Аварийный выдох

— С-стой, придурок!.. Олесь в очередной раз запнулся о кусок расползающегося под ногами после дождя асфальта, попытался ухватиться за призрачный силуэт ускользающего мужчины, но пальцы его схватили лишь пустоту. Ослабленное тело завалилось вперед, сердце сделало кульбит… — Блядь, стой, куда… куда мы?! Он даже не пытался подняться на ноги. Так и сидел на промерзшем асфальте, вытирая да ощупывая свежие царапины на белых ладонях. Незнакомец резко развернулся к нему, приблизился, глядя с недовольством в глубине белесых глаз. Грубые пальцы сжали тисками хрупкое плечо, пытаясь поставить неразумного мальчишку на ноги, но Батя твердо решил, что, не получив ответы, и с места не сдвинется, пусть он даже себе все яйца отморозит в этой грязевой луже. Глухо зарычав, мальчишка схватился за протянутую ладонь, повис всем телом, почти стягивая затрещавшую перчатку с холеной руки. — Куда ты меня ведешь?! — заорал Олесь и, отталкиваясь пятками от заполненных дождевой водой, щебенкой, песком и мелким мусором ям на асфальте, попытался отползти. — Увезу тебя из этого гадюшника, — бесстрастно и чуточку высокомерно произнес незнакомец, вскидывая подбородок. — Конечного пункта назначения у нас пока нет. Это хотел узнать? Мальчишка с такой силой сжал зубы, что заболела челюсть. Он грубо оттолкнул протянутую ладонь и рывком поднялся, отшатнувшись от придурошного психопата. Попятился, сжимая кулаки, с толикой страха замечая, как нехорошо сверкнули льдистые глаза мужчины. — Надеюсь, ты не собираешься бегать от меня? — вкрадчиво поинтересовался он, склонив голову к плечу. — Нет! — рявкнул в ответ Олесь и, будто вопреки своим словам, развернулся в обратную сторону, но, впрочем, соизволил пояснить: — Если я уезжаю, то хочу забрать свои вещи из дома, ясно тебе? И, с независимым видом шлепая промокшими насквозь кроссовками, он, гордо расправив плечи, поплелся по освещенной тусклыми безжизненными фонарями улице. За спиной сперва повисло тяжелое гнетущее молчание, за десяток секунд которого Батя даже подумал, что его преследователь решил или отстать от него или, по крайней мере, подождать снаружи вот прямо между этим покосившимся облупленным забором и унылым столбом, облепленным объявлениями, и он даже почувствовал нечто смутно напоминающее разочарование и какую-то тревогу, что придурок… что этот придурок, блядь, просто кинет его одного разбираться с проблемами, которые сам же ему и создал! Страшно представить, как теперь к нему будут относиться пацаны, когда он… он… — Эй, подожди-ка! — крикнул незнакомец, а потом в несколько быстрых широких шагов догнал его и поплелся следом. — Какие это вещи ты собрался с собой брать? — Не твое дело! — взвился Олесь, недовольно зыркнув на него из-под полуопущенных ресниц. — Ты же не говоришь мне, зачем я тебе нужен, вот и я не собираюсь ничего тебе рассказывать! Ты… Договорить он не успел. Крепкие пальцы просто сжались на его запястье, вынуждая остановиться. Мальчишка покорно замер, не смея поднимать глаза вверх. — Я забираю тебя с собой, потому что здесь ты не выживешь, — холодно пояснил мужчина, а потом пальцами свободной руки, затянутой в перчатку, коснулся шеи, на которой уже разномастными фиалками распускались букеты синяков. Олесь вздрогнул, испуганно всхлипнул, ожидая второго захода, но незнакомец всего-навсего приподнял его голову за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — А теперь ты расскажи мне, зачем мы идем к тебе домой?.. — прошептал белоглазый демон, наклоняясь низко-низко, так, что мальчишка на секунду подумал, что сейчас он его поцелует и тогда… — Куртка, — хрипло отозвался Олесь, не смея отвести взгляда от клубящегося безумия в угольных зрачках мужчины. — Папина куртка. Джинсовка. Тихий смешок сорвался с тонких обескровленных губ, острый розовый язык скользнул между белоснежных зубов, а потом… потом мальчишку просто отпустили, почти оттолкнули. — Идем, — согласно кивнул он, приглашающе взмахнув рукой, и склонился в шутовском галантном поклоне. Подозрительно косясь на это странное цирковое представление, мальчишка по широкой дуге обошел актера погорелого театра, который менял настроение как карнавальные картонные маски, и завернул в свой двор, почти на ощупь продвигаясь к подъезду, мысленно желая психованному преследователю провалиться в какой-нибудь открытый люк, но чтоб не насмерть, а так, в воспитательных целях. Выудив из кармана ключи, он с размаху приложил магнитный кружочек к домофону и шмыгнул в освещенный одной лишь слабой дешевой электрической лампочкой подъезд, пытаясь уловить в склепном безмолвии звук шагов, дыхание, шорох одежды, да хоть что-нибудь, доказывающее реальность ступающего по щербатым ступеням призрака. Подъем на свой третий этаж показался гонкой с тенью, скользящей по грязной штукатурке стен и заплесневелому потолку, и уже у самой двери с номером «33» Олесь осознал, что действительно бежал как от чумы, почему-то желая оторваться от преследователя, который, в отличие от самого мальчишки, что дышал загнанным зверем, будто совсем и не устал. Руки дрожали, ключ не желал попадать в замочную скважину, и Батя сильнее сжал его в руке, до боли, до красных полос на и без того изрезанных ладонях. — Чего ты там возишься? — насмешливо прошептал мужчина, засовывая руку в карман пальто и выуживая оттуда пачку импортных сигарет. — Неужто боишься?.. — Потеряйся, блядь! — шикнул в ответ Олесь, в тусклом освещении сумев разглядеть блеск в ледяных глазах и едкую улыбочку на тонких губах. Огонек зажженной сигареты… Замок наконец-то щелкнул, отпирая дверь в непроницаемую сырую темноту негостеприимной квартиры. Мальчишка кинул еще один беглый взгляд на пугающего до чертиков мужчину и, вдохнув пропитанный дымом и дорогим парфюмом подъездный воздух, шагнул во тьму. Нащупал выключатель на стене и поспешно щелкнул, разгоняя по коридору черные удлиненные тени, которыми любезно угощала их покачивающаяся на шнуре лампочка. — Неуютно, — изрек незванный гость, осматриваясь по сторонам. — Обои сам клеил? Олесь скрипнул зубами и решил вообще ничего не отвечать, направляясь прямиком в единственную спальню, чтобы забрать куртку и потом… потом, наверное, отправиться к чертовой матери из этого города туда, где будет не в пример лучше или хуже, но точно не так, как здесь. Педантично застеленный продавленный диван манил белизной выглядывающего из-под старого покрывала постельного белья, но на него мальчик старался даже не смотреть. Он распахнул дверцы скрипучего дореволюционного шифоньера, пошевелил немногочисленные вешалки со старыми школьными рубашками-пиджаками-штанами, доставая, наконец-то, из глубины этого потрепанного деревянного монстра заботливо завернутую в плотный пакет отцовскую джинсовку. — Всё, я готов, — буркнул Олесь, прижимая к себе единственное, что в этой квартире еще хранило в карманах и за подкладкой монетки, мятые трамвайные талончики и солнечные детские воспоминания. — Ну-ка, что там у тебя, — призрак, до того тенью скользящий по глушащим шаги коврам, придвинулся ближе, и почти насильно отобрал сверток. Батя, честно говоря, и сам не хотел смотреть. Он помнил тот день, когда папа вручил ему куртку именно так, завернутую в пакет, и сказал, что вот когда Олесь дорастет до нее… Возможно, и не помнил он того времени, нарисовав себе что-то идеальное и нереалистичное, а потом сам же и поверил в столь наглую ложь. Что-то вроде того бахвальства любовными похождениями перед пацанами, когда на самом-то деле никаких девок у него никогда не было. Может, потому он так и не дорос до этой куртки. История любит вранье, но вот призраки прошлого презирают его. Какой-то скрытой в старые одеяла, пледы и шали частью своей души Батя понимал, что натянуть на свое поганое тельце вещь отца — значит, опозорить его память. Но пришлому чужаку было все равно на душевные метания какого-то там пацана, потому он очень грубо вытряхнул джинсовку на колченогий табурет и поднял ее повыше, расправляя, демонстрируя во всей красе вызывающие яркие нашивки. — Она теплая… — рассеянно пробормотал мальчишка, ощупывая флисовую подкладку, наверняка заботливо вшитую матерью или кем-то еще любящим и ценящим. — Теплая, — с мягкой полуулыбкой прошелестел мужчина, с интересом рассматривая курточку. — Явно получше твоего грошового бомбера. Снимай давай убогую синтетическую ветошь и надевай уже это эхо девяностых. Задумчиво покосившись на свое отражение в зеркале, прикрепленном к ободранной дверце шкафа, Олесь прикусил губу, дабы не ляпнуть что-то совсем невразумительное. Действительно, чего это он. Отец давно мертв, пожран гнилой болезнью, а его куртка, в конце концов, всего лишь куртка. Еще раз осмотрев в зеркале свою тщедушную тушку, мальчишка медленно расстегнул змейку, скидывая с продрогших плеч дешевенький бомбер, и, грубо выхватив из рук так и не удосужившегося снять перчатки мужчины джинсовку, накинул ее на себя, погружаясь в сырой запах залежавшегося текстиля. — Доволен?.. — буркнул он, не поднимая глаз. На свое отражение смотреть не хотелось, в глаза демона смотреть не хотелось, на затертый до дыр ковер смотреть не хотелось, но опустить веки, окуная тем самым себя во тьму, лишая единственного лучика света в этом непроглядном мраке… — Доволен, — хохотнул мужчина, игриво щелкая его по носу. — Тебе идет. Олесь нахмурился, оскалился и наконец-то посмотрел в зеркало. Да, ему шло. И по плечам сидело почти идеально, и возраста немного прибавляло, но… — Я не похож на него, — позорно хриплым отчего-то голосом пробурчал он, проводя рукой по короткостриженной макушке. — Он был такой уверенный в себе, красивый, длинноволосый, а я… — Ну, ты и не должен быть его копией, — призрак скользнул ближе, поправил воротник, прошелся пальцами по ряду металлических пуговиц, коснулся лица, заставляя поднять голову и окунуться в омут бездонных голубых озер. — А теперь, если тебе больше нечего забирать из этой обшарпанной конуры, предлагаю отправиться в путь.

***

— Это… это что? — шепотом поинтересовался Олесь, останавливаясь в паре метров от спящего ржавого чудовища, некогда цвета «candy apple», а ныне же выгоревшего оранжево-болотного. Две прогнившие выхлопные трубы над кабиной полудохлого американского пикапа тускло отблескивали жалкими хромированными остатками былой роскоши. — Это, малыш, легендарный Dodge Lil Red Express! — восхищенно пояснил мужчина, всовывая ключик в дверцу и со скрежетом проворачивая. — Конечно, это не то, что ты ожидал увидеть, но, уверяю тебя, эта детка способна удивлять! Батя плотнее запахнул на себе треплемую ветрами куртку и шагнул к пугающему пикапу, с опаской осматривая безжалостно изъеденную ржавчиной морду с невесть зачем присобаченным кенгурятником. — Я удивлюсь, если он не развалится по дороге, — тихо пробурчал он, дергая на себя металлическую ручку. Действительно, не так представлял он транспорт смахивающего на мафиози пафосного извращенца. Такие, как он, в дорогом пальто и кожаных перчатках, мастерски владеющие ножом и пистолетом, должны, наверное, передвигаться на мерседесах S-класса с личным водителем, ну или хотя бы на каком-нибудь внедорожнике последней модели, но явно не на старом пикапе как у какого-нибудь пьянчуги-реднека из Техаса. — Понимаю, сейчас может быть немного неудобно, я бы и сам с радостью поменял этот раритет на что-то более комфортное и вместительное, но, понимаешь ли, в дороге мне было несколько не до того… — принялся болтать мужчина, поворачивая ключ в замке зажигания. — Я, вообще-то, не большой любитель длительных путешествий, но, увы, моя работа часто связана именно с такими вот выездами, и на этот раз судьба свела меня с тобой, мальчик… — Почему? — перебил его Олесь, засовывая руки в карманы отцовской джинсовки, пытаясь хоть куда-то деть нервную дрожь да предательские мыслишки о малодушном побеге. — Почему я?.. Этот вопрос его мучил с самой первой встречи, с подаренного взгляда, который мальчишка поймал на себе, с того странного комплимента форме черепа, который никто в здравом рассудке никому бы не отвесил, пусть даже это тысячу раз окажется правдой… — А ты не рад? — солнечно улыбнулся мужчина, выезжая с парковки единственного на весь район супермаркета. — А должен? Впрочем, если бы он ответил что-то в духе самоуверенного «ну разумеется» или, например, без утайки объяснился для разнообразия, Олесь был бы удовлетворен и спокоен. Наверное, попытался бы найти какие-то разумные доводы или же, наоборот, накрутил себя еще сильнее, но голубоглазый демон, удерживая одной рукой выскальзывающий руль, повернулся к мальчишке, потянулся свободной рукой и вдруг с такой силой дернул его к себе за воротник затрещавшей куртки, что Батя почти вскрикнул, испуганный такой внезапной вспышкой гнева. — А почему не должен? — охрипшим замогильным рычанием полюбопытствовал мужчина, не глядя на проносящееся под колесами ухабистое дорожное полотно. — Боишься, что я остановлю машину, затащу тебя в лесополосу, поимею, придушу и утоплю труп в болоте?.. Мальчишка злобно оскалился, рванулся назад всем телом, а потом почти прокричал, напрочь забывая, что они в салоне несущегося по трассе пикапа и вообще-то на волоске от смерти. — У тебя было достаточно времени, чтобы осуществить это, поэтому нет, я тебя… я тебя не боюсь! Мужчина озадачено замер, задумчиво свел брови к переносице, а потом вдруг просиял такой искренней и теплой улыбкой, будто ему сделали самый желанный и долгожданный комплимент. — Не боишься? — ласково мурлыкнул он, разжимая пальцы и возвращая руку на руль. На тонких обескровленных губах по-прежнему гуляла та самая жуткая улыбочка психически неуравновешенного человека. — А если я буду… ну, вести себя странно? Батя огладил свой воротник, ощупывая целостность джинсы, пытаясь оттянуть время до момента, когда нужно будет дать ответ. Он на самом деле не знал, что сказать, потому что дурачком никогда не был и прекрасно понимал, что его безымянный безумец очень и очень… нехороший, мягко говоря, парень. От него буквально разило преступлением и безнаказанностью, но, как ни странно, не проблемами. Почему-то Олесю казалось, что с ним ничего плохого не случится, что демон, обернувшись ядовитой гадюкой, сумеет каким-то образом так изогнуться, что избежит любых неприятностей, ведь он взрослый, опытный, сильный и искусно владеет оружием. — Мальчик?.. — Посмотрим, — хрипло отозвался Олесь, всматриваясь в проносящиеся за окном пейзажи. — Ты… куда ты меня везешь? Их тарахтящий, как консервная банка, привязанная хулиганами к хвосту собаки, пикап как раз пересек маленький хлипкий мостик и с запредельной для такой кучи спаянного металлолома скоростью пронесся по усеянной ямами дороге. — О, не переживай, тебе понравится наше маленькое путешествие! — радостно воскликнул мужчина, пальцами зачесывая назад чуть растрепавшиеся волосы. — Ты, я полагаю, никуда из своего заплеванного городка и не выезжал? Олесь хотел было окрыситься, ляпнуть что-то невразумительное, но вообще-то крыть ему было нечем. Он действительно всю жизнь дальше своего района и не пытался высовываться. — Я покажу тебе весь мир! — уверенно заявил безумец, широким жестом отведя руку в сторону, будто пикап и был тем самым миром. — Знаешь, какие потрясающие закаты в Калифорнии?.. Он все трепался и трепался, порой надолго отвлекался от дороги, с интересом рассматривая мальчишку, тянулся ладонью к его голове, касаясь то щек, то шеи, то затылка, ласково кончиками пальцев гладил стриженую макушку, щелкал по носу, как какого-нибудь неразумного ребенка. А Олесь терпел. Терпел и ждал, пока он заткнется, чтобы спросить наконец-то… — Как тебя зовут? — О, мальчик! — мужчина растянул губы в удовлетворенной кошачьей улыбке, заруливая на парковку у супермаркета. — Меня зовут Ларс. Это имя, которым меня одарила бабка. Она была самую малость сумасшедшая, но я по-своему любил ее. Кстати, я покажу тебе ее руку… Олесь, до самого последнего слова вслушивающийся и послушно кивающий, перекатывая на языке странное, едкое и до пугающей тонкости идеально подходящее ядовитому мужчине имя, вздрогнул и едва не подскочил от неожиданности. — Ч-что? Рука? — Ну, да, всего лишь рука, — самую малость смущенно ответил Ларс, вытаскивая ключи из замка зажигания. — Бабка умерла под колесами локомотива, ей отрезало некоторые части ее старческого тела, и в морге мне разрешили забрать никому уже не нужную руку. А я, знаешь ли, отношусь к таким вещам осторожно и с интересом. Ну таскают же люди на счастье кроличьи лапки, так почему бы мне не взять себе на удачу руку ведьмы? — Господи… — ошарашено прошептал Олесь, выбираясь из салона. — Просто ебанутый!.. — А знаешь ли, как тяжело было привести ее в божеский вид? Нужно было выварить, очистить от мяса, потом еще полдня вываривать кость, проволоками скреплять расползающиеся суставы… — Заткнись, меня сейчас стошнит! — рявкнул Батя, обхватывая себя руками за плечи. Ему не было холодно — Ларс уговорил (заставил) надеть под джинсовку толстовку, но от слов безумца по коже будто заскользили чьи-то морозные пальцы. — Как скажешь, — лучезарно улыбнулся мужчина, а потом коротко отрывисто скомандовал уже перед самым входом в супермаркет: — Капюшон натяни… — Глаз себе на жопу натяни! — огрызнулся Олесь, но все же надел капюшон, уже чувствуя нехорошее… что-то, крадущееся за ними во тьме. Они шагнули в ослепительно светлое помещение придорожного минимаркета с единственной дохлой кассой и полудохлой кассиршей, а еще быдловатым охранником, который наверняка, если верить воровским наколкам на узловатых смуглых пальцах, неоднократно сидел. — Идем, — Ларс подтолкнул мальчика в спину к отделу с хлебобулочными изделиями, заставляя пройти мимо косящего на один глаз охранника. Невесть откуда взялась синяя пластиковая корзина в его перчаточных руках, а потом Олесь только и успевал, что кидаться за ним из отдела в отдел, наблюдая, как к их покупкам присоединяются все новые и новые продукты. — Деньги пока что ограничены, так что беру только самое необходимое… В число «самого необходимого» каким-то образом попал сыр с плесенью, упаковка баструмы и маленькая бутылка какого-то сорокоградусного, стоимость которого была соизмерима с суммой всех действительно нужных продуктов, которые, впрочем, тоже были не в самой низкой ценовой категории. — И чем же ты зарабатываешь? — покручивая в руках «Сникерс», поинтересовался Олесь. — Да разным промышляю, — беззаботно отмахнулся Ларс, кидая в корзину еще и пачку галетного печенья. — Но, к сожалению, пока не выберемся отсюда, я не смогу пользоваться картой… Звучало странно с самого первого слова до самого последнего. Обычно люди, которые зарабатывают на жизнь честным или не совсем честным трудом, отвечают коротко и конкретно, а тут зацепиться за что-то было невозможно. Если так подумать, Батя не знал про этого человека ничего, кроме его имени, да и то могло оказаться фальшивкой. — Выберемся откуда? — переспросил он ненавязчиво, положив «Сникерс» на место. — Оттуда, где плохо, туда, где хорошо, — отозвался Ларс, а потом кинул парочку шоколадных батончиков в корзину к остальным продуктам, мягко улыбнувшись. — Не бойся, мальчик, и ничему не удивляйся. Он игриво подмигнул и направился к кассе. Ничему не удивляться?.. Олесь задумчиво наблюдал, как мужчина выгружает товары на ленту, потом забрасывает в пакет хлеб, колбасу, сыр, масло, питьевые йогурты, несколько упаковок лапши быстрого приготовления, пачку печенья, пару бутылок воды, булочку с заварным кремом и ненавистным изюмом, потом просит кассиршу достать еще сигареты, морщится, услышав про скудный ассортимент… Никакой баструмы, никакого сыра, никакого алкоголя, никаких «Сникерсов». Батя понял всё. Он честно старался не паниковать, вести себя как обычно, но кожа на слишком нежных щеках уже стала пунцовой от волнения и стыда, руки принялись бесконтрольно теребить криво пришитые нашивки, и всю эту бестолковую возню, конечно же, заметил приглядывающийся к ним быдловатый охранник. Ларс сгреб сдачу, подхватил набитый до отказа пакет и, пожелав хмурой кассирше хорошей смены, направился к автоматическим дверям… — Молодые люди, прошу прощения! — раздался хриплый, прокуренный голос мужичка в потрепанной синей форме. — Не могли бы вы показать, что в карманах? Олесь мельком взглянул в лицо Ларса, замечая расцветающую на губах опасную предвкушающую улыбку, а потом… потом эмоции пронеслись калейдоскопом, радость сменил гнев, гнев сменило веселье, а веселье — равнодушие. — Разумеется, — непроницаемым голосом отозвался мужчина, медленно поворачиваясь к охраннику. — Только давайте не будем пугать мальчика? Пройдемте в комнату охраны, а он пока прогреет машину… Рука в черной перчатке змеей скользнула в карман, выудила оттуда звякнувшие ключи. — Понял? Иди в машину, — сверкнул глазами демон, и Олесю на мгновение показалось, что радужки его льдистых глаз потемнели. Он послушно взял ключи, подхватил тяжеленный пакет, который мужчина держал так, будто вовсе не чувствовал веса, и попятился к дверям, наблюдая, как Ларс идет куда-то в сторону неприметной двери служебного помещения в сопровождении охранника. Когда дверь за их спинами захлопнулась, он почти бегом выскочил из супермаркета и кинулся к пикапу. Ключи в предательски дрожащих руках все никак не хотели попадать в замок, буйная фантазия рисовала, как вот сейчас приедет полиция, как вскроется явно криминальное прошлое и настоящее безумного мужчины, и самого Олеся приплетут как соучастника… Он мог бы перебраться на водительское сиденье, завести двигатель и рвануть прочь, оставляя позади и Ларса, и все остальное, но вместо этого он сидел, пришпиленный к красному кожаному сиденью, с тревогой вглядываясь в стеклянные двери супермаркета, прислушиваясь, не едет ли где полицейская машина. Единственный фонарь гудел, мигал, вонял старостью и сыростью, хрустел сухим электрическим свежим снегом и вдруг погас, погружая парковку в липкую удушливую тьму. Звезды показались неестественно яркими, застывший в космосе острозубый полумесяц заботливо освещал окружающую действительность, очерчивая силуэты потускневших деревьев и жидких кустарников. Мимо на сумасшедшей скорости пронеслась груженая фура. Пикап качнуло от движения воздуха, отвлекая Олеся от созерцания автоматических дверей супермаркета, а когда он снова вернулся к своему тревожному наблюдению, сгусток черноты с поблескивающими во мраке глазами уже отделился от неестественно яркого пространства и беззаботной походкой пересек парковку. — Готово, — ласково прошептал Ларс, запрыгивая на пассажирское сиденье. Выудил из кармана шоколадный батончик и кинул его на колени мальчишки. — Ешь, нам нужно перебраться до рассвета… Он снова запустил руку в бездонный карман, достал ворованные продукты, а потом, игнорируя шокированный взгляд Олеся, просто завел двигатель и неторопливо вырулил на трассу. Ехали в полном молчании до самой полуночи, но так было даже лучше. Слишком много вопросов было в голове у мальчишки, чтобы как-то здраво сейчас мыслить, а спрашивать что-то, не оформившееся в слова, которые гарантированно не спровоцируют вспышку холодной ярости, было бы слишком глупо и неосмотрительно даже для него. — Когда всё, что у тебя останется, — это твои воспоминания, бриллианты и жемчуг… — Что? — Батя сонно заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд на расползающемся перед глазами тусклом образе Ларса. — Какой жемчуг?.. — Я буду плыть в Сент-Люсию на океанском бризе в компании луны и моих шрамов… — продолжил то ли напевать, то ли просто декламировать мужчина, напрочь игнорируя вопрос. Олесь, отталкиваясь руками от сиденья, приподнялся, сел удобнее, жмурясь от боли в затекшей шее и спине. Он и не заметил, когда успел уснуть, но проспал, если верить часам на приборной панели, недолго. Часик подремал, а ощущение такое, будто его били поперек хребта. — В своей спальне ты держишь железную клетку с черной птицей, которая поет песню о свободе… — промурлыкал Ларс, вжимая педаль газа в пол. Пикап мчался по идеально ровному дорожному полотну с такой скоростью, будто водитель был уверен, что впереди нет ни ям, ни поворотов, ни чего-то еще. — Потому что истинное предназначение рабов в том, чтобы петь самые печальные песни… — Прекрати! — не выдержал Олесь, поворачиваясь к мужчине всем корпусом. — Что это за глупости?! — Песня*, малыш, — улыбнулся Ларс своей загадочной многозначительной улыбкой, которая всегда знаменовала неприятности. — Вернее, перевод. Ты же наверняка не знаешь ни слова по-английски. — Я, по-твоему, совсем отсталый? — обиженно фыркнул Батя, отворачиваясь к окну. — Дурацкая песня. И петь ты не умеешь. Ларс только рассмеялся на это, прекрасно зная, что и песня красивая, даже в переводе белым стихом, и голос у него завораживающий. — И вообще, если ты не заметил, такие песни вышли из моды, — фыркнул мальчик, понимая, что должен остановиться, заткнуть свой рот от греха подальше и молча пялиться в окно, покорно дожидаясь момента, когда псих наконец-то соизволит доехать до пункта назначения или куда он там собирался, но непонятная тревога рвалась наружу. Хотелось отомстить хоть чем-нибудь. Хотелось поговорить. — О, милый мой, много вещей вышло из моды. Например, любовь, верность, честь, но это же еще не означает, что нам запрещено быть старомодными? — О какой такой любви ты говоришь? — взвился Олесь, зыркая на Ларса горящими от гнева глазами. — А про верность и честь ты не расслышал? — насмешливо ухмыльнулся мужчина, еще сильнее давя на газ. — Брось, мальчик, не разочаровывай меня своими речами о моде. Мода — это бизнес, а тот, кто старается следовать ее тенденциям — просто овца, которую направляет в нужные ворота обученная бордер-колли. Олесь на этот раз замолчал, мысленно согласившись с ним. Он и спорил-то только из вредности, на самом деле считая, что современная музыка — дерьмо полнейшее, но под пивко сойдет. — К сожалению, у меня сломалась магнитола, а то я бы с удовольствием поставил бы тебе диск с чудесными песнями одной прекрасной дарк-вейв группы. Deine Lakaien называются. Знаешь, дарк-вейв — вообще такой стиль интересный… Есть даже ответвление немецкое и называется оно «Новое немецкое искусство…» — Смерти, — закончил за него Батя, нервно заламывая пальцы. — Да-да, я знаю. — Знаешь? — с интересом покосился на него Ларс, отвлекаясь от дороги. — Интересно, и откуда же? — От отца, — раздраженно буркнул парень, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в проносящейся мимо непроглядной ночной глуши. — Ты же сказал, что он умер, когда ты был совсем маленький, — удивленно переспросил мужчина, начиная притормаживать, пока скорость не упала до отметки в десять километров в час. Олесь не очень хотел вспоминать родителей. Перед глазами до сих пор стояло папино лицо, а потом… потом гроб в окружении скудных искусственных цветов, батюшка, замогильным голосом читающий молитвы, полупустой зал, молчаливые дружки отца, фотография с черной ленточкой и четкое осознание, что он теперь сирота. — Да, мне было восемь, когда его не стало, но… Договорить он не успел, машина вдруг дернулась, качнулась в сторону и резко остановилась. — Отлично, — устало выдохнул Ларс. — Опять сдох. Ну вот, на небольших оборотах… Он что-то бубнил и бубнил, выбираясь из машины, а Олесь сидел, прикованный к сиденью, и пялился в окно, где из-за горизонта медленно проклевывался первый росточек занимающегося рассвета. Небо светлело где-то там, на востоке, а его сияние распространялось всюду. В пути это было не заметно, но, стоило выбраться из салона наружу, в промозглую сырость, ступая по прелой осенней листве, невесть откуда нанесенной на грунтовую дорогу посреди заброшенных полей, как сразу открылось все величие туманного дорассветного утра. Ларс, подняв капот пикапа, возился там с чем-то, держа в зубах фонарик. Выглядело бы забавно, все-таки представительный дядька в дорогом пальто и с пижонскими замашками, рассовывающий по карманам алкоголь и баструму, если бы такая нехарактерная ему спешка не вгоняла в приклеенного к нему мальчишку почти священный ужас. Олесь не знал, от чего они бегут, но был уверен, что бежать нужно быстро. — Рассвет, Ларс, — зябко кутаясь в отцовскую куртку, сипло прошептал мальчик, поглядывая на стремительно светлеющее небо. — Почти всё, — объявил мужчина, что-то там подкручивая. — Приедем, кинем это корыто в озеро и возьмем что-то получше. Я, конечно, люблю вещи с историей, но не когда они ставят под угрозу исход дела. Отлично, в озеро. Значит, машина в угоне. — Опусти прозрачный полог отходящего царя. На вершинах колких елок занимается заря… — тихонько промурлыкал Ларс, с грохотом захлопнув капот. — Что? Какой царь? — Батя нахмурился, наблюдая, как с утопающего в розовом тумане поля взлетела одинокая птица. — Царя Серебряного века, мой мальчик! — удовлетворенно прошептал белоглазый демон, вскользь касаясь ледяными, затянутыми в черные перчатки пальцами юношеского плеча. — Это Блок. Александр Александрович Блок. Слыхал про такого? Олесь скривился, ускользнул от навязчивых объятий, поспешив забраться в салон. Но медовый голос достиг его и там, заполняя своей вибрацией небольшое пространство, отражаясь от стекол невидимыми звонкими лучиками: — Надеюсь, что ты помнишь хоть что-нибудь из школьной программы, и твое молчание — лишь высокомерная насмешка надо мной, мол, старый дурак совсем меня за неуча принимает, не так ли?.. В голосе Ларса было столько яда, что уязвленный Олесь, может, и хотел бы что-то ответить, но возмущенные крики застряли где-то в передавленной фантомными пальцами глотке да там и сгинули. — В таком случае я тебя обрадую, мой драгоценный цветочек! Блок — мой самый любимый поэт двадцатого века, а значит, теперь тебе придется выслушивать эти стихи до самого последнего вздоха. Моего или твоего. Тут уже Батя смолчать не мог. Все стало слишком неоднозначно и неправильно. Жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов за один неполный день, и казалось, что всё то, что происходило последние восемнадцать с лишним лет, было всего лишь глупой выдумкой какого-то пьяного сказочника, а вот это всё — настоящее. И ржавый пикап цвета candy apple, и отцовская джинсовка, и безлюдное поле где-то на границе между миром живых и миром мертвых, да и сам проклятый ублюдок, который так сладко пел, что у Олеся речь отнималась от страха и… предвкушения. Предвкушения… Господи, какой же он идиот! — Что всё это значит? До какого еще… последнего, блять, вздоха?! — зашипел мальчишка, пальцами комкая край толстовки. — Я не собираюсь становиться твоей собственностью! Я просто… просто… — Да-да, ты «просто», — хмыкнул Ларс, прикрывая глаза ресницами. Пикап, бренча всеми своими прикрученными запчастями, медленно тронулся с места, нырнул прямо в замшелый мрак балки, а дальше принялся взбираться по склону. Высокая трава гладила днище сухими пальцами, путалась в колесах, а перед лобовым стеклом, подобно трепещущим снежинкам, металась разбуженная рассветом мошкара. — Знаешь притчу о льве и лисице? — тихо и как-то слишком задумчиво поинтересовался мужчина, глядя прямо перед собой. — Нет! — отрезал Олесь, испуганный мрачными нотками в обычно беззаботном, пусть и зловещем голосе. — Нет и слышать не хочу! К его удивлению, Ларс не стал рассказывать притчу. Помолчал с минуту, размышляя о чем-то своем, а потом кинул беглый взгляд на сжавшегося в компактный клубочек мальчишку и согласно покивал: — Да, не стоит тебе вообще ее знать. __________________________________________ * Песня, которую пел Ларс Brendan Perry - Medusa