раздраженный, Эдди встал, сбросив с колен свои бумаги, пошел в прихожую, чтобы наконец ее захлопнуть. Похороны закончились всего полчаса назад, но создавалось ощущение, что кто-то еще заходит к ним, чтобы выразить свои притворные соболезнования или принести мелкую подачку в виде измятых купюр. Надо же. Когда мать умирала - не пришел никто.       Выругавшись, Глускин какое-то время еще ждал, думая, что старая дверь снова распахнется от сквозняка, но этого не произошло. Воцарилась тишина, вязкая и холодная, от которой темнеет в глазах, и в которой сложно шевелиться, будто она осязаема. От странного света, еле-еле пробивающегося сквозь давно не мытое окно, все предметы казались еще более грязными и мрачными, чем они есть на самом деле. Эти серые осенние сумерки захватили все, поглощая любое яркое пятно.       Вод ведь какая штука! Сегодня под землю ушел его мучитель, его ночной кошмар, но… Где эта радость, которая должна была за этим последовать? Где улыбка, которую его лицо забыло? Теперь он, Эдди, единственный владелец этой лачуги, может делать все, что только заблагорассудится, но… Чего-то не хватало.       Он снова вернулся к документам, которые обозначали его как наследника. Среди старых бумажек была даже короткое завещание его матери, отдающей ему свое единственное сокровище – швейную машинку. Она была нищей, но маленьким, Эдди этого не замечал, любя ее всем сердцем. Подумать только, ведь и в его жизни были счастливые годы…       Первая тяжелая капля ударила жестяную крышу. Неужели дождь наконец? За ней еще одна, и еще, и вот уже сплошная пелена холодного осеннего ливня отрезала его от последнего светлого часа.       Наступила ночь.       Спустя какое-то время, Эдди обнаружил себя сидящим за столом в своей комнате, пришивающим очередную ленту к нарядному свадебному платью, которое должно было быть готовым к завтрашнему дню. Дело не сложное, да и платят вроде неплохо… Единственная проблема, это маршрут. Заказчица отказалась прийти самостоятельно, сославшись на болезнь. Свадьба у нее еще только через месяц, но готовятся они заранее.       Такая красота... Совсем не подходит этому месту, которое было мрачным и грязным не только буквально, но и от тех эмоций и мыслей, что въелись в эти старые стены, пропитали все, и даже воздух. Может, именно поэтому даже такая прекрасная белизна темнела?       Света от старой люстры хватало, но глаза болели от напряжения. Сколько он уже сидит? Час? Два? Эдди не знал. Мыслями он был далеко. Там, где среди деревьев была неровная могила, вырытая наспех, и над которой был кое-как установлен деревянный крест. Он знал его наизусть. Каждую дыру, проеденную жуками, каждую неровность и потертость. И имя: Элен Глускин. ***       - Однажды и ты женишься, сынок.       - Когда? И на ком?       - Найди хорошую девушку, добрую и любящую…       - Прямо как ты?       - Ну, твой папа думает, что я такая…